Писатель, главный редактор журнала «Юность» и преподаватель Литературного института им. Горького Сергей Шаргунов – один из самых заметных голосов современной русской прозы. Его роман «Попович» – победитель литературной премии «Ясная Поляна»-2026. Он рассказывает историю взросления подростка Луки, выросшего в семье священника и пытающегося сквозь бунт и сомнения обрести собственную правду в современном мире. «Театралу» автор рассказал, как вплел в ткань романа свое «детство поповича», чем опасна для писателя фальшь, и почему он считает себя «вечным подростком».
— Сергей, начнем о «Поповиче». В его основе — размышление о судьбе детей духовенства. Какие личные наблюдения легли в основу и приросли в ткань романа?
— Ну, я вам всей правды, конечно, не скажу, потому что я её и не знаю. Как писала Анна Ахматова: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда...». Вот слово «стыд» — мне кажется, даже не слово «сор», а именно «стыд» здесь главное, потому что настоящая исповедальность всегда подразумевает это преодоление стыда. О чем, собственно, в значительной степени и написан роман «Попович».
Литература преодолевает гравитацию любых условностей и преодолевает самого человека, оказываясь больше него именно через человечность, через живую человеческую интонацию. Поэтому я думаю, что из любого сора жизни и произрастает эта книга — из самых разных сцен и историй. Я очень многое вписывал из того, что меня самого когда-то огорчало, мучило, волновало или радовало. В жизни ведь были и счастливые моменты, истории прощения, истории тяжелых обид. Было и то, что я просто подслушал, подсмотрел в других семьях, у других людей. Случалось, что я специально расспрашивал современных поповичей.
Я очень долго работал с этим текстом, я многое нещадно вычеркивал. Даже если фрагмент казался мне очень удачной стилистической виньеткой, но я понимал, что он выбивается из общей композиции, я шел на сознательную жертву и убирал этот кусочек фразы.
— Эта «исповедальность стыда» на этот раз касается истории взросления, истории подростка, исповеди подростка. Почему вас волнует эта тема?
— Наверное, просто потому, что в душе я сам — вечный подросток. Эту тему я затрагивал в разных проявлениях. И вообще духовная тема присутствует во всех моих вещах. Я подумал, что обладаю уникальным материалом, и мне надо было написать именно роман. Причем этот роман до сих пор пишется в моей голове, я что-то додумываю, представляю возможные повороты, что можно было еще вот так развернуть сюжет...
Но мне кажется, главное написано. Важно рассказать о том, что тебя волнует и что ты знаешь. Это тот уникальный материал, которым я мог поделиться. Такого романа не было даже в XIX веке, когда он напрашивался. Мне кажется, это важно, когда ты что-то не держишь в себе, а доверяешь литературе, божеству литературы. Любая литература, когда она искренняя — это исповедь и при этом жизнь, преображенная в художественном воображении. Нельзя сказать, что в этом романе есть прямые прототипы, но и нельзя сказать, что всё происходит в безвоздушном пространстве. Я формировался в другое время, но мне захотелось написать про наши дни, про эпоху гаджетов. С определенным новостным фоном, с ЕГЭ, с сегодняшней лексикой. Мне кажется, что в целом она должна быть достаточно нейтральной, потому что книга должна читаться в разное время. Но всё-таки эти приметы сегодняшнего дня в романе решают многое.
— И конфликт этого героя подростка обостряется именно в современной среде?
— Мне кажется, что как раз это в каком-то смысле универсальный герой. То есть попович любого века всегда имел свои специфические проблемы. Да, когда-то общество не было столь секулярным, но глобально всё равно это одна и та же драма. Это история птенца, который вылупляется в огромный мир из яйца, история хрустящей, трескающейся скорлупы, когда в каждой голове скрипит и хрустит эта преграда.
И вот он вырывается из этой скорлупы. Но в итоге он возвращается в «птичник», и это нормально. Каждый сам ломает голову над тем, к чему именно он возвращается. Но ведь, в сущности, сама притча о блудном сыне — это прежде всего очень человеческая история, не столько, как мне кажется, пафосно-метафизическая, сколько глубинно человеческая. Недаром её так любили писать художники — взять ту же знаменитую картину Рембрандта. Он пришел, а младший сын смотрит и словно говорит: «Вы что? Да как такого прощать?». Это на самом деле история не про то, что он пришел и начал манифестировать: «Я верую в то-то, в пятое, десятое». Это не про книжников и фарисеев. Это про родство, про доброту сердечную, про преодоление формальности.
На самом деле мой герой Лука остается при своем — он увидел, он разочаровался во всем свете, и отец его тоже остается при своем, даже в алтарь его не пускает. Но оказывается, что есть та сердечная правда и правота, которая больше и выше любой формалистики. Мне кажется, во многом в этом евангельский дух, и в этом — жизненная правдивость финала романа. Если бы Лука пришел и сразу начал что-то пафосно манифестировать, если бы он узрел Господа во облаках или с ним случилась цепочка линейных чудес — вот это как раз и было бы фальшью.
— Вы рассказывали, что роман переписывался, изменялся несколько раз. Что этому способствовало?
— На самом деле я в какой-то момент просто почувствовал, что сильно нафальшивил. Я посчитал, что мне нужно писать правду. Я не очень верил в то, что у меня стало получаться. То есть, если думать о какой-то голливудской экранизации или вообще о кинематографичности, наверное, Лука должен был пройти дальше по пути блудного сына, претерпеть мега-испытания, унижения, упасть на дно. Он ползет по пещере через тоннель, ранится и выбирается... Я это всё перечеркнул. Хотя мне нравилось, как это было написано, стилистически ярко, и, наверное, это выглядело достоверно. Но я сердцем своим в это не верил, даже не умом, а сердцем, а это важнее.
Я интуитивно понимал: с ним не должно происходить чего-то экстравагантного, потому что экстравагантность губит настоящее. Всё должно быть как бы просто, но на самом деле совсем не просто. Ведь он переживает историю краха во второй части романа — еще одного краха, еще одного обмана. И показать всё это на полутонах, именно через человеческую психологию, было гораздо важнее.
— Но и испытания, которые переживает Лука после побега из дома, во второй части — драка в Ростовской области, побег в Забайкалье, влюбленность, разбитое сердце — это тоже вполне кинематографично! Напоминает нежный, медленный инди-фильм.
— Я надеюсь, получилось достаточно увлекательно.
— Вы рассказывали, что вам помогала супруга – Анастасия Владимировна Толстая. Какие именно она давала советы?
— Да, я ей очень благодарен. Ну, она человек суровый, я ей доверяю. Она может прочитать страницу и сказать: «Так, абзац никуда не годится, переписывай». Я спрашиваю: «Почему?». Она отвечает: «Буду я тебе еще объяснять, просто это плохо». И ведь все скажут, что это ошеломительно, а она скажет — плохо, и я ей доверяю. У нее есть какое-то таинственное чутье на слово — толстовское.
Еще я показывал текст маме, и они обе сказали мне абсолютно то же самое: вторую часть нужно честно переписать. Это такая парадоксальная домашняя поддержка, когда тебе не говорят «какой ты молодец», а указывают на слабые места.
— Церковная тема и обрядовость, которые так ярко изображены в романе, идут из вашего личного опыта, опыта поповича. Как он в целом повлиял на ваше художественное видение?
— Ко мне подошла на одной из встреч девушка, поповна, и сказала, что переживает тяжелый период, ушла из дома. А я ответил: «Знаете, я лет в восемнадцать понял, что то, что я попович, со всеми втекающими и вытекающими — это не недостаток, а преимущество». Потому что то, что не убивает, делает сильнее. И особенно для пишущего человека в конечном итоге всё в жизни — сюжет. Если у тебя есть настроение писать, ты можешь превращать всё в какие-то события.
Конечно, были в моем детстве при храме тяжелые ситуации. Но меня это уже тогда немало развлекало. Я против линейного, твердолобого выпячивания травмы, мне кажется, что травма — это сюжет. В основе литературы всегда лежит драма, какая-то трещина, и это здорово, когда ты эту трещину заливаешь словами.
И служба в церкви... Конечно, я сам в детстве играл в священника — часами цепочкой размахивал, представляя, что это кадило. Не было в этом никакого кощунства, наоборот. Сама служба величественна: крестный ход вокруг храма, полночь, закрытия и открытия дверей. Сакральный ход богослужения, таинственное слово... И то, что оно не всегда понятно — я как раз считаю, что в этом гениальная тайна. Мелодичность, музыка, подбор слов. Пасхальное, рождественское, приходское — всё имеет разную природу и ассоциации.
— Когда вы касаетесь в произведениях исторической или документальной темы, что для вас здесь важнее — правда или небольшая фантазия?
— Если мы говорим о деталях, то всё должно быть документально. Если ты о чем-то пишешь, не надо врать. Я поймал Леонида Абрамовича Юзефовича на неверных деталях в его романе о девяностых «Журавли и карлики». Герой в сентябре 1993 года отправляется на Тверскую, а она перегорожена баррикадой. А в это время никаких баррикад на этой улице не было! Он согласился со мной, и это важно. Для меня иной раз важно даже проверить в Яндексе погоду, которая была в определенное время.
Конечно, детали важны на первичном уровне. Странно писать, как человек бухает во время Первой мировой войны, если там действовал сухой закон. Важно, какая песня была, какая кричалка. Особенно важно это было для романа «1993» — я тогда во время написания сценария с режиссером сверял каждый плакат, который мог возникнуть в конкретном месяце года. На таких невидимых гвоздиках всё держится. Я суеверно отношусь к правдивости. Мне было важно лично на своей шкуре испытать обстоятельства, связанные с жизнью в Забайкалье: ездить туда и летом, и зимой, чтобы знать, как преображается природа, как ведут себя мухи, сколько их на конкретном подворье. Если бы я это сам не увидел, не узнал, не изведал, я бы это не придумал. Писатель — это разведчик, мы разведываем в самой жизни, какая она, добываем эту информацию.
— Ваши герои часто находятся на этапах перемен — внешних и внутренних. Почему вам важно находить именно таких героев?
— Потому что во время конфликта, драмы, изменения личности острее звучат вопросы, которые занимают человека и могут быть отнесены к вечным. Мне кажется, человек в предельных выражениях виден именно тогда, когда он меняется, как ломается голос во время взросления, так же меняется и характер.
На этой грани находится мой герой Лука: он на грани социальной — между церковным и мирским, он на грани между мальчиком и мужчиной, и он на грани между верой и неверием. Эта пограничность — в первую очередь предмет литературы.
— Как эти принципы работы отражаются в вашей педагогической деятельности в Литературном институте?
— Мне кажется, ко всему надо относиться легко и непринужденно. Как я преподаю? Я общаюсь с ребятами, не подстраиваюсь под них, но и не строю из себя никого, просто делюсь с ними своими размышлениями и призываю их серьезнее относиться к тому, что они делают.
Главный завет классики как раз в искренности. Толстой хорош не тем, что он канонизирован как великий русский писатель, а тем, что ты берешь «Анну Каренину», и тебе хочется её перечитать. И это самое главное. Не было бы хорошей книжки — не было бы ничего, так надо относиться к любой классике. Прежде всего, она должна быть талантливой. Вот я «Казаков» перечитал — отличная вещь. Понятно, мы можем рассуждать о завязке-развязке, о катарсисе, об арке героя. Но при всём при том, если говорить об уровне прозы — и современной, и классической — важнее всего, талантливо это или нет, настоящее это или фальшь. Это же всегда видно.
— Что сейчас волнует молодых авторов?
— Сергей, начнем о «Поповиче». В его основе — размышление о судьбе детей духовенства. Какие личные наблюдения легли в основу и приросли в ткань романа?
— Ну, я вам всей правды, конечно, не скажу, потому что я её и не знаю. Как писала Анна Ахматова: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда...». Вот слово «стыд» — мне кажется, даже не слово «сор», а именно «стыд» здесь главное, потому что настоящая исповедальность всегда подразумевает это преодоление стыда. О чем, собственно, в значительной степени и написан роман «Попович».
Литература преодолевает гравитацию любых условностей и преодолевает самого человека, оказываясь больше него именно через человечность, через живую человеческую интонацию. Поэтому я думаю, что из любого сора жизни и произрастает эта книга — из самых разных сцен и историй. Я очень многое вписывал из того, что меня самого когда-то огорчало, мучило, волновало или радовало. В жизни ведь были и счастливые моменты, истории прощения, истории тяжелых обид. Было и то, что я просто подслушал, подсмотрел в других семьях, у других людей. Случалось, что я специально расспрашивал современных поповичей.
Я очень долго работал с этим текстом, я многое нещадно вычеркивал. Даже если фрагмент казался мне очень удачной стилистической виньеткой, но я понимал, что он выбивается из общей композиции, я шел на сознательную жертву и убирал этот кусочек фразы.
— Эта «исповедальность стыда» на этот раз касается истории взросления, истории подростка, исповеди подростка. Почему вас волнует эта тема?
— Наверное, просто потому, что в душе я сам — вечный подросток. Эту тему я затрагивал в разных проявлениях. И вообще духовная тема присутствует во всех моих вещах. Я подумал, что обладаю уникальным материалом, и мне надо было написать именно роман. Причем этот роман до сих пор пишется в моей голове, я что-то додумываю, представляю возможные повороты, что можно было еще вот так развернуть сюжет...
Но мне кажется, главное написано. Важно рассказать о том, что тебя волнует и что ты знаешь. Это тот уникальный материал, которым я мог поделиться. Такого романа не было даже в XIX веке, когда он напрашивался. Мне кажется, это важно, когда ты что-то не держишь в себе, а доверяешь литературе, божеству литературы. Любая литература, когда она искренняя — это исповедь и при этом жизнь, преображенная в художественном воображении. Нельзя сказать, что в этом романе есть прямые прототипы, но и нельзя сказать, что всё происходит в безвоздушном пространстве. Я формировался в другое время, но мне захотелось написать про наши дни, про эпоху гаджетов. С определенным новостным фоном, с ЕГЭ, с сегодняшней лексикой. Мне кажется, что в целом она должна быть достаточно нейтральной, потому что книга должна читаться в разное время. Но всё-таки эти приметы сегодняшнего дня в романе решают многое.
— И конфликт этого героя подростка обостряется именно в современной среде?
— Мне кажется, что как раз это в каком-то смысле универсальный герой. То есть попович любого века всегда имел свои специфические проблемы. Да, когда-то общество не было столь секулярным, но глобально всё равно это одна и та же драма. Это история птенца, который вылупляется в огромный мир из яйца, история хрустящей, трескающейся скорлупы, когда в каждой голове скрипит и хрустит эта преграда.
И вот он вырывается из этой скорлупы. Но в итоге он возвращается в «птичник», и это нормально. Каждый сам ломает голову над тем, к чему именно он возвращается. Но ведь, в сущности, сама притча о блудном сыне — это прежде всего очень человеческая история, не столько, как мне кажется, пафосно-метафизическая, сколько глубинно человеческая. Недаром её так любили писать художники — взять ту же знаменитую картину Рембрандта. Он пришел, а младший сын смотрит и словно говорит: «Вы что? Да как такого прощать?». Это на самом деле история не про то, что он пришел и начал манифестировать: «Я верую в то-то, в пятое, десятое». Это не про книжников и фарисеев. Это про родство, про доброту сердечную, про преодоление формальности.
На самом деле мой герой Лука остается при своем — он увидел, он разочаровался во всем свете, и отец его тоже остается при своем, даже в алтарь его не пускает. Но оказывается, что есть та сердечная правда и правота, которая больше и выше любой формалистики. Мне кажется, во многом в этом евангельский дух, и в этом — жизненная правдивость финала романа. Если бы Лука пришел и сразу начал что-то пафосно манифестировать, если бы он узрел Господа во облаках или с ним случилась цепочка линейных чудес — вот это как раз и было бы фальшью.
— Вы рассказывали, что роман переписывался, изменялся несколько раз. Что этому способствовало?
— На самом деле я в какой-то момент просто почувствовал, что сильно нафальшивил. Я посчитал, что мне нужно писать правду. Я не очень верил в то, что у меня стало получаться. То есть, если думать о какой-то голливудской экранизации или вообще о кинематографичности, наверное, Лука должен был пройти дальше по пути блудного сына, претерпеть мега-испытания, унижения, упасть на дно. Он ползет по пещере через тоннель, ранится и выбирается... Я это всё перечеркнул. Хотя мне нравилось, как это было написано, стилистически ярко, и, наверное, это выглядело достоверно. Но я сердцем своим в это не верил, даже не умом, а сердцем, а это важнее.
Я интуитивно понимал: с ним не должно происходить чего-то экстравагантного, потому что экстравагантность губит настоящее. Всё должно быть как бы просто, но на самом деле совсем не просто. Ведь он переживает историю краха во второй части романа — еще одного краха, еще одного обмана. И показать всё это на полутонах, именно через человеческую психологию, было гораздо важнее.
— Но и испытания, которые переживает Лука после побега из дома, во второй части — драка в Ростовской области, побег в Забайкалье, влюбленность, разбитое сердце — это тоже вполне кинематографично! Напоминает нежный, медленный инди-фильм.
— Я надеюсь, получилось достаточно увлекательно.
— Вы рассказывали, что вам помогала супруга – Анастасия Владимировна Толстая. Какие именно она давала советы?— Да, я ей очень благодарен. Ну, она человек суровый, я ей доверяю. Она может прочитать страницу и сказать: «Так, абзац никуда не годится, переписывай». Я спрашиваю: «Почему?». Она отвечает: «Буду я тебе еще объяснять, просто это плохо». И ведь все скажут, что это ошеломительно, а она скажет — плохо, и я ей доверяю. У нее есть какое-то таинственное чутье на слово — толстовское.
Еще я показывал текст маме, и они обе сказали мне абсолютно то же самое: вторую часть нужно честно переписать. Это такая парадоксальная домашняя поддержка, когда тебе не говорят «какой ты молодец», а указывают на слабые места.
— Церковная тема и обрядовость, которые так ярко изображены в романе, идут из вашего личного опыта, опыта поповича. Как он в целом повлиял на ваше художественное видение?
— Ко мне подошла на одной из встреч девушка, поповна, и сказала, что переживает тяжелый период, ушла из дома. А я ответил: «Знаете, я лет в восемнадцать понял, что то, что я попович, со всеми втекающими и вытекающими — это не недостаток, а преимущество». Потому что то, что не убивает, делает сильнее. И особенно для пишущего человека в конечном итоге всё в жизни — сюжет. Если у тебя есть настроение писать, ты можешь превращать всё в какие-то события.
Конечно, были в моем детстве при храме тяжелые ситуации. Но меня это уже тогда немало развлекало. Я против линейного, твердолобого выпячивания травмы, мне кажется, что травма — это сюжет. В основе литературы всегда лежит драма, какая-то трещина, и это здорово, когда ты эту трещину заливаешь словами.
И служба в церкви... Конечно, я сам в детстве играл в священника — часами цепочкой размахивал, представляя, что это кадило. Не было в этом никакого кощунства, наоборот. Сама служба величественна: крестный ход вокруг храма, полночь, закрытия и открытия дверей. Сакральный ход богослужения, таинственное слово... И то, что оно не всегда понятно — я как раз считаю, что в этом гениальная тайна. Мелодичность, музыка, подбор слов. Пасхальное, рождественское, приходское — всё имеет разную природу и ассоциации.
— Когда вы касаетесь в произведениях исторической или документальной темы, что для вас здесь важнее — правда или небольшая фантазия?
— Если мы говорим о деталях, то всё должно быть документально. Если ты о чем-то пишешь, не надо врать. Я поймал Леонида Абрамовича Юзефовича на неверных деталях в его романе о девяностых «Журавли и карлики». Герой в сентябре 1993 года отправляется на Тверскую, а она перегорожена баррикадой. А в это время никаких баррикад на этой улице не было! Он согласился со мной, и это важно. Для меня иной раз важно даже проверить в Яндексе погоду, которая была в определенное время.
Конечно, детали важны на первичном уровне. Странно писать, как человек бухает во время Первой мировой войны, если там действовал сухой закон. Важно, какая песня была, какая кричалка. Особенно важно это было для романа «1993» — я тогда во время написания сценария с режиссером сверял каждый плакат, который мог возникнуть в конкретном месяце года. На таких невидимых гвоздиках всё держится. Я суеверно отношусь к правдивости. Мне было важно лично на своей шкуре испытать обстоятельства, связанные с жизнью в Забайкалье: ездить туда и летом, и зимой, чтобы знать, как преображается природа, как ведут себя мухи, сколько их на конкретном подворье. Если бы я это сам не увидел, не узнал, не изведал, я бы это не придумал. Писатель — это разведчик, мы разведываем в самой жизни, какая она, добываем эту информацию.
— Ваши герои часто находятся на этапах перемен — внешних и внутренних. Почему вам важно находить именно таких героев?
— Потому что во время конфликта, драмы, изменения личности острее звучат вопросы, которые занимают человека и могут быть отнесены к вечным. Мне кажется, человек в предельных выражениях виден именно тогда, когда он меняется, как ломается голос во время взросления, так же меняется и характер.
На этой грани находится мой герой Лука: он на грани социальной — между церковным и мирским, он на грани между мальчиком и мужчиной, и он на грани между верой и неверием. Эта пограничность — в первую очередь предмет литературы.
— Как эти принципы работы отражаются в вашей педагогической деятельности в Литературном институте?
— Мне кажется, ко всему надо относиться легко и непринужденно. Как я преподаю? Я общаюсь с ребятами, не подстраиваюсь под них, но и не строю из себя никого, просто делюсь с ними своими размышлениями и призываю их серьезнее относиться к тому, что они делают.
Главный завет классики как раз в искренности. Толстой хорош не тем, что он канонизирован как великий русский писатель, а тем, что ты берешь «Анну Каренину», и тебе хочется её перечитать. И это самое главное. Не было бы хорошей книжки — не было бы ничего, так надо относиться к любой классике. Прежде всего, она должна быть талантливой. Вот я «Казаков» перечитал — отличная вещь. Понятно, мы можем рассуждать о завязке-развязке, о катарсисе, об арке героя. Но при всём при том, если говорить об уровне прозы — и современной, и классической — важнее всего, талантливо это или нет, настоящее это или фальшь. Это же всегда видно.
— Что сейчас волнует молодых авторов?
— Как главный редактор «Юности», я могу сказать: молодежь волнует успех, желание следовать трендам. А я считаю, что тренды надо взламывать. Но есть и много хорошего. Литература развивается: сначала возникает условный фем-тезис о травме, потом через тонкий антитезис случается синтез — как в прозе Светланы Павловой или Надежды Алексеевой. Возникает усложнение повестки, переход к полутонам. В «Поповиче» у меня тоже получились именно полутона.
— Вы прислушиваетесь к разным голосам молодой аудитории, к критикам? Как справляетесь с поляризованными мнениями?
— Я ко всему прислушиваюсь, но к смысловым вещам — в последнюю очередь. Я понимаю, что все эти идеи — великая ложь, а о художественной правде думаю гораздо больше.
Главное в литературе — каждого попытаться понять, прочувствовать. Не обязательно принять, но почувствовать жизнь в её неразрешимых противоречиях, которые не разрешены никакими концепциями, догмами и доктринами. Сила Евангелия — в тех же противоречиях, которые подмечает Лука. Вспомните евангельский сюжет о фарисее и мытаре. Фарисей благочестивый, гордится собой. А мытарь — грешник, стоящий в притворе. И кто из них дороже Богу? Сердечный порыв оказывается важнее.
— А что насчет театра? Вы хотели бы обратиться к драматургии?
— Я очень хочу написать пьесу. Когда мне было 20 лет, Марк Захаров прочитал мои первые рассказы, пригласил к себе, сказал: «Напишите для нас пьесу». Я её написал, но постеснялся ему передать. Жалею ли? Однозначно. Но сейчас я бы написал нечто совсем другое. Конечно, пьеса должна быть создана по современным материалам, но я жду предложения от театра, тогда у меня возникнет мотивация к написанию.
Чем драма отличается от прозы или от сценария? Настоящая драма — это в большей степени литература, со своими жанровыми особенностями, действием, диалогом, психологией. Сценарий — вещь еще более грубая. Хочется, чтобы всё было на месте: и действие, и психология, и тонкость.
— Кто из постановщиков вам ближе? На что обращаете внимание как зритель?
— Когда я писал биографии Катаева и Казакова для «ЖЗЛ», оба они находились в бунинской модели письма — через описательность выходили к драматургии. Катаев был успешным драматургом, Казаков — сценаристом. Владение словом и сюжетом — вещи очень близкие, потому что в самой способности передать картину жизни уже есть безусловный сюжет.
А как зритель... Театралы тоже бывают разные, но мне интересно то, что сейчас создается. Из того, что я видел: мне понравился РАМТ «Душа моя Павел». Полина Бабушкина приглашала меня на «Циников», которых она делала в Et Cetera. Интересно то, что делает театр «Практика», театр «Мастерская Брусникина». Театр для меня во многом темный лес, но мне было бы любопытно попробовать в нем найти себя.
— И традиционный вопрос нашей рубрики: что наша жизнь для вас?
— Я бы ответил одним словом — Дар. В этом слове есть всё: и тоска — отсылка к пушкинскому «дар напрасный, дар случайный», — и набоковское понимание дара как способности отгородиться от жизни и создать параллельный мир через талант, через творчество во всех направлениях. И дар как в самом детском смысле — как новогодний подарок, когда ты выглядываешь за окно и видишь мороз и солнце. Всё это и есть жизнь — этот дар. Три буквы.
— Вы прислушиваетесь к разным голосам молодой аудитории, к критикам? Как справляетесь с поляризованными мнениями?
— Я ко всему прислушиваюсь, но к смысловым вещам — в последнюю очередь. Я понимаю, что все эти идеи — великая ложь, а о художественной правде думаю гораздо больше.
Главное в литературе — каждого попытаться понять, прочувствовать. Не обязательно принять, но почувствовать жизнь в её неразрешимых противоречиях, которые не разрешены никакими концепциями, догмами и доктринами. Сила Евангелия — в тех же противоречиях, которые подмечает Лука. Вспомните евангельский сюжет о фарисее и мытаре. Фарисей благочестивый, гордится собой. А мытарь — грешник, стоящий в притворе. И кто из них дороже Богу? Сердечный порыв оказывается важнее.
— А что насчет театра? Вы хотели бы обратиться к драматургии?
— Я очень хочу написать пьесу. Когда мне было 20 лет, Марк Захаров прочитал мои первые рассказы, пригласил к себе, сказал: «Напишите для нас пьесу». Я её написал, но постеснялся ему передать. Жалею ли? Однозначно. Но сейчас я бы написал нечто совсем другое. Конечно, пьеса должна быть создана по современным материалам, но я жду предложения от театра, тогда у меня возникнет мотивация к написанию.
Чем драма отличается от прозы или от сценария? Настоящая драма — это в большей степени литература, со своими жанровыми особенностями, действием, диалогом, психологией. Сценарий — вещь еще более грубая. Хочется, чтобы всё было на месте: и действие, и психология, и тонкость.
— Кто из постановщиков вам ближе? На что обращаете внимание как зритель?
— Когда я писал биографии Катаева и Казакова для «ЖЗЛ», оба они находились в бунинской модели письма — через описательность выходили к драматургии. Катаев был успешным драматургом, Казаков — сценаристом. Владение словом и сюжетом — вещи очень близкие, потому что в самой способности передать картину жизни уже есть безусловный сюжет.
А как зритель... Театралы тоже бывают разные, но мне интересно то, что сейчас создается. Из того, что я видел: мне понравился РАМТ «Душа моя Павел». Полина Бабушкина приглашала меня на «Циников», которых она делала в Et Cetera. Интересно то, что делает театр «Практика», театр «Мастерская Брусникина». Театр для меня во многом темный лес, но мне было бы любопытно попробовать в нем найти себя.
— И традиционный вопрос нашей рубрики: что наша жизнь для вас?
— Я бы ответил одним словом — Дар. В этом слове есть всё: и тоска — отсылка к пушкинскому «дар напрасный, дар случайный», — и набоковское понимание дара как способности отгородиться от жизни и создать параллельный мир через талант, через творчество во всех направлениях. И дар как в самом детском смысле — как новогодний подарок, когда ты выглядываешь за окно и видишь мороз и солнце. Всё это и есть жизнь — этот дар. Три буквы.
