Виктор Сухоруков — народный артист России, лауреат многочисленных театральных и кинопремий, актёр редкого масштаба и темперамента. 10 ноября ему исполнилось 75 лет. В день его юбилея редакция «Театрала» публикует архивное интервью, в котором артист называет свои слагаемые счастья. Получился целый список, все пункты которого занимает… работа.
1. Пройти сквозь мучительные репетиции
– Первый раз в жизни я репетировал одновременно два больших спектакля – «Старшего сына» (по пьесе Володина) и «Р.Р.Р.» (по Достоевскому). Вся квартира была завалена листами, диктофонными записями ролей. Я путался, сбивался, не спал ночами, злился на себя. У меня была жуткая паника. Мне казалось, что все – начинаются какие-то атеросклерозы, альцгеймеры… Казалось, что на мою творческую жизнь не хватает сил, энергии, даже чувствовалось, что кровообращение замедляется. Много себе напридумывал. Не то чтобы я с ума схожу. Нет. Просто одновременно думать о разных людях мне, оказывается, не свойственно. Это мука для меня.
И вдруг наступил период, когда мучения отступили. Я вдруг почувствовал десертный, сладчайший вкус этого процесса, вспомнил Эфроса и подумал: «Боже мой, вот почему он назвал свою книгу «Репетиция – любовь моя». Раньше я бы сказал: «Тоже мне, нашел любовь: в муках, исканиях, метаниях. В этой «кухне» с отбросами и очистками!» А вот теперь я понимаю, насколько это уникальный, «фантазирующий» процесс. Когда берусь репетировать, ставлю себе задачу: чтобы каждый день был некий результат. А уж когда что-то получается или изобретается, так и хочется за Пушкиным кричать: «Ай да сукин сын!»
2. Найти путь к зрителю
– Никогда не «вживаюсь в роль», но погружаюсь в историю. У меня даже термин есть свой – «сюжет роли». Может, у Станиславского или того же Вахтангова, Мейерхольда это как-то по-другому называется – в институте мне не преподали. Когда я получаю роль, то вторгаюсь в этот «сюжет» и начинаю в нем существовать, выстраивать себя так, чтобы мой герой был интересен. Не нравился, а именно был интересен зрителям. Моя главная задача – удержать внимание, втянуть в орбиту своего «безобразия» на сцене или на экране. И эти логические лабиринты настолько увлекательны, что не могу вам передать.
3. Забыть о кино
– Избалован и качеством, и масштабом кинематографа, а потому все реже и реже снимаюсь в кино. Действую избирательно. Это не каприз, не блажь, не дурь. Избирательность возникает только от избытка, от сытости, а еще от чрезмерной самонадеянности. Это все присутстсвует во мне, не скрою. Сейчас у меня есть выбор. А когда его не будет, сам приду и поклонюсь. И буду клянчить.
Я понимаю, что судьба может вдруг опрокинуться – и «свет погаснет». Но в этой темноте я не буду сидеть и ждать. Я буду шарить руками, ногами, я разобью лоб, но выйду на свет божий, чтобы быть полезным, чтобы трудиться и не остаться опять в идиотском положении.
4. Не сидеть сложа руки
– Я удивляюсь, когда артисты, засидевшиеся в репертуарных театрах, жалуются, что у них нет ролей, нет работы. Они паникуют, страдают, пьют. А вы постучитесь! Это не унижение и не падение – прийти и сказать: «Дайте роль! Дайте попробовать!» Напомните о себе. Предложите себя. В этом нет ничего плохого, тем более если интересен спектакль, проект. А когда совсем жить не на что, то и церемониться не надо. Идите и просите. Не буду за всю Россию говорить, а уж в Москве-то сам бог велел не сидеть сложа руки. И если актер сдается, значит, он либо ленив, либо болен, либо, извините, бездарен (правда, не каждый готов себе в этом признаться).
5. Не жаловаться на судьбу
– Наверное, так бывает: пришел молодой актер в театр, и театр его приютил, пригрел, возвысил ролями. Конечно, прикипаешь к одному месту. Расставаться очень трудно. У меня же так было в Петербурге, когда я работал в Театре комедии. Вдруг мне устроили «порку» и погнали по статье. Я стоял, как на Голгофе: и умереть не мог, и жить не было сил. Не знал, что делать. К Товстоногову в БДТ – вакансий нет, к Агамирзяну в Театр Комиссаржевской – так тот даже на порог не пустил. Корогодский заговорил со мной о какой-то «репутации пьяницы» – и я его послал. В результате очень тяжело мне пришлось. Когда ты в своем доме вдруг не нужен – это страшно. Выкинуло меня через борт, и я понял: а продолжения-то хочется. Но, какое оно будет, никто не знает: сплошной шторм вокруг. Если тебя благополучно выносит на берег, как в «Сказке о царе Салтане», конечно, можно рассуждать, что и театр не нужен, и свободное плавание – это здорово. Нет. Не у каждого, не везде и не всегда. Не у всех такая счастливая судьба, как у Олега Меньшикова.
6. Бороться за себя
– Всюду жизнь – и внутри государственного репертуарного театра, и вне его. Просто наступили времена, когда мне заявляют: борись за себя. Раньше было больше творчества, но и ограничений больше. А сегодня ты свободен – иди выбирай, трудись. Но это такая ответственность, и страх, и неизведанность. Ты не знаешь: а получится ли, а понадобишься ли, а заметят ли? Я могу горы свернуть, но это никому не будет нужно. Или будет неинтересно. Все равно в театре cуществует вкусовщина, круговая порука, «кумовство». И элемент симпатии, когда один нравится, даже если работает отвратительно, а другой нет. Есть же такое понятие – «ну, не люблю я его». И ничего с этим не поделаешь.
7. Найти своего режиссера
– Не знаю почему, но Юрий Еремин обделен вниманием критики и наградных церемоний. Хотя я считаю его выдающимся режиссером, и работать с ним одно удовольствие. Он из тех редких людей, кто думает обо всем! В последней премьере «Р.Р.Р.» (по «Преступлению и наказанию») все сочинил сам: и костюмы, и декорации, и музыкальное оформление, и сценографию, и режиссерскую концепцию – все один Еремин. Не потому, что он жаден, не потому, что никому не доверяет. Он созрел для того, чтобы все из себя «вытащить» и оставить на сцене Театра Моссовета. Даже заболел после премьеры, в санаторий поехал. Потому что все внутри у него клокочет.
Его же обвиняют в том, что он многостаночник. Да, ему хочется пульсировать, ему хочется жить одновременнно и в лете, и в зиме, и в весне, и в осени. Что в этом плохого? Другое дело, что он тот режиссер, за которым надо идти, которому надо подчиняться. Самое главное – вместе с ним выращивать свою роль. А еще я благодарен Юрию Ивановичу и кланяюсь до земли за роль царя Федора (спектакль «Царство отца и сына»). Это не то, что моя творческая радость – это моя творческая победа. Я дорожу ею, как мать дорожит своим ребенком.
8. Оставаться свободным
– Конечено, я очень много списываю на судьбу, на случай. Много чудес произошло со мной в театральной жизни. И особенно в кинематографической. Мне теперь кажется, что Господь приходит к каждому из нас в обличии людей, но только мы этого не знаем. Он приходит и помогает. Я одно время долго – это даже выглядело как кликушество – говорил о своем темном периоде: и о пьянках, и об одиночестве. И всегда подчеркивал: вот я пережил, вот я поднялся. Да не я – люди помогли, Бог помог через людей. Без них я бы ничего не смог.
9. Не сомневаться в себе
– Свою театральную «житуху» я начинал перед очами Петра Фоменко. В 1978 году его назначили главным режиссером Театра комедии в Ленинграде, а я заканчивал ГИТИС. Он увидел меня в отрывке из спектакля «Прикосновение» и телеграммой пригласил на главную роль в «Добро, ладно, хорошо» по произведениям Василия Белова. Мне 26 лет, а он зовет на роль 70-летнего старика Егорыча. Можно сказать, что первые свои театральные слова, как семечки, я клевал из ладоней Фоменко. Он-то как раз научил меня не сомнениям, а бесстыдству. Он не говорил «будь хамом». Нет. Он так строил мои роли, чтобы я понимал, что не должен стесняться: «Вот весь я какой есть! Нате, берите!» Я всего себя должен отдать, вывернуть, «препарировать» себя. И не сомневаться. Он преподал мне урок бесстыдства – зрелищного, очень яркого, театрального бесстыдства. За что я ему буду благодарен до конца своей жизни. За месяц до его смерти я разговаривал с ним по телефону, и он сказал: «Прости, что так и не позвал тебя в театр. Я должен был это сделать». Я ему тогда ответил: «Не смейте передо мной извиняться. Это ваш дом, ваше волшебство. Все равно вы уже часть моей биографии, а буду я топтать ваш паркет или не буду – мне это не важно». Были у нас с Фоменко прекрасные мгновения, были и грустные, когда я сидел весь оскандаленный, с нашатырем в стакане. А он сидел напротив и сквозь свои усы нахмуренно курил сигарету. Я что-то бубнил, а он только слушал. Молча.
10. Не забывать о партнерах
– Не скрою, мне сегодня не хватает командного творчества. За себя-то я отвечу. Себя-то я завоюю, построю как надо. Но чем старше становлюсь, тем больше убеждаюсь, что я – за группу, за ансамбль. Я впервые на «Игроках» заметил, что это не спектакль, а оркестр: Олег Меньшиков – дирижер, а мы – музыкальные инструменты. Я сегодня за «спектакль-оркестр». Именно в плане единения, когда мы играем не каждый себя, а каждый друг друга. Это больше чем чувство партнерства. Можно быть партнером, но существовать только ради своей роли. А можно играть одну музыку, обслуживать одну идею. Я не хочу, чтобы мне говорили: «Вить, ну ты молодец, а все остальные – дрянь». Нет, я хочу, чтобы мне сказали: «Ну вы даете! Ну вы, ребята, молодцы! Ну вы такое вытворили!» Для меня это дорогого стоит.
Редакция журнала «Театрал» поздравляет Виктора Ивановича с юбилеем, желает ему здоровья, сил и вдохновения!
1. Пройти сквозь мучительные репетиции
– Первый раз в жизни я репетировал одновременно два больших спектакля – «Старшего сына» (по пьесе Володина) и «Р.Р.Р.» (по Достоевскому). Вся квартира была завалена листами, диктофонными записями ролей. Я путался, сбивался, не спал ночами, злился на себя. У меня была жуткая паника. Мне казалось, что все – начинаются какие-то атеросклерозы, альцгеймеры… Казалось, что на мою творческую жизнь не хватает сил, энергии, даже чувствовалось, что кровообращение замедляется. Много себе напридумывал. Не то чтобы я с ума схожу. Нет. Просто одновременно думать о разных людях мне, оказывается, не свойственно. Это мука для меня.
И вдруг наступил период, когда мучения отступили. Я вдруг почувствовал десертный, сладчайший вкус этого процесса, вспомнил Эфроса и подумал: «Боже мой, вот почему он назвал свою книгу «Репетиция – любовь моя». Раньше я бы сказал: «Тоже мне, нашел любовь: в муках, исканиях, метаниях. В этой «кухне» с отбросами и очистками!» А вот теперь я понимаю, насколько это уникальный, «фантазирующий» процесс. Когда берусь репетировать, ставлю себе задачу: чтобы каждый день был некий результат. А уж когда что-то получается или изобретается, так и хочется за Пушкиным кричать: «Ай да сукин сын!»
2. Найти путь к зрителю
– Никогда не «вживаюсь в роль», но погружаюсь в историю. У меня даже термин есть свой – «сюжет роли». Может, у Станиславского или того же Вахтангова, Мейерхольда это как-то по-другому называется – в институте мне не преподали. Когда я получаю роль, то вторгаюсь в этот «сюжет» и начинаю в нем существовать, выстраивать себя так, чтобы мой герой был интересен. Не нравился, а именно был интересен зрителям. Моя главная задача – удержать внимание, втянуть в орбиту своего «безобразия» на сцене или на экране. И эти логические лабиринты настолько увлекательны, что не могу вам передать.
3. Забыть о кино
– Избалован и качеством, и масштабом кинематографа, а потому все реже и реже снимаюсь в кино. Действую избирательно. Это не каприз, не блажь, не дурь. Избирательность возникает только от избытка, от сытости, а еще от чрезмерной самонадеянности. Это все присутстсвует во мне, не скрою. Сейчас у меня есть выбор. А когда его не будет, сам приду и поклонюсь. И буду клянчить.
Я понимаю, что судьба может вдруг опрокинуться – и «свет погаснет». Но в этой темноте я не буду сидеть и ждать. Я буду шарить руками, ногами, я разобью лоб, но выйду на свет божий, чтобы быть полезным, чтобы трудиться и не остаться опять в идиотском положении.
4. Не сидеть сложа руки
– Я удивляюсь, когда артисты, засидевшиеся в репертуарных театрах, жалуются, что у них нет ролей, нет работы. Они паникуют, страдают, пьют. А вы постучитесь! Это не унижение и не падение – прийти и сказать: «Дайте роль! Дайте попробовать!» Напомните о себе. Предложите себя. В этом нет ничего плохого, тем более если интересен спектакль, проект. А когда совсем жить не на что, то и церемониться не надо. Идите и просите. Не буду за всю Россию говорить, а уж в Москве-то сам бог велел не сидеть сложа руки. И если актер сдается, значит, он либо ленив, либо болен, либо, извините, бездарен (правда, не каждый готов себе в этом признаться).
5. Не жаловаться на судьбу
– Наверное, так бывает: пришел молодой актер в театр, и театр его приютил, пригрел, возвысил ролями. Конечно, прикипаешь к одному месту. Расставаться очень трудно. У меня же так было в Петербурге, когда я работал в Театре комедии. Вдруг мне устроили «порку» и погнали по статье. Я стоял, как на Голгофе: и умереть не мог, и жить не было сил. Не знал, что делать. К Товстоногову в БДТ – вакансий нет, к Агамирзяну в Театр Комиссаржевской – так тот даже на порог не пустил. Корогодский заговорил со мной о какой-то «репутации пьяницы» – и я его послал. В результате очень тяжело мне пришлось. Когда ты в своем доме вдруг не нужен – это страшно. Выкинуло меня через борт, и я понял: а продолжения-то хочется. Но, какое оно будет, никто не знает: сплошной шторм вокруг. Если тебя благополучно выносит на берег, как в «Сказке о царе Салтане», конечно, можно рассуждать, что и театр не нужен, и свободное плавание – это здорово. Нет. Не у каждого, не везде и не всегда. Не у всех такая счастливая судьба, как у Олега Меньшикова.
6. Бороться за себя
– Всюду жизнь – и внутри государственного репертуарного театра, и вне его. Просто наступили времена, когда мне заявляют: борись за себя. Раньше было больше творчества, но и ограничений больше. А сегодня ты свободен – иди выбирай, трудись. Но это такая ответственность, и страх, и неизведанность. Ты не знаешь: а получится ли, а понадобишься ли, а заметят ли? Я могу горы свернуть, но это никому не будет нужно. Или будет неинтересно. Все равно в театре cуществует вкусовщина, круговая порука, «кумовство». И элемент симпатии, когда один нравится, даже если работает отвратительно, а другой нет. Есть же такое понятие – «ну, не люблю я его». И ничего с этим не поделаешь.
7. Найти своего режиссера
– Не знаю почему, но Юрий Еремин обделен вниманием критики и наградных церемоний. Хотя я считаю его выдающимся режиссером, и работать с ним одно удовольствие. Он из тех редких людей, кто думает обо всем! В последней премьере «Р.Р.Р.» (по «Преступлению и наказанию») все сочинил сам: и костюмы, и декорации, и музыкальное оформление, и сценографию, и режиссерскую концепцию – все один Еремин. Не потому, что он жаден, не потому, что никому не доверяет. Он созрел для того, чтобы все из себя «вытащить» и оставить на сцене Театра Моссовета. Даже заболел после премьеры, в санаторий поехал. Потому что все внутри у него клокочет.
Его же обвиняют в том, что он многостаночник. Да, ему хочется пульсировать, ему хочется жить одновременнно и в лете, и в зиме, и в весне, и в осени. Что в этом плохого? Другое дело, что он тот режиссер, за которым надо идти, которому надо подчиняться. Самое главное – вместе с ним выращивать свою роль. А еще я благодарен Юрию Ивановичу и кланяюсь до земли за роль царя Федора (спектакль «Царство отца и сына»). Это не то, что моя творческая радость – это моя творческая победа. Я дорожу ею, как мать дорожит своим ребенком.
8. Оставаться свободным
– Конечено, я очень много списываю на судьбу, на случай. Много чудес произошло со мной в театральной жизни. И особенно в кинематографической. Мне теперь кажется, что Господь приходит к каждому из нас в обличии людей, но только мы этого не знаем. Он приходит и помогает. Я одно время долго – это даже выглядело как кликушество – говорил о своем темном периоде: и о пьянках, и об одиночестве. И всегда подчеркивал: вот я пережил, вот я поднялся. Да не я – люди помогли, Бог помог через людей. Без них я бы ничего не смог.
9. Не сомневаться в себе
– Свою театральную «житуху» я начинал перед очами Петра Фоменко. В 1978 году его назначили главным режиссером Театра комедии в Ленинграде, а я заканчивал ГИТИС. Он увидел меня в отрывке из спектакля «Прикосновение» и телеграммой пригласил на главную роль в «Добро, ладно, хорошо» по произведениям Василия Белова. Мне 26 лет, а он зовет на роль 70-летнего старика Егорыча. Можно сказать, что первые свои театральные слова, как семечки, я клевал из ладоней Фоменко. Он-то как раз научил меня не сомнениям, а бесстыдству. Он не говорил «будь хамом». Нет. Он так строил мои роли, чтобы я понимал, что не должен стесняться: «Вот весь я какой есть! Нате, берите!» Я всего себя должен отдать, вывернуть, «препарировать» себя. И не сомневаться. Он преподал мне урок бесстыдства – зрелищного, очень яркого, театрального бесстыдства. За что я ему буду благодарен до конца своей жизни. За месяц до его смерти я разговаривал с ним по телефону, и он сказал: «Прости, что так и не позвал тебя в театр. Я должен был это сделать». Я ему тогда ответил: «Не смейте передо мной извиняться. Это ваш дом, ваше волшебство. Все равно вы уже часть моей биографии, а буду я топтать ваш паркет или не буду – мне это не важно». Были у нас с Фоменко прекрасные мгновения, были и грустные, когда я сидел весь оскандаленный, с нашатырем в стакане. А он сидел напротив и сквозь свои усы нахмуренно курил сигарету. Я что-то бубнил, а он только слушал. Молча.
10. Не забывать о партнерах
– Не скрою, мне сегодня не хватает командного творчества. За себя-то я отвечу. Себя-то я завоюю, построю как надо. Но чем старше становлюсь, тем больше убеждаюсь, что я – за группу, за ансамбль. Я впервые на «Игроках» заметил, что это не спектакль, а оркестр: Олег Меньшиков – дирижер, а мы – музыкальные инструменты. Я сегодня за «спектакль-оркестр». Именно в плане единения, когда мы играем не каждый себя, а каждый друг друга. Это больше чем чувство партнерства. Можно быть партнером, но существовать только ради своей роли. А можно играть одну музыку, обслуживать одну идею. Я не хочу, чтобы мне говорили: «Вить, ну ты молодец, а все остальные – дрянь». Нет, я хочу, чтобы мне сказали: «Ну вы даете! Ну вы, ребята, молодцы! Ну вы такое вытворили!» Для меня это дорогого стоит.
Редакция журнала «Театрал» поздравляет Виктора Ивановича с юбилеем, желает ему здоровья, сил и вдохновения!
