Артем Соловейчик – психолог, педагог, эксперт в области образования, главный редактор издательского дома «Первое сентября». Мы поговорили с Артемом Симоновичем о роли культуры в образовании, о современных школьных театрах и синдроме отличника.
– Артем Симонович, в своих выступлениях вы говорите о развитии навыка свободного самовыражения, развитии умения видеть, понимать и сохранять себя целостного в ситуации свободы, в ситуации, когда ты действуешь так или иначе сам, без давления извне. Вы говорите, что в этом смысле практика свободного действия, свобода творчества – самое главное в образовании. В состоянии ли школа способствовать этому?
– Начнем с того, что у школы правда есть такая возможность, потому что школа может что-то придумывать, творить, устраивать фестивали, праздник жизни, предложить детям переживание, которое позволяет сделать и некоторая театральная история. Практически все школы, которые знамениты и сильны, имеют свой сильный театральный кружок. Мое утверждение заключается в вопросе: какая вообще задача школы? Все-таки ЕГЭ сдать –это хорошо, узнавать всякие науки – это хорошо. Но сверхзадача, мне кажется, это «сделать» человека, дать ему возможность стать автором своей жизни, автором своих текстов, автором своих мыслей. Я могу очень много знать, но сам отсутствовать как личность. А могу чуть меньше знать, но умею рождать что-то новое, потому что у меня есть собственная логика, собственное критическое мышление, сострадание. И очень важно, чтобы и учителя становились авторами того, что делают – чтобы они не просто транслировали науку, знания, федеральный государственный образовательный стандарт, а занимали авторскую позицию, делились с детьми своим представлением о мире. Очень важна внутренняя свобода человека, которая позволяет ему взглянуть на всё содержательно. Не просто подчиняться происходящему вокруг, а сохранить собственную мысль, медленную, может быть, даже пока не самую ясную и прекрасную, но выраженную без страха! И школа точно имеет возможность все так настроить, чтобы это развивалось в детях. Но, увы, в полной мере и вот так осознанно это происходит не часто. И театр, в том числе и школьный, по природе своей следует тому же важному принципу: играя «Гамлета», проживая тексты классических пьес, участники творческой команды развивают и встраивают внутреннюю настройку, слух, тактичность, мышление, весь чувственный аппарат в целостность сюжета под названием жизнь.
– К концу 2024 года в каждой российской школе должен появиться театр. В каждом школьном театре будет свой штатный режиссер… Дает ли это что-нибудь школе и детям? Не грозит ли школьным театрам вырождение, деградация, превращение в «обязательный аксессуар», не имеющий ничего общего с творчеством?
– Любое жизненное обстоятельство, сложившееся по приказу, именно из-за своей обязательности имеет тенденцию выродиться в череду мероприятий для отчёта. Это особенно касается всего, связанного с творчеством. Творчество не выживает в отрыве от свободы. А приказ как раз этот отрыв и порождает. Нет ничего хуже, когда дети под видом творчества оказываются заложниками отчетных событий. Это научает худшему – не делать, не создавать, а имитировать и отчитываться. Не быть, а казаться. Но всегда есть надежда, и практика ее подтверждает, что за приказом творить в школу придут творческие люди и вместе с ними много настоящего творчества для детей. Но так или иначе, творчество – результат свободного выбора. И когда я услышал, что школьный театр теперь обязателен для каждой образовательной организации, меня покоробило. А если в школе никто не хочет играть в театре? Значит, кого-то назначат заниматься этим против воли. Поэтому, дай бог, чтобы во главе всего этого процесса оказался какой-то потрясающий человек, который смог бы направить возможность школьного театра в то русло, в котором дети не оказались бы заложниками наших взрослых историй. И если государство требует, чтобы такая творческая единица, такое творческое пространство обязательно было в школе, то не навяжет ли оно нам еще и список рекомендованного репертуара? Здесь и происходит разрыв между действием и результатом. Ведь любой результат какого-то учебного процесса систему образования не устраивает; ей нужен результат четкий и конкретный, ей нужно получить определенного гражданина – умного, красивого, подтянутого. А если ребенок находит творчество в том, что его шнурки развязаны, что он надевает какую-то другую рубаху, а не ту, которая положена, если он находит свою творческую энергию в том, что он другой, и что он делает другое и ради другого, и никто не может определенно ему предписать, что должно быть и что такое творчество? Ведь когда в 1962 году произошла история с выставкой авангардистов, когда Хрущев кричал: «Вы что, рисовать не умеете?» – то ведь там, по сути, оказались самые яркие художники нашей страны в XХ веке. Но будем надеяться, что у нас сейчас все будет по-другому.
– Для подростков сценическая активность – возможность соприкоснуться с большим комплексным делом, возможность отвлечься от раздробленности предметов и фактов, которые нужно зазубрить перед ЕГЭ. Кстати, сам ЕГЭ часто воспринимается как противоположность креативности и творческому развитию. Можно ли этому противостоять? Можно ли сочетать ЕГЭ и творчество?
– ЕГЭ – это тоже обязательная история. И мы видим, что ЕГЭ стал антиподом креативности и так далее. Но есть педагоги, есть учителя, есть школы, где ЕГЭ – вполне себе творческий процесс. Как и театр! Как только появляются творческие люди, которые понимают законы развития человека, его существования, тогда любое действие, которое происходит в школе, может наполняться мощнейшим воспитательным потенциалом для развития личности. И ЕГЭ никак не препятствует развитию личности. Такие примеры есть. И тут, конечно, хотел бы упомянуть, если мы говорим про школьные театры, одну из очень известных школ, в основе которой – театр. Это центр (точное название школы «Класс-центр»), который создал и возглавляет Сергей Зиновьевич Казарновский. Театр там – ведущая деятельность, центральная. Там ребятам надо переживать, сопереживать, проигрывать сквозь себя, своими мышцами почувствовать то, что мы изучаем в школе. И ребята сами пишут пьесы, под руководством и без. В школе работает, со школой ассоциируется целая команда специалистов, мастеров.
– Это очень интересная, но частная история, когда подростки могут легче справиться с ЕГЭ благодаря творчеству. Но сейчас вновь заговорили об отмене ЕГЭ или изменении правил сдачи экзаменов. Целесообразно ли менять всю эту систему?
– У нас постоянно происходит смена систем: ЕГЭ сменил другую систему, в которой нужно было сдавать большое количество устных экзаменов. И тогда тоже было много травм из-за необъективного оценивания. Стали искать объективный вариант: он стал бездушной системой. Я уверен, что творческий коллектив в школе, если бы он был свободен, мог бы выбрать формы обучения, формы экзамена, формы итоговой аттестации, как это, кстати, записано в законе об образовании. Понятно, что от того, как будет подводиться итог, во многом определяется, как ученик будет себя чувствовать, готовясь к этому финальному событию в своей школьной жизни. Главная проблема в том, что есть разные типы детей. Кому-то вот эта бездушная система, когда я никого не вижу, более предпочтительна, чем когда я стою перед живыми людьми и должен что-то рассказывать о своих достижениях. Или, наоборот, я могу все говорить живым людям, в глаза, мне так интереснее, и я совершенно теряюсь, когда просто сижу перед листом бумаги. Хорошо бы, чтобы было всё. Как и в театре бывает всё. Такой спектакль, другой спектакль, один зритель, другой зритель. Мы же понимаем, зачем так много разных театров. Можно было бы один хороший театр сделать и одну пьесу хорошую ставить везде. Нет, мы постоянно ищем разные театры, разные направления, разные профили. Эта вариативность и позволяет творчеству жить. А из школы мы вариативность почему-то убираем, вытравливаем, желая получить на выходе определенный тип личности. На самом деле нужно не ЕГЭ убирать, а объявить во всеуслышание, что мы больше не определяем, какой должен выйти ученик из школы, но готовы, используя весь наш опыт и профессиональные умения, помочь ученику прояснить, что соответствует его характеру, помочь ему выстроить его уникальное будущее. Это, конечно, звучит утопично, но это единственный возможный выход сегодня – выход в новую школу. Я стараюсь и в семьях это прояснять, объяснять родителям: когда рождается ребенок, родители имеют к нему минимум претензий. А потом, когда у него появляется череда черт или особенностей, мама с папой начинают его подправлять, делать замечания, из родителей превращаясь (меняем одну букву!) в водителей! И вот они уже ведут все вместе ребенка к какому-то определенному будущему, вместо того, чтобы продолжать быть родителями и позволять ему рождаться снова и снова, познавать себя и быть лучшим, прекрасным, первым на своем пути, где можно творить, создавать новые контексты! Почему же мы от этого уходим? Потому что нам спускается откуда-то мысль, что если ребенок чего-то не поймет, то он не воспитан, не социализирован. Надо как-то притушить непонятную, неподвластную нам, взрослым, самость ребенка и сделать его человеком послушным, соответствующим чему-то внешнему, а не внутреннему…
– То, о чем вы говорите, очень похоже на популярный сейчас в психологии термин, который сопровождает и многих взрослых людей – «синдром отличника». Как преодолеть его в себе и как не позволить ему сформироваться у ребенка?
– Мы все иногда испытываем ощущение, как будто в нашей жизни происходит что-то не то. Существует не одно исследование, когда опрашивали людей на смертном одре, уточняли так называемые «your regrets». О чем вы сожалеете? Что в жизни случилось? Что пошло не так, как хотелось бы? И анализ ответов показывал, что большинство людей отвечали: «Я сожалею о том, что я прожил не свою жизнь». Это очень печальная тема, трагичная. Тут как будто мы все время хотим вернуться на свой собственный трек, который когда-то потеряли, кто-то нас сбил с него, или что-то нас поманило, или нас заставили идти по другому пути. И когда мы видим, как кто-то из наших друзей, знакомых вдруг проснулся и обнаружил свою собственную жизнь, это нам может даже казаться странным! В результате привычного нам школьного образования мы скорее готовы быть безлично правильными, чем личностно особенными, другими. Удивительно, но почти любая пронзительная пьеса тоже про то, что мы живем не своей жизнью. Только какие-то всполохи жизни нас начинают манить, как восход солнца или красивый закат, а нам не хватает смелости, не хватает даже какой-то внутренней твердости или даже резкости, чтобы порвать с тем, что сейчас происходит, и пойти туда, где я должен быть на самом деле.
– Желание быть «отличным» в какой-то степени тоже связано с творческой свободой, свободой понимания, что нужно делать так, как чувствуешь и хочешь ты сам, а не твои родители, учителя, педагоги. Так?
– Всё, что мы можем делать по-настоящему, это позволять окружающим людям осознавать себя и выходить на собственный трек в этой жизни. Ты можешь быть уборщиком, ты можешь быть великим ученым. Это одно и то же, если это личный выбор. И это одно и то же, если это не мой выбор. Ученые бывают несчастливы. У них что-то не ладится и не получается. И уборщики бывают счастливы, потому что они чувствуют, как гармонизируют этот мир. Наши внешние показатели успеха и неуспеха достаточно условные и часто ложные. Поэтому можно поменять всё в школе, поставить по-другому, сделать как было, но главное – нужно просто понять, что задача школы другая. Задача школы в том, чтобы человек обрёл себя. Сейчас школа это, может, и заявляет, но на это не работает. Этот принцип не стоит еще во главе угла. Более того, самостоятельность даже наказывается, потому что всё, что требует школа, – это послушание, из-за которого подросток не становится самим собой, и с какого-то момента ему страшно выходить в открытое пространство из «уютной» несвободы. С какого-то момента нам всем не хватает смелости поступать согласно своим чувствам. Мы даже забываем, как это – поступать согласно своим чувствам. Театр силен именно в этом – в напоминании, как это – поступать, действовать по своим чувствам и что бывает со всеми нами, когда это умение уходит от нас.
– А если говорить о театре не «внутреннем», а «внешнем»? Известно, что у педагогов есть частая практика – отвести школьников на спектакль, показать кусочки из школьной программы по литературе. Но, кажется, это не всегда нравится школьникам. Как увлечь детей и подростков театром?
– Это хороший вопрос. Если в театр не водить, то как о нем узнать? А если водить, то вроде бы заставляешь детей сидеть в зале и слушать неинтересные тексты… Опять же, мы про это уже говорили, что каждому зрителю – свой театр. К счастью, есть замечательные учителя, которые перед походом могут объяснить, подготовить, рассказать больше о спектакле. Но если школе нужно просто отработать программу литературы в местном театре, в котором даже актеры не чувствуют драйва от такого формального исполнения «Горя от ума», вместо урока литературы… И дети-то не сами пришли – их загнали силой. И нет в мире худшей аудитории, чем та, которая собрана по приказу. Зал наполнен, но там сидят люди, которые равнодушно относятся к тому, что актер делает на сцене, и он заболевает от того холода, который идет из зала. Поэтому замечательно, что у нас всё-таки есть записи прекрасных спектаклей, у нас есть интернет и по телевизору часто можно увидеть выдающиеся произведения. Эту культуру можно открывать детям снова и снова. Читать, безусловно, тоже очень важно. Но мы знаем, что часто школа так прививает любовь к чтению, что после этого читать не хочется. Чтение по приказу! Читать по приказу «Войну и мир» – совсем не то, о чем мечтал Толстой. В целом и театр, и чтение, и учение, и вся жизнь – это личная, интимная история. Например, я читаю книгу, смотрю постановку в театре, а после театра меня загоняют в класс и говорят: «Ну-ка, расскажи, что ты понял, что ты запомнил». А я что-то даже пережил, но не могу об этом сказать. Ведь это моя внутренняя история. И если бы у детей была смелость, они бы так и говорили, но у них смелости нет. Их научили, что, если спрашивают, надо отвечать! И дальше ты уже больше не хочешь ходить на спектакли, потому что потом ты должен сделать правильные выводы, правильно про это рассказать. А когда я иду на какой-то свой рок-концерт, где никто ничего не требует… «Было прикольно. Я просто переживал. Я просто наслаждался». Если бы с театром можно было обходиться так же, то гораздо меньше было бы проблем: детей не приходилось бы туда загонять. Наша идея воспитания опасна тем, что взрослые все время хотят извлекать из ребенка результаты какого-то педагогического или творческого действия. А они там, внутри. Они, может быть, и есть то лучшее, что может произойти! Почему я должен отчитываться о том, что со мной происходит? Школа, к сожалению, к такому нормальному поведению по отношению к человеку и его творчеству, его восприятию творчества не готова.
– Как дополнительное образование, увлечение театром, музыкой, литературой помогает детям развиваться?
– Я немножко уже в том возрасте, когда по этому поводу бубню, что классика потому и классика, что позволяет уловить какие-то важнейшие тенденции в человеке, какие-то характерные сюжеты, которые вновь и вновь случаются в человеческом общежитии. И знакомство с этим позволяет тебе наработать внутренний личностный аппарат восприятия мира, людей, мира людей и так далее. Это моя культура. Это важные образцы. Но мы должны понимать, что эти образцы могут «зайти» ребенку, а могут «не зайти». У любого человека может быть совсем другое мнение по любому поводу. Вам что-то кажется классным, а для меня это что-то из дремучего позапрошлого века. Поэтому самое важное – спокойное отношение к чужому мнению. Прекрасно, если в семье про культуру говорят, этим живут, эти культурные образцы в семье есть. Но они есть не везде. Однажды великий педагог Сухомлинский, когда был директором школы в маленьком селе Павлыш в Украине, обнаружил, что в семьях его учеников нет культа культуры, во многих семьях в домах даже не было книг. Он понял, что должен работать с родителями не меньше, чем с детьми. И очень скоро, когда он подводил итоги успешности учебного года для каждого ученика, Сухомлинский ввел такой параметр, как количество книг, которые прибавились за год в домах у его школьников. То есть родители стали покупать книги, родители начали читать, дома учеников школы в большей мере стали обретать свойства культурной среды. Если вокруг много культуры и много людей, зараженных культурой, то это неизбежно случается и с ребенком, потому что он видит образцы осмысленной культурной жизни. Но если этого нет, то часто это искусственная история: мы начинаем насаждать культуру, это вызывает отторжение. То есть мы сами не читаем, но хотим, чтобы ребенок читал. Мы сами в театр не ходим, но хотим, чтобы ребенок ходил в театр. Мы сами Чехова и Шекспира не знаем, а зачем-то хотим, чтобы наши дети их знали. Не просто знали, а этим жили!
– Как привить эту любовь к творчеству, к познанию, к учению? И как пронести ее через всю жизнь?
– На самом деле культура начинает собираться в такие бусы, которые тебя защищают всю жизнь. Когда-то мой отец, известный педагог Симон Соловейчик, много ездил по стране, выступал, и родители его спрашивали, как сделать так, чтобы дети читали. Ведь понятно, что чтение облегчает и ускоряет переход в культуру. И он рассказывал, как надо учить читать, пока не обнаружил, с удивлением для себя, что его собственный сын не читает. Это про меня. Тогда он поменял всю свою риторику и стал говорить о том, что чтение не для всех. Кто-то родился, чтобы читать, кому-то чтение противопоказано. И в этом тоже была моя свобода, благодаря которой в какой-то момент я сам включился в чтение. Я забросил в свою жизнь огромный корпус текстов, которые со мной и сейчас. Но сделал это в свое время. Не по заданию от школы. И отец написал потрясающую книгу «Учение с увлечением». Книгу про то, что знание, культура, всё, что мы хотим передать детям, – не более, чем наследство. Наследство передается, но его еще надо взять. От наследства можно и отказаться. В случае с деньгами от наследства, как мы знаем, обычно никто не отказывается, хотя и большие деньги могут боком выйти. И в случае с культурой кажется, что человек обязан взять, перенять ее. Но это мощнейшее заблуждение. Культура живет сама по себе. Она не прагматична, она ни для кого и ни для чего. А мы – те наследники, которые ее можем взять или отказаться от нее. Культура никуда не девается, она накапливается. Это наследство, оно здесь лежит, на полках, в театрах, в записях, в размышлениях. Нужно только протянуть руку и взять. Может, потом, позже, когда ты будешь свободен от забот, которые обуревают тебя сейчас, или когда тебе потребуется некоторый вариантный язык для описания происходящих в твоей жизни сложных случаев, где потребуется язык нелогичный, невербальный, про энергию других событий. И тогда всё это наследство – в твоем распоряжении, оно с тобой, оно есть, мы его сохранили для каждого человека. Оно плохо передается или вовсе не передается по приказу. Зато какое же невероятное подспорье – культура для свободного человека!
– Артем Симонович, в своих выступлениях вы говорите о развитии навыка свободного самовыражения, развитии умения видеть, понимать и сохранять себя целостного в ситуации свободы, в ситуации, когда ты действуешь так или иначе сам, без давления извне. Вы говорите, что в этом смысле практика свободного действия, свобода творчества – самое главное в образовании. В состоянии ли школа способствовать этому?
– Начнем с того, что у школы правда есть такая возможность, потому что школа может что-то придумывать, творить, устраивать фестивали, праздник жизни, предложить детям переживание, которое позволяет сделать и некоторая театральная история. Практически все школы, которые знамениты и сильны, имеют свой сильный театральный кружок. Мое утверждение заключается в вопросе: какая вообще задача школы? Все-таки ЕГЭ сдать –это хорошо, узнавать всякие науки – это хорошо. Но сверхзадача, мне кажется, это «сделать» человека, дать ему возможность стать автором своей жизни, автором своих текстов, автором своих мыслей. Я могу очень много знать, но сам отсутствовать как личность. А могу чуть меньше знать, но умею рождать что-то новое, потому что у меня есть собственная логика, собственное критическое мышление, сострадание. И очень важно, чтобы и учителя становились авторами того, что делают – чтобы они не просто транслировали науку, знания, федеральный государственный образовательный стандарт, а занимали авторскую позицию, делились с детьми своим представлением о мире. Очень важна внутренняя свобода человека, которая позволяет ему взглянуть на всё содержательно. Не просто подчиняться происходящему вокруг, а сохранить собственную мысль, медленную, может быть, даже пока не самую ясную и прекрасную, но выраженную без страха! И школа точно имеет возможность все так настроить, чтобы это развивалось в детях. Но, увы, в полной мере и вот так осознанно это происходит не часто. И театр, в том числе и школьный, по природе своей следует тому же важному принципу: играя «Гамлета», проживая тексты классических пьес, участники творческой команды развивают и встраивают внутреннюю настройку, слух, тактичность, мышление, весь чувственный аппарат в целостность сюжета под названием жизнь.
– К концу 2024 года в каждой российской школе должен появиться театр. В каждом школьном театре будет свой штатный режиссер… Дает ли это что-нибудь школе и детям? Не грозит ли школьным театрам вырождение, деградация, превращение в «обязательный аксессуар», не имеющий ничего общего с творчеством?
– Любое жизненное обстоятельство, сложившееся по приказу, именно из-за своей обязательности имеет тенденцию выродиться в череду мероприятий для отчёта. Это особенно касается всего, связанного с творчеством. Творчество не выживает в отрыве от свободы. А приказ как раз этот отрыв и порождает. Нет ничего хуже, когда дети под видом творчества оказываются заложниками отчетных событий. Это научает худшему – не делать, не создавать, а имитировать и отчитываться. Не быть, а казаться. Но всегда есть надежда, и практика ее подтверждает, что за приказом творить в школу придут творческие люди и вместе с ними много настоящего творчества для детей. Но так или иначе, творчество – результат свободного выбора. И когда я услышал, что школьный театр теперь обязателен для каждой образовательной организации, меня покоробило. А если в школе никто не хочет играть в театре? Значит, кого-то назначат заниматься этим против воли. Поэтому, дай бог, чтобы во главе всего этого процесса оказался какой-то потрясающий человек, который смог бы направить возможность школьного театра в то русло, в котором дети не оказались бы заложниками наших взрослых историй. И если государство требует, чтобы такая творческая единица, такое творческое пространство обязательно было в школе, то не навяжет ли оно нам еще и список рекомендованного репертуара? Здесь и происходит разрыв между действием и результатом. Ведь любой результат какого-то учебного процесса систему образования не устраивает; ей нужен результат четкий и конкретный, ей нужно получить определенного гражданина – умного, красивого, подтянутого. А если ребенок находит творчество в том, что его шнурки развязаны, что он надевает какую-то другую рубаху, а не ту, которая положена, если он находит свою творческую энергию в том, что он другой, и что он делает другое и ради другого, и никто не может определенно ему предписать, что должно быть и что такое творчество? Ведь когда в 1962 году произошла история с выставкой авангардистов, когда Хрущев кричал: «Вы что, рисовать не умеете?» – то ведь там, по сути, оказались самые яркие художники нашей страны в XХ веке. Но будем надеяться, что у нас сейчас все будет по-другому.
– Для подростков сценическая активность – возможность соприкоснуться с большим комплексным делом, возможность отвлечься от раздробленности предметов и фактов, которые нужно зазубрить перед ЕГЭ. Кстати, сам ЕГЭ часто воспринимается как противоположность креативности и творческому развитию. Можно ли этому противостоять? Можно ли сочетать ЕГЭ и творчество?
– ЕГЭ – это тоже обязательная история. И мы видим, что ЕГЭ стал антиподом креативности и так далее. Но есть педагоги, есть учителя, есть школы, где ЕГЭ – вполне себе творческий процесс. Как и театр! Как только появляются творческие люди, которые понимают законы развития человека, его существования, тогда любое действие, которое происходит в школе, может наполняться мощнейшим воспитательным потенциалом для развития личности. И ЕГЭ никак не препятствует развитию личности. Такие примеры есть. И тут, конечно, хотел бы упомянуть, если мы говорим про школьные театры, одну из очень известных школ, в основе которой – театр. Это центр (точное название школы «Класс-центр»), который создал и возглавляет Сергей Зиновьевич Казарновский. Театр там – ведущая деятельность, центральная. Там ребятам надо переживать, сопереживать, проигрывать сквозь себя, своими мышцами почувствовать то, что мы изучаем в школе. И ребята сами пишут пьесы, под руководством и без. В школе работает, со школой ассоциируется целая команда специалистов, мастеров.
– Это очень интересная, но частная история, когда подростки могут легче справиться с ЕГЭ благодаря творчеству. Но сейчас вновь заговорили об отмене ЕГЭ или изменении правил сдачи экзаменов. Целесообразно ли менять всю эту систему?
– У нас постоянно происходит смена систем: ЕГЭ сменил другую систему, в которой нужно было сдавать большое количество устных экзаменов. И тогда тоже было много травм из-за необъективного оценивания. Стали искать объективный вариант: он стал бездушной системой. Я уверен, что творческий коллектив в школе, если бы он был свободен, мог бы выбрать формы обучения, формы экзамена, формы итоговой аттестации, как это, кстати, записано в законе об образовании. Понятно, что от того, как будет подводиться итог, во многом определяется, как ученик будет себя чувствовать, готовясь к этому финальному событию в своей школьной жизни. Главная проблема в том, что есть разные типы детей. Кому-то вот эта бездушная система, когда я никого не вижу, более предпочтительна, чем когда я стою перед живыми людьми и должен что-то рассказывать о своих достижениях. Или, наоборот, я могу все говорить живым людям, в глаза, мне так интереснее, и я совершенно теряюсь, когда просто сижу перед листом бумаги. Хорошо бы, чтобы было всё. Как и в театре бывает всё. Такой спектакль, другой спектакль, один зритель, другой зритель. Мы же понимаем, зачем так много разных театров. Можно было бы один хороший театр сделать и одну пьесу хорошую ставить везде. Нет, мы постоянно ищем разные театры, разные направления, разные профили. Эта вариативность и позволяет творчеству жить. А из школы мы вариативность почему-то убираем, вытравливаем, желая получить на выходе определенный тип личности. На самом деле нужно не ЕГЭ убирать, а объявить во всеуслышание, что мы больше не определяем, какой должен выйти ученик из школы, но готовы, используя весь наш опыт и профессиональные умения, помочь ученику прояснить, что соответствует его характеру, помочь ему выстроить его уникальное будущее. Это, конечно, звучит утопично, но это единственный возможный выход сегодня – выход в новую школу. Я стараюсь и в семьях это прояснять, объяснять родителям: когда рождается ребенок, родители имеют к нему минимум претензий. А потом, когда у него появляется череда черт или особенностей, мама с папой начинают его подправлять, делать замечания, из родителей превращаясь (меняем одну букву!) в водителей! И вот они уже ведут все вместе ребенка к какому-то определенному будущему, вместо того, чтобы продолжать быть родителями и позволять ему рождаться снова и снова, познавать себя и быть лучшим, прекрасным, первым на своем пути, где можно творить, создавать новые контексты! Почему же мы от этого уходим? Потому что нам спускается откуда-то мысль, что если ребенок чего-то не поймет, то он не воспитан, не социализирован. Надо как-то притушить непонятную, неподвластную нам, взрослым, самость ребенка и сделать его человеком послушным, соответствующим чему-то внешнему, а не внутреннему…
– То, о чем вы говорите, очень похоже на популярный сейчас в психологии термин, который сопровождает и многих взрослых людей – «синдром отличника». Как преодолеть его в себе и как не позволить ему сформироваться у ребенка?
– Мы все иногда испытываем ощущение, как будто в нашей жизни происходит что-то не то. Существует не одно исследование, когда опрашивали людей на смертном одре, уточняли так называемые «your regrets». О чем вы сожалеете? Что в жизни случилось? Что пошло не так, как хотелось бы? И анализ ответов показывал, что большинство людей отвечали: «Я сожалею о том, что я прожил не свою жизнь». Это очень печальная тема, трагичная. Тут как будто мы все время хотим вернуться на свой собственный трек, который когда-то потеряли, кто-то нас сбил с него, или что-то нас поманило, или нас заставили идти по другому пути. И когда мы видим, как кто-то из наших друзей, знакомых вдруг проснулся и обнаружил свою собственную жизнь, это нам может даже казаться странным! В результате привычного нам школьного образования мы скорее готовы быть безлично правильными, чем личностно особенными, другими. Удивительно, но почти любая пронзительная пьеса тоже про то, что мы живем не своей жизнью. Только какие-то всполохи жизни нас начинают манить, как восход солнца или красивый закат, а нам не хватает смелости, не хватает даже какой-то внутренней твердости или даже резкости, чтобы порвать с тем, что сейчас происходит, и пойти туда, где я должен быть на самом деле.
– Желание быть «отличным» в какой-то степени тоже связано с творческой свободой, свободой понимания, что нужно делать так, как чувствуешь и хочешь ты сам, а не твои родители, учителя, педагоги. Так?
– Всё, что мы можем делать по-настоящему, это позволять окружающим людям осознавать себя и выходить на собственный трек в этой жизни. Ты можешь быть уборщиком, ты можешь быть великим ученым. Это одно и то же, если это личный выбор. И это одно и то же, если это не мой выбор. Ученые бывают несчастливы. У них что-то не ладится и не получается. И уборщики бывают счастливы, потому что они чувствуют, как гармонизируют этот мир. Наши внешние показатели успеха и неуспеха достаточно условные и часто ложные. Поэтому можно поменять всё в школе, поставить по-другому, сделать как было, но главное – нужно просто понять, что задача школы другая. Задача школы в том, чтобы человек обрёл себя. Сейчас школа это, может, и заявляет, но на это не работает. Этот принцип не стоит еще во главе угла. Более того, самостоятельность даже наказывается, потому что всё, что требует школа, – это послушание, из-за которого подросток не становится самим собой, и с какого-то момента ему страшно выходить в открытое пространство из «уютной» несвободы. С какого-то момента нам всем не хватает смелости поступать согласно своим чувствам. Мы даже забываем, как это – поступать согласно своим чувствам. Театр силен именно в этом – в напоминании, как это – поступать, действовать по своим чувствам и что бывает со всеми нами, когда это умение уходит от нас.
– А если говорить о театре не «внутреннем», а «внешнем»? Известно, что у педагогов есть частая практика – отвести школьников на спектакль, показать кусочки из школьной программы по литературе. Но, кажется, это не всегда нравится школьникам. Как увлечь детей и подростков театром?
– Это хороший вопрос. Если в театр не водить, то как о нем узнать? А если водить, то вроде бы заставляешь детей сидеть в зале и слушать неинтересные тексты… Опять же, мы про это уже говорили, что каждому зрителю – свой театр. К счастью, есть замечательные учителя, которые перед походом могут объяснить, подготовить, рассказать больше о спектакле. Но если школе нужно просто отработать программу литературы в местном театре, в котором даже актеры не чувствуют драйва от такого формального исполнения «Горя от ума», вместо урока литературы… И дети-то не сами пришли – их загнали силой. И нет в мире худшей аудитории, чем та, которая собрана по приказу. Зал наполнен, но там сидят люди, которые равнодушно относятся к тому, что актер делает на сцене, и он заболевает от того холода, который идет из зала. Поэтому замечательно, что у нас всё-таки есть записи прекрасных спектаклей, у нас есть интернет и по телевизору часто можно увидеть выдающиеся произведения. Эту культуру можно открывать детям снова и снова. Читать, безусловно, тоже очень важно. Но мы знаем, что часто школа так прививает любовь к чтению, что после этого читать не хочется. Чтение по приказу! Читать по приказу «Войну и мир» – совсем не то, о чем мечтал Толстой. В целом и театр, и чтение, и учение, и вся жизнь – это личная, интимная история. Например, я читаю книгу, смотрю постановку в театре, а после театра меня загоняют в класс и говорят: «Ну-ка, расскажи, что ты понял, что ты запомнил». А я что-то даже пережил, но не могу об этом сказать. Ведь это моя внутренняя история. И если бы у детей была смелость, они бы так и говорили, но у них смелости нет. Их научили, что, если спрашивают, надо отвечать! И дальше ты уже больше не хочешь ходить на спектакли, потому что потом ты должен сделать правильные выводы, правильно про это рассказать. А когда я иду на какой-то свой рок-концерт, где никто ничего не требует… «Было прикольно. Я просто переживал. Я просто наслаждался». Если бы с театром можно было обходиться так же, то гораздо меньше было бы проблем: детей не приходилось бы туда загонять. Наша идея воспитания опасна тем, что взрослые все время хотят извлекать из ребенка результаты какого-то педагогического или творческого действия. А они там, внутри. Они, может быть, и есть то лучшее, что может произойти! Почему я должен отчитываться о том, что со мной происходит? Школа, к сожалению, к такому нормальному поведению по отношению к человеку и его творчеству, его восприятию творчества не готова.
– Как дополнительное образование, увлечение театром, музыкой, литературой помогает детям развиваться?
– Я немножко уже в том возрасте, когда по этому поводу бубню, что классика потому и классика, что позволяет уловить какие-то важнейшие тенденции в человеке, какие-то характерные сюжеты, которые вновь и вновь случаются в человеческом общежитии. И знакомство с этим позволяет тебе наработать внутренний личностный аппарат восприятия мира, людей, мира людей и так далее. Это моя культура. Это важные образцы. Но мы должны понимать, что эти образцы могут «зайти» ребенку, а могут «не зайти». У любого человека может быть совсем другое мнение по любому поводу. Вам что-то кажется классным, а для меня это что-то из дремучего позапрошлого века. Поэтому самое важное – спокойное отношение к чужому мнению. Прекрасно, если в семье про культуру говорят, этим живут, эти культурные образцы в семье есть. Но они есть не везде. Однажды великий педагог Сухомлинский, когда был директором школы в маленьком селе Павлыш в Украине, обнаружил, что в семьях его учеников нет культа культуры, во многих семьях в домах даже не было книг. Он понял, что должен работать с родителями не меньше, чем с детьми. И очень скоро, когда он подводил итоги успешности учебного года для каждого ученика, Сухомлинский ввел такой параметр, как количество книг, которые прибавились за год в домах у его школьников. То есть родители стали покупать книги, родители начали читать, дома учеников школы в большей мере стали обретать свойства культурной среды. Если вокруг много культуры и много людей, зараженных культурой, то это неизбежно случается и с ребенком, потому что он видит образцы осмысленной культурной жизни. Но если этого нет, то часто это искусственная история: мы начинаем насаждать культуру, это вызывает отторжение. То есть мы сами не читаем, но хотим, чтобы ребенок читал. Мы сами в театр не ходим, но хотим, чтобы ребенок ходил в театр. Мы сами Чехова и Шекспира не знаем, а зачем-то хотим, чтобы наши дети их знали. Не просто знали, а этим жили!
– Как привить эту любовь к творчеству, к познанию, к учению? И как пронести ее через всю жизнь?
– На самом деле культура начинает собираться в такие бусы, которые тебя защищают всю жизнь. Когда-то мой отец, известный педагог Симон Соловейчик, много ездил по стране, выступал, и родители его спрашивали, как сделать так, чтобы дети читали. Ведь понятно, что чтение облегчает и ускоряет переход в культуру. И он рассказывал, как надо учить читать, пока не обнаружил, с удивлением для себя, что его собственный сын не читает. Это про меня. Тогда он поменял всю свою риторику и стал говорить о том, что чтение не для всех. Кто-то родился, чтобы читать, кому-то чтение противопоказано. И в этом тоже была моя свобода, благодаря которой в какой-то момент я сам включился в чтение. Я забросил в свою жизнь огромный корпус текстов, которые со мной и сейчас. Но сделал это в свое время. Не по заданию от школы. И отец написал потрясающую книгу «Учение с увлечением». Книгу про то, что знание, культура, всё, что мы хотим передать детям, – не более, чем наследство. Наследство передается, но его еще надо взять. От наследства можно и отказаться. В случае с деньгами от наследства, как мы знаем, обычно никто не отказывается, хотя и большие деньги могут боком выйти. И в случае с культурой кажется, что человек обязан взять, перенять ее. Но это мощнейшее заблуждение. Культура живет сама по себе. Она не прагматична, она ни для кого и ни для чего. А мы – те наследники, которые ее можем взять или отказаться от нее. Культура никуда не девается, она накапливается. Это наследство, оно здесь лежит, на полках, в театрах, в записях, в размышлениях. Нужно только протянуть руку и взять. Может, потом, позже, когда ты будешь свободен от забот, которые обуревают тебя сейчас, или когда тебе потребуется некоторый вариантный язык для описания происходящих в твоей жизни сложных случаев, где потребуется язык нелогичный, невербальный, про энергию других событий. И тогда всё это наследство – в твоем распоряжении, оно с тобой, оно есть, мы его сохранили для каждого человека. Оно плохо передается или вовсе не передается по приказу. Зато какое же невероятное подспорье – культура для свободного человека!
