Евгений Писарев сделал то, что давно мечтал – поставил «Трехгрошовую оперу» Бертольда Брехта и Курта Вайля. И подтвердил свой статус «хитмейкера»: «Опера нищих» – премьера, у которой есть все шансы стать спектаклем-хитом. Не только потому что в главной роли – Максим Матвеев, вернувшийся на сцену после большого перерыва как Мэкки-нож, «самый плохой человек на свете» в белых лайковых перчатках.
«Мэкки служит зла примером, все давно понять должны. Он страшней чумы, холеры, наводнений и войны», – так в новой сценической версии Сергея Плотова говорят о главном преступнике Лондона, который работает под прикрытием шефа полиции. Вообще-то в пьесе социального пессимиста Брехта есть только антигерои, один хуже другого: с абсолютной беспринципностью в их самосознании уживается единственный принцип – нажива превыше всего. Это касается и банды Мэкки, и полицейских, и проституток во главе с Дженни-Ягодкой (Александра Урсуляк), и четы Пичем (Александр Матросов и Анастасия Лебедева) с их семейным бизнесом – «организацией нищенства в особо крупных размерах», и всех профессиональных попрошаек. Никаких нищих здесь, в общем-то, нет – все только притворяются и очень даже неплохо зарабатывают на своих схемах, в том числе коррупционных. Евгений Писарев напоминает: эта пьеса – «о духовной нищете, которая гораздо страшнее нищеты материальной». И называет свой спектакль «Опера нищих».
Это же название почти сто лет назад выбрал Александр Таиров. Первая постановка «Трехгрошовой оперы» – и вообще Брехта – в России случилась именно в Камерном театре, причем по горячим следам премьеры в Берлине, откуда привезли пьесу и партитуру – из первых рук. Но музыкальный спектакль, несмотря на успех, продержался всего пару сезонов: для своего времени – 1930 года – он оказался слишком провокационным, как и сам Брехт.
В новой «Опере нищих», конечно же, есть переклички с таировской – прежде всего, в эстетике комикса, которая делает страшное смешным. Евгений Писарев утрирует все образы – мошенников и бандитов, шлюх и полицейских – до комиксовых имиджей, доводит до шаржа их манеру двигаться, говорить и решать вопросы, финансового и личного характера. Резкими линиями и быстро штриховкой подчеркивает их продажность и способность недолго думая «слить» человека, кто бы он ни был – друг, любовник, компаньон, родственник.
Папаша и мамаша Пичем получились самыми шаржированными, буквально раздутыми до гротеска – Александр Матросов играет массивного, как навозный жук, «антрепренера» всех нищих Лондона, уверенного, что дутый вес и богатая коллекция приспособлений для «уличного театра» не подведут. Сам умеет прикинуться «сирым и убогим» любого сорта, что охотно – и очень комично, образцово-показательно – демонстрирует. Но мамаша Пичем – тоже объемная, как старый, подсдутый мяч, – конечно, переплюнула всех. Неважно, что трясется и еле стоит на ногах. Эта проспиртованная, полуразобранная леди может «взять за рога» любую, не самую приятную ситуацию и вывернуть в свою пользу.
«Совы не то, чем кажутся» – семейство Пичем тоже. Особенно Полли (Елизавета Кононова), отбившаяся от рук: сначала – просто влюбленная дурочка, совершенно невнятная, невеста на час, и вдруг – эффектная стерва, способная рулить бандой мужа и запросто сказать: «Убейте всех, гоп-ля!». «Песню пиратки Дженни» – кстати, вдохновившую Триера на съемки «Догвиля», – она поет как женщина-буря, непредсказуемая, опасная, с феноменальным запасом энергии. Себя в обиду точно не даст.
Музыка Курта Вайля на сцене Театра Пушкина звучит в джазовых аранжировках Евгения Загота и в исполнении оркестра, который сидит в глубине тоннеля – под лондонским мостом с кирпичной кладкой и высокими сводами. Художник Зиновий Марголин, постоянный соавтор Писарева, придает «Опере нищих» чуть-чуть блеска, чтобы считывался ухоженный и дорогой вид: полностью зачищает городское «дно» от нечистот, не делает это пространство антиэстетичным – наоборот, в элегантности и лаконичности оно не уступает современным лофтам, а время от времени подсвечивается эстрадными лампочками, как в кабаре. В общем, создает респектабельно-сдержанный антураж, в котором располагаются все мастера зарабатывать в обход закона, от подельников Мэкки, стаскивающих сюда антикварную мебель и античную статую заодно (вполне возможно из Британского музея), до полицейских, готовых за деньги и посадить за решетку, и выпустить (впрочем, предметы роскоши тоже сойдут – вот шеф берет взятки и персидскими коврами).
«Опера нищих» – первый музыкальный спектакль, который Евгений Писарев рискнул поставить в своем театре, хотя на стороне ставил много (только за последнее время вышли мюзикл «Биндюжник и Король» в Санкт-Петербургском театре музкомедии, «Адриана Лекуврёр» в Большом, «Не только любовь» в МАМТе, «Почтальон из Лонжюмо» и «Царская невеста» в «Новой Опере»). Ну и, конечно, «Кабаре» в Театре Наций – спектакль, ставший визитной карточкой режиссера. Здесь он придерживался брехтовских принципов и настаивал именно на драматическом пении, хотел, чтобы артисты «прокричали, прохрипели» свои зонги.
«Опера нищих» в этом смысле отстраивается от «Кабаре» – здесь зонги звучат, как номера из мюзикла. И актерская команда исполняет их виртуозно, показывает мастерство высокого класса. Не только Александра Урсуляк, которой удалось наполнить свою тему вибрирующей болью, показать, что двойное предательство, двойное непостоянство берет начало в большой обиде. Очевидно, что все чувствуют себя уверенно на территории музыкального театра. Исключение – Максим Матвеев, который год занимался вокалом, чтобы подготовиться к роли. После Школы-студии МХАТ он не пел ни в театре, ни в кино. Поэтому Мэкки-Нож – это, конечно, роль-вызов, которая потребовала решительности и готовности пробовать новое, расширять границы своих актерских возможностей.
Его Мэкки-Нож – внешне безупречный, несмотря на шрам через щеку – уверен в себе, элегантен, опасен, как хищник – и звезда преступного мира. Блеска в нем не меньше, чем цинизма, которым в большей или меньшей степени заражены все вокруг. Но это именно холодный, стальной блеск – он читается во взгляде, напоминающем почему-то о вампирской киносаге «Сумерки», и в обесцвеченной мимике, сведенной к минимуму, – подчеркнуто бледное, точеное лицо кажется иногда маской, за которой – «чёрная дыра», пустота, не знающая чем себя заполнить. Похоже, что первый бандит города – и бывший солдат, маскирующий следы ПТСР – выгорел изнутри и почти дотла, почти разучился чувствовать, но все-таки хочет вернуть себе чувства. Это острое, как нож, желание и тянет к женщинам, катастрофически красивым, как Дженни-Ягодка или Полли, снова тянет в бордель, даже когда надо бежать из города и риски не просто высоки, они зашкаливают. Но Мэкки-Нож – это человек, который, по словам Писарева, «абсолютно каждую секунду хочет прожить на кураже». Поэтому он выбирает риск, играет ва-банк, когда на кону – сама жизнь. Причем дважды. Предали? Сдали? Ничего – зайдем на второй круг. Как будто это – единственный способ почувствовать себя живым. Добыть дозу серотонина.
«Мэкки служит зла примером, все давно понять должны. Он страшней чумы, холеры, наводнений и войны», – так в новой сценической версии Сергея Плотова говорят о главном преступнике Лондона, который работает под прикрытием шефа полиции. Вообще-то в пьесе социального пессимиста Брехта есть только антигерои, один хуже другого: с абсолютной беспринципностью в их самосознании уживается единственный принцип – нажива превыше всего. Это касается и банды Мэкки, и полицейских, и проституток во главе с Дженни-Ягодкой (Александра Урсуляк), и четы Пичем (Александр Матросов и Анастасия Лебедева) с их семейным бизнесом – «организацией нищенства в особо крупных размерах», и всех профессиональных попрошаек. Никаких нищих здесь, в общем-то, нет – все только притворяются и очень даже неплохо зарабатывают на своих схемах, в том числе коррупционных. Евгений Писарев напоминает: эта пьеса – «о духовной нищете, которая гораздо страшнее нищеты материальной». И называет свой спектакль «Опера нищих».
Это же название почти сто лет назад выбрал Александр Таиров. Первая постановка «Трехгрошовой оперы» – и вообще Брехта – в России случилась именно в Камерном театре, причем по горячим следам премьеры в Берлине, откуда привезли пьесу и партитуру – из первых рук. Но музыкальный спектакль, несмотря на успех, продержался всего пару сезонов: для своего времени – 1930 года – он оказался слишком провокационным, как и сам Брехт.
В новой «Опере нищих», конечно же, есть переклички с таировской – прежде всего, в эстетике комикса, которая делает страшное смешным. Евгений Писарев утрирует все образы – мошенников и бандитов, шлюх и полицейских – до комиксовых имиджей, доводит до шаржа их манеру двигаться, говорить и решать вопросы, финансового и личного характера. Резкими линиями и быстро штриховкой подчеркивает их продажность и способность недолго думая «слить» человека, кто бы он ни был – друг, любовник, компаньон, родственник.
Папаша и мамаша Пичем получились самыми шаржированными, буквально раздутыми до гротеска – Александр Матросов играет массивного, как навозный жук, «антрепренера» всех нищих Лондона, уверенного, что дутый вес и богатая коллекция приспособлений для «уличного театра» не подведут. Сам умеет прикинуться «сирым и убогим» любого сорта, что охотно – и очень комично, образцово-показательно – демонстрирует. Но мамаша Пичем – тоже объемная, как старый, подсдутый мяч, – конечно, переплюнула всех. Неважно, что трясется и еле стоит на ногах. Эта проспиртованная, полуразобранная леди может «взять за рога» любую, не самую приятную ситуацию и вывернуть в свою пользу.«Совы не то, чем кажутся» – семейство Пичем тоже. Особенно Полли (Елизавета Кононова), отбившаяся от рук: сначала – просто влюбленная дурочка, совершенно невнятная, невеста на час, и вдруг – эффектная стерва, способная рулить бандой мужа и запросто сказать: «Убейте всех, гоп-ля!». «Песню пиратки Дженни» – кстати, вдохновившую Триера на съемки «Догвиля», – она поет как женщина-буря, непредсказуемая, опасная, с феноменальным запасом энергии. Себя в обиду точно не даст.
Музыка Курта Вайля на сцене Театра Пушкина звучит в джазовых аранжировках Евгения Загота и в исполнении оркестра, который сидит в глубине тоннеля – под лондонским мостом с кирпичной кладкой и высокими сводами. Художник Зиновий Марголин, постоянный соавтор Писарева, придает «Опере нищих» чуть-чуть блеска, чтобы считывался ухоженный и дорогой вид: полностью зачищает городское «дно» от нечистот, не делает это пространство антиэстетичным – наоборот, в элегантности и лаконичности оно не уступает современным лофтам, а время от времени подсвечивается эстрадными лампочками, как в кабаре. В общем, создает респектабельно-сдержанный антураж, в котором располагаются все мастера зарабатывать в обход закона, от подельников Мэкки, стаскивающих сюда антикварную мебель и античную статую заодно (вполне возможно из Британского музея), до полицейских, готовых за деньги и посадить за решетку, и выпустить (впрочем, предметы роскоши тоже сойдут – вот шеф берет взятки и персидскими коврами). «Опера нищих» – первый музыкальный спектакль, который Евгений Писарев рискнул поставить в своем театре, хотя на стороне ставил много (только за последнее время вышли мюзикл «Биндюжник и Король» в Санкт-Петербургском театре музкомедии, «Адриана Лекуврёр» в Большом, «Не только любовь» в МАМТе, «Почтальон из Лонжюмо» и «Царская невеста» в «Новой Опере»). Ну и, конечно, «Кабаре» в Театре Наций – спектакль, ставший визитной карточкой режиссера. Здесь он придерживался брехтовских принципов и настаивал именно на драматическом пении, хотел, чтобы артисты «прокричали, прохрипели» свои зонги.«Опера нищих» в этом смысле отстраивается от «Кабаре» – здесь зонги звучат, как номера из мюзикла. И актерская команда исполняет их виртуозно, показывает мастерство высокого класса. Не только Александра Урсуляк, которой удалось наполнить свою тему вибрирующей болью, показать, что двойное предательство, двойное непостоянство берет начало в большой обиде. Очевидно, что все чувствуют себя уверенно на территории музыкального театра. Исключение – Максим Матвеев, который год занимался вокалом, чтобы подготовиться к роли. После Школы-студии МХАТ он не пел ни в театре, ни в кино. Поэтому Мэкки-Нож – это, конечно, роль-вызов, которая потребовала решительности и готовности пробовать новое, расширять границы своих актерских возможностей.
Его Мэкки-Нож – внешне безупречный, несмотря на шрам через щеку – уверен в себе, элегантен, опасен, как хищник – и звезда преступного мира. Блеска в нем не меньше, чем цинизма, которым в большей или меньшей степени заражены все вокруг. Но это именно холодный, стальной блеск – он читается во взгляде, напоминающем почему-то о вампирской киносаге «Сумерки», и в обесцвеченной мимике, сведенной к минимуму, – подчеркнуто бледное, точеное лицо кажется иногда маской, за которой – «чёрная дыра», пустота, не знающая чем себя заполнить. Похоже, что первый бандит города – и бывший солдат, маскирующий следы ПТСР – выгорел изнутри и почти дотла, почти разучился чувствовать, но все-таки хочет вернуть себе чувства. Это острое, как нож, желание и тянет к женщинам, катастрофически красивым, как Дженни-Ягодка или Полли, снова тянет в бордель, даже когда надо бежать из города и риски не просто высоки, они зашкаливают. Но Мэкки-Нож – это человек, который, по словам Писарева, «абсолютно каждую секунду хочет прожить на кураже». Поэтому он выбирает риск, играет ва-банк, когда на кону – сама жизнь. Причем дважды. Предали? Сдали? Ничего – зайдем на второй круг. Как будто это – единственный способ почувствовать себя живым. Добыть дозу серотонина.
Максим Матвеев не настаивает на своей привлекательности, наоборот – намеренно её приглушает, насколько это вообще возможно, минимизирует свое мужское и актерское обаяние. Делается отталкивающим. И, можно сказать, самоутверждается в своей отрицательности – не маскирует её, не притворяется, в отличие от большинства, а предъявляет как визитку. Цинично? Не более, чем манипулировать жалостью или отвращением, на которых играют якобы нищие, напяливая на себя инвалидность и всевозможные уродства, – монетизируют псевдонесчастье, псевдонужду. Мэкки-Нож приставку псевдо- отбрасывает и в этом смысле на полголовы выше остальных – всех, кто лицедействует и лицемерит. Но в итоге проигрывает именно он.
«Опера нищих» не повторила громкий успех «Кабаре», как многие ждали. Евгений Писарев предпочел кричащей социальной критике, резкости и безапелляционности Брехта немного отстраненный взгляд на вездесущее зло как на «простуду», которую может подхватить каждый, особенно в «сезон простуд», когда мир лихорадит и, кажется, кругом – «плохие хорошие» и «хорошие плохие», третьего не дано. Эффектная с точки зрения визуальных решений, как по нотам сыгранная постановка не расставляет акцентов, не мобилизует ассоциации с сегодняшним днем, избегает пафоса. Здесь нет сложноустроенной концепции, но есть зрелищность, экспрессионистский заряд и парадоксальное соединение пессимистичного взгляда («Весь мир таков – иным не быть ему») с беззвучным смехом.
«Опера нищих» не повторила громкий успех «Кабаре», как многие ждали. Евгений Писарев предпочел кричащей социальной критике, резкости и безапелляционности Брехта немного отстраненный взгляд на вездесущее зло как на «простуду», которую может подхватить каждый, особенно в «сезон простуд», когда мир лихорадит и, кажется, кругом – «плохие хорошие» и «хорошие плохие», третьего не дано. Эффектная с точки зрения визуальных решений, как по нотам сыгранная постановка не расставляет акцентов, не мобилизует ассоциации с сегодняшним днем, избегает пафоса. Здесь нет сложноустроенной концепции, но есть зрелищность, экспрессионистский заряд и парадоксальное соединение пессимистичного взгляда («Весь мир таков – иным не быть ему») с беззвучным смехом.
