Ольга Бодрова: «Ничего важнее любви быть не может»

Свой путь в кино она начала с приза на «Кинотавре» за лучшую женскую роль (в фильме «Море волнуется раз»), а в «Мастерской Петра Фоменко» – с «Доктора Живаго». Смелый, уверенный дебют в роли Лары – стихийной и непредсказуемой, сильной, как волна, – сразу сделал Ольгу Бодрову самой заметной актрисой нового поколения «фоменок». И вот теперь – роль Роксаны в премьере «Сирано де Бержерак», с неё мы и начали разговор.   

– Ольга, ваш «Сирано» – это «признание в любви в пяти картинах». Фактически признание длиною в жизнь. Все эти 15 лет Роксана не знает или не хочет знать, что признается ей Сирано? Чем объясняете себе это «незнание»?

– Роксана сама есть любовь. Она любит. Она летит на своей любви, и она настолько в ней самоотверженна, что знает она или не знает – лично для меня не имеет никакого значения. Как сказал Федя Малышев, эту историю нельзя опускать до бытовых и психологических оправданий, это поэзия. Признание, которое Роксана дарит Сирано в конце, это та же любовь, которую она носит с собой всю жизнь, только она обретает другую грань. И это больше, чем просто осознание, и выше любого понимания.

– Ваше первое появление – светская дама. Но уже через пару сцен вы срываете парик – и маску. Почему вы решили, что Роксана – почти девчонка на подростковых «пружинах», прыгучая и летучая, – а не précieuse, как у Ростана?

– У нас не было цели сделать Роксану подростком, девчонкой, хотелось, чтобы она была живой. Любовь и влюбленность в жизни всегда не идеальна, неправильна, шероховата. Да, она не томная дама под вуалью. И её появление в театре – это лишь одна её сторона, она нарядилась, и в этом тоже есть некая игра. У Роксаны невероятная жажда жизни, любви, счастья и она готова его добывать. Жажда эта выплёскивается иногда через край. В этом смысле она практически ровня Сирано, пылкая, самоотверженная. В этом, пожалуй, и есть главная трагедия. Они настолько близко друг к другу, что становятся невозможно далеко.
– Роксана влюбляется в поэзию, не зная автора. В отличие от Лары в «Докторе Живаго», которая любит самого поэта, а не поэтические строчки. Какая из двух правд про любовь и слово вам сегодня ближе?

– «В начале было Слово…» Интересный вопрос, и мне трудно на него ответить. Лара тоже любит поэзию, безусловно, и, на мой взгляд, один из самых красивых в своей простоте и любимых мною моментов в нашем спектакле «Доктор Живаго» – это момент, когда Лара просит Живаго записать все его стихи, которые он читал ей «в разное время на память». Так появляется тетрадь Юрия Живаго, которая остается с нами после него.

Я скажу так, любовь начинается с человека, а вот начинается ли человек с поэзии, это уже другой вопрос.

– «Сирано де Бержерак» с первой минуты сознаётся, что он спектакль – игра, «упражнения в прекрасном». Эта игровая рамка мешала – или наоборот помогала – сыграть настоящее чувство?

– Помогала. И помогает. Театр – это игра, мы лишь пытаемся прикоснуться к этим людям, к этим историям. Если верить в это всерьез, можно сойти с ума.

– В 2021-м вы говорили, что театр «осерьёзнел», стал претенциозным, а по природе он – комедия дель арте. Пять сезонов спустя: театр стал легче, или вы стали серьёзнее?

– Я бы не сказала, что стала серьёзнее – скорее, окрепла. К игровой природе и радости стремлюсь пуще прежнего. Профессия обретает для меня всё большую глубину, новые открытия. И лёгкость, на самом деле, может возникнуть только от понимания, от важности того, что происходит на сцене. Радость игры, радость встречи со зрителем, с партнером, радость от текста, который звучит, радость от возможности выходить на сцену и пробовать – это всё то, что, на мой взгляд, необходимо искать в любых жанрах и в любом театре.

– Ваша студенческая коллекция париков, очков и накладных зубов – средств, чтобы на время стать другим человеком, – она сохранилась? Что пришло ей на смену?

– Сохранилась. Всегда со мной. Требовательность к себе с годами растёт, появляется больше внутренних возможностей, но я уверена, что к многим из них я прихожу благодаря своей шкатулочке из ГИТИСа. Стараюсь не бояться пробовать, чтобы было от чего отказаться. Не заменяя, а помогая себе.

– Ле Бре, друга Сирано, играет актриса. Вы тоже в «Комедии о трагедии» выходите на сцену как Феодор, а в «Завещании Чарльза Адамса» – как сам Адамс. Что меняется, когда пол персонажа перестает быть данностью?

– Мне кажется, это дополнительный актерский интерес. Опять же, игровая природа, которая нам говорит, что в театре возможно всё.

– Вы говорили, что комедийных ролей вам не предлагают и вряд ли предложат: какое лицо – такие и роли. Как же случилась Агафья Тихоновна из гоголевской комедии? И что она помогла открыть в себе?

– Я говорила скорее о кино, где решающую роль чаще всего играет типаж. Агафья Тихоновна случилась благодаря Евгению Борисовичу, он знает, что я очень люблю характерные роли. Но, надо сказать, что Агафья в этой истории самая трагичная роль. Да, она где-то смешна в своей нелепости, наивности. Но именно она, пройдя такой путь выбора, надежды, прикосновения к прекрасному чувству, остается одна, да ещё и опозоренная.
– Ваше любимое место в Мастерской – старое кресло на балконе, круглое и глубокое, почти выцветшее от дождя – исчезло после ремонта. Новое появилось?

– Кресла так и не появилось, но балкон я по-прежнему люблю. Возле него теперь растут огромные смешные лопухи, размером с зонты. А 1 августа перед закрытием сезона и перед последним в этом сезоне спектаклем «Сирано де Бержерак» мы все вместе посадили нашу яблоню, которая будет расти как раз под моим любимым балконом. Эту замечательную идею предложил Виталик Довгалюк. Яблоня будет напоминать нам о прекрасном времени выпуска нашего спектакля, нашей любви друг к другу, и мы мечтаем через несколько лет перед спектаклем выходить и срывать с неё яблоки.

– Мастерская держится памятью о Петре Наумовиче, вы называли это «магией любви». Но вы пришли в театр, когда Фоменко уже не было. Как передается то, чего актеры нового поколения не застали?

– Это невозможно объяснить. Эта любовь витает в воздухе, в том, как люди смотрят друг на друга, как старшие артисты помогают младшим, как гримеры отходят от портрета Петра Наумовича, чтобы случайно не попасть на него лаком для волос, как мы делаем капустники, как из года в год в зале стоит зеленая лампа Фоменко, как в фойе горит его портрет, и приходя в театр, ты сразу встречаешься с ним. В отношении друг к другу, к профессии, в тишине, в рассказах. Когда мы выпускали «Комедию о трагедии» с Женей Цыгановым, посмотрели и послушали очень много фрагментов с репетиций Петра Наумовича, а в спектакле он смотрит на нас с экрана. Женя тоже делился с нами своими воспоминаниями. И он, и другие его ученики всегда говорят о нём с невероятным теплом и трепетом. Эту любовь невозможно не почувствовать. Как раз во время работы над «Годуновым» у меня сложилось полное ощущение, что я познакомилась с Петром Наумовичем, что я тоже чуть-чуть его ученица и стала по-настоящему причастна. Возможно, так и есть, через его учеников мне выпало счастье узнать его и постараться хотя бы немного пронести память о нём и о его театре.

– Работу с Евгением Цыгановым вы назвали самым прекрасным рабочим временем в жизни, «душеспасительным». Что он делает на репетиции такого, чего не делают другие?

– Эта работа выпала на очень сложный период в жизни, нестабильный, непонятный, пугающий. Поэтому для меня там сложилось всё, спокойствие и уверенность Жени, его открытость к предложениям, его понимание актерской природы изнутри, его готовность пробовать, где-то хулиганить и слушать друг друга. Мы сочиняли вместе, и это было похоже на студенческие годы, как бы освежило ощущение театра. Благодаря этой работе и Жене произошло моё личное знакомство с Петром Наумовичем. И сама история, конечно, которая прозвучала как никогда актуально и современно.
– Вы описывали режиссеров, с которыми работали, через сравнения: «хрустальная ваза», «огонь», «мороженое в жаркий день». Продолжите образный ряд: Евгений Каменькович – это…

– Евгений Борисович – это, конечно, солнце. Лишь в редкий день находит на него тучка, а так он всегда готов греть всех своим теплом, дарить свет, сбить пафос теплой шуткой. Он для всех един и виден отовсюду.

– Говорят Леонид Хейфец, ваш мастер в ГИТИСе, мог одним словом сбить со студента «правильность». Кто-то из режиссеров, с которыми вы работали, делал это потом – и нужна ли актеру такая встряска регулярно?

– Наверное, нужна. При том что актеру важно быть верным себе, мне не хотелось бы в себе застревать, хочется смотреть шире, что ли. Думаю, есть разные способы такую встряску получить.

– В вашей актерской анкете – фехтование, фигурное катание, французский. Балетная подготовка тоже, судя по Роксане. Что реально пригодилось на сцене, на съемках? И что вы готовы освоить ради роли?

– Всё пригодилось. Мне кажется, чем больше возможностей у артиста, тем интереснее. Освоить сейчас тоже можно очень многое. Лично я сама очень люблю учиться и пробовать новое, и невероятно радуюсь, когда предлагают роли, которые требуют освоения новых навыков. Я бы с удовольствием научилась ещё очень многому, но на это не хватает времени. С ролью появляется возможность стать богаче и что-то узнать.

– Вы умеете звонить в колокола – искусство, где нельзя ошибиться незаметно. Что это дало вам как актрисе? Просто как человеку?

– Именно это! Невозможность ошибиться незаметно. А точнее – не бояться. Ошибаться и идти дальше. Звон льётся, его слышно, твою ошибку слышно тоже, но с ней он не заканчивается. В этом есть большой интерес и отвага – ошибаться громко, у всех на виду.
– В вашем кинодебюте, фильме «Велга», есть тема жертвенной любви – в чем она «рифмуется» с жертвенностью Сирано? И что дает эта жертвенность Роксане?    

– Думаю, это другая история. Во всех персонажах «Сирано» присутствует рыцарство. И в Роксане в том числе, она отдает свою молодость, уходя в монастырь после смерти любимого. Сирано отдает свою любовь в уста другого человека, Кристиан отдает свою жизнь. «Велга» – это притча, частью которой становится жертвенность в прямом смысле.

– В «Караморе» ваша героиня не произносит в кадре ни слова. Что вы поняли про собственную актерскую природу, когда остались без речи?

– Что речь порой только ограничивает.

– В фильме «Роднина» вы сыграли тренера Татьяну Тарасову: тот редкий случай, когда прототип – не в прошлом, а в настоящем. Есть ли этическая граница: чего нельзя доигрывать за человека, который увидит себя с экрана?

– Мне кажется, за человека вообще ничего доигрывать не стоит и важно понимать, что это в любом случае художественное произведение, не документальное. Мы фантазируем вокруг реальной истории, но всё же это игра.

– Чем запомнилась недавняя работа с Александром Коттом в сериале «Павел первый и последний» и роль Марии Федоровны? 

– С большим теплом вспоминаю эту работу. Для меня было счастьем поработать с Александром, попасть в атмосферу того времени, прикоснуться к этой истории. И я очень люблю эту роль, она на вырост, мне кажется, и продолжает со мной жить. Богатая, многогранная, сложная. Эти съемки стали какой-то отдельной маленькой жизнью, так мы срослись с этими костюмами, с Петербургом, привыкли к каретам, лошадям. И полюбили друг друга. Александр – очень нежный режиссер, который чуток и к артисту, и к своей истории.
– По вашим словам, «искусство – всегда про любовь». А есть тема, о которой вам сегодня хотелось бы говорить со сцены, с экрана больше, чем о любви?   

– Для меня любая тема про любовь. И ничего важнее любви быть не может.

– Если бы завтра вам предложили поставить спектакль в «Мастерской Петра Фоменко», что бы вы взяли?

– Спасибо, очень интересный вопрос, но отвечать не буду, так как у меня есть давняя задумка, которую очень надеюсь осуществить и пока не хочу расплёскивать.

– Пять лет назад вы говорили про «природную тоску» как то, что определяет ваше устройство души, как причину и следствие того, что вы читаете и пишете стихи. Что изменилось за это время, за пять сезонов в театре: стала она сильнее или слабее?

– Она со мной, только времени на неё всё меньше. Мои дети дарят мне столько энтузиазма, энергии, приключений и чистого кристального счастья, что эта тоска сейчас обрамляется совсем другими узорами. Поэзия моей жизни, как и я, стала твёрже и крепче.

– Как складываются ваши отношения с поэзией?  

– Поэзия всегда вплетена в мою жизнь. А может быть, это я стараюсь свою жизнь вплести в поэзию.

– Если бы вы могли оказаться в 80-е в Венеции, на прогулке с Бродским, что бы у него спросили?

– Как точно Вы попали! Это моя мечта… Я думаю, он сам бы всё рассказал.

– Вы признавались, что склонны всё контролировать, но научились отпускать и полагаться на судьбу. Что было последним, что пришлось отпустить?

– Это личное (улыбается).

– Соцсети у вас закрыты. Возможно ли сегодня быть востребованной актрисой и не быть публичной фигурой – или это налог, который всё равно придется заплатить, просто позже?

– Мне хочется верить, что возможно. Публичность вполне может выражаться работой, и артисты, как правило, проявляют себя в ней гораздо больше и откровенней, чем люди других профессий. Поэтому и интерес к их личной жизни всегда выше. Но ведь она на то и личная.

– Вы собирались на журфак и передумали в десятом классе. Какой вопрос вы бы задали под конец, если бы брали это интервью?

– Если бы была такая возможность, о чем бы Вы вспомнили перед смертью?

ОДНИМ СЛОВОМ, БЛИЦ

– Спектакль, после которого стало ясно, что это на всю жизнь?
– «Как важно быть серьезным» в театральной студии, в моей школе.

– Главное, чему вы научились в «Мастерской Петра Фоменко»?
– Легкости, открытости, вере.

– Реплика из «Сирано», которую вы бы забрали себе?
– «Так… Пусть так. К чертям!»

– Книга, которую давно хотите прочитать?
– «Божественная комедия». 

– Место за пределами Москвы, куда хотите вернуться?
– Венеция.