Поэт и драматург Карен Кавалерян хорошо известен песнями-хитами, написанными для популярных эстрадных артистов – для группы «Браво»,для Владимира Преснякова, Валерии, Филиппа Киркорова и многих других. А спектакли по его либретто и пьесам поставлены во множестве российских и зарубежных театров. В частности, в Московском театре оперетты с успехом идет спектакль «Князь Серебряный», а в 2019 году премию «Звекзда Театрала» как «Лучший музыкальный спектакль» получила постановка «Джейн Эйр» Оренбургского театра музыкальной комедии. Но для публикации в поэтической рубрике «Театрала» автор выбрал свои ранние произведения – стихи студенческих лет.
СОН
Вчера мне снился странный сон –
Я шел по улицам безлюдным,
Горел фонарь, и взглядом мутным
Глядел на проходящих он.
Та ночь была облачена
В зловещий холод, в дождь осенний,
И рой кошмарных наваждений
Парил у каждого окна.
Вдруг я проснулся. Города
Лежали в розовом тумане.
Спешил рассвет. Луч света ранний
Окрасил небо. Лишь тогда
Я различил слова признаний
И плач придворного шута.
1985
ОДИН
Его любили домохозяйки и сотрудницы
Без оснований и серьезных причин,
Но он сегодня возвращается без спутницы,
И в этом смысле он сегодня один.
Те двое в штатском вдруг зашли за угол здания,
За ним свернули и глядят из-за спин,
Они ему, конечно, тоже не компания,
И в этом смысле все равно он один.
Он улизнет от них на самой малой скорости
И будет двигаться в потоке машин,
Он не увидит по ТV сегодня новости,
И в этом смысле он, как прежде, один.
Он собирается сменить свое пристанище,
В его подъезде штаб рабочих дружин,
Они, конечно, никакие не товарищи,
И в этом смысле он, опять же, один.
Не утруждал себя мучительными сборами,
Не сокрушался, что плохой гражданин,
Он отпустил себя на все четыре стороны,
И в этом смысле он уходит один.
Не выбирал себе стратегию и тактику
И не искал удобных мудрых доктрин,
Ему давно пришла пора сменить галактику,
И в этом смысле он с рожденья один.
1986
РАЗЛУКА
Разлука чертит путь на башенных часах,
А я смотрю туда, где безвозвратно тонут
Мятущиеся дни в уюте душных комнат
И щурится луна в прозрачных зеркалах.
С ветвистых тополей летит июльский снег,
Фонарь глядит, раскрыв недремлющее око
На гроздья темноты, повисшие вдоль окон…
Пока ты далеко – в моем бескрайнем сне,
Владения свои обходит ангел ночи
И наскоро – успеть бы – прячет у обочин,
В истерзанной земле горсть отгоревших звезд.
Но вот спешит рассвет, речной прохладой полный,
И летняя гроза, звеня клинками молний,
Срезает для тебя букеты черных роз.
1986
ГОЛОСА НА ГРАНИ СВЕТА
Однажды вечером в столице
На двадцать пятом этаже
Мы пили небо, словно птицы,
Мы пели песни, жгли зарницы
И говорили о душе.
Ты отключила их компьютер,
И мы вошли к ним, как домой.
Я знал всегда, ты – просто супер,
И пусть я сам не Гарри Купер,
Кино случилось, ангел мой.
Мы вытащили все из банка –
Бумаги, баксы и рубли…
Судьба – не скатерть-самобранка,
И в этой жизни есть изнанка,
Они нас все равно нашли.
Ревели люди и моторы,
Сжимал кольцо ночной патруль,
Внизу кружили репортеры –
Их фотовспышки били в шторы
Ярчей трассирующих пуль.
Удача – золотая рыбка,
Поймаешь и упустишь вновь,
Но от людей, чья жизнь – ошибка,
Меня спасет твоя улыбка,
Как не спасет ничья любовь.
Когда истлеет сигарета,
Шепнем последнее «прости»,
Мы были здесь, в объятьях лета,
Как голоса на грани света,
Который вряд ли нам спасти.
1989
ЗАНАВЕС
Мне снилась ночью темнота,
Измятые обрывки неба
И одинокая звезда,
В ладонь сорвавшаяся слепо.
Мне снилось, будто я стою
За черным занавесом ночи
И тот, кто дал мне роль мою,
Забрать ее обратно хочет.
И был уверен я в душе,
Что стал антракт финалом пьесы
И не откроется уже
Мне черный занавес небесный,
Что, наконец, за все грехи,
За лицедейство маскарада
И за никчемные стихи
Пришла ко мне сейчас расплата.
Мне снилась ночью темнота,
И ночь звала меня куда-то
Из ниоткуда в никуда,
Где ни о чем жалеть не надо.
Но вдруг сквозь черный бархат штор
Свет яркий утренний пролился,
Рукой небесный режиссер
Взмахнул… и занавес открылся.
1987
РАЗГОВОР С ИЗБРАННЫМ СОБЕСЕДНИКОМ
– Не занято? Позволите присесть?
– Ну, я же не купил скамейку эту.
– Я сразу вас узнал. Такая честь…
– Слова… слова… Хотите сигарету?
– Мне б лучше трубку. Я привычен к ней.
– Запрещено. Здесь много глупых правил.
– Да что вы? Как тогда Хемингуэй?
– Давным-давно куренье он оставил.
– Болезни наши все от головы
Я слышу вас, но, кажется, я болен –
Меня здесь нет, мне только снитесь вы!
– Что ж, веру по себе всяк выбрать волен.
Но снится кто кому – большой вопрос,
К тому же не простой, а философский…
– Вы, вижу, отнеслись к нему всерьез,
Я сделан проще. – Вижу, вы московский.
И в рифму всё стараетесь попасть –
Признайтесь мне, вы, верно, литератор?
– Легла как будто карта точно в масть,
Но это громко сказано. Так… автор.
– Что написали, если не секрет?
– В кругах довольно узких я известен.
Совсем уж громких не было побед –
Две пьески да полсотни модных песен.
– Что ж, песни – это мило. Но – не суть,
Я баловался ими сам вначале.
Вопрос позвольте, – вы когда-нибудь,
Хотя бы в юности стихи мои читали?
– Немало. Если выбирать одно,
Чтоб было по душе и немудрено,
То назову тогда без всяких «но»
Элегию Большую Джону Донну.
– «Элегия»! Вы не один такой.
Ахматова сказала мне, – вы знали,
Иосиф, этой самою рукой
Себе вы пропуск в вечность подписали.
Лет тридцать пять назад, сказать точней
Сейчас мне сложно, путаюсь я в числах.
– Вы можете мне рассказать о ней?
– Она была… большой. Во многих смыслах.
– Вы встретили великих, верно, всех –
Рембо, Толстого, Диккенса и Кафку…
– Да, так оно и есть. Возможно, грех,
Но с ними на одну не сяду лавку.
– Ни с кем? – Всяк в своем роде сукин сын,
Иначе, видно, не попасть в элиту.
– Набоков? – Бродит по горам один,
А по ночам зовет во сне Лолиту.
– А что же Пушкин? – Так же дам в постель
Он тащит и выделывает штуки…
Меня он как-то вызвал на дуэль.
– Что, из-за дамы? – Если бы. От скуки.
Дай волю ей, и сразу дело швах.
Вы пишете здесь? – В основном читаю.
Вчера – трактат Да Винчи «О стихах».
– Но он пропал, я это точно знаю!
Что, рукописи вправду не горят?
– То знали еще римляне и греки.
– Так значит, вовсе не пропал трактат?
– Его я в местной взял библиотеке.
– Похоже, выпал мне нежданный куш.
– Конкретное вам что-то интересно?
– Второй бы том прочел я «Мертвых душ» …
– Тот, из камина? Там ему и место.
– А как же Аристотеля труды,
Что в годы инквизиции пропали?
– Природа не приемлет пустоты,
Их отыскать легко в читальном зале.
– Пропавшие Евангелия – здесь?
– На тот этаж попасть весьма непросто,
Цензура и на небе тоже есть,
Но пропуск вам я выпрошу у Фроста.
– Хозяин крут? – Его я не встречал,
Но говорят, он остроумный малый.
Пришли раз атеисты – передал,
Что нет его. – И что же с ними стало?
Здесь офис есть другой, ведь не секрет –
Хоть дрянь народец, но ночлег им нужен.
К чертям, поди, поспели на обед,
А может быть, попали прямо в ужин.
– В России атеистов больше нет.
– Тут мне вы не откроете америк,
Ведь истовость – одна из тех примет,
Что отличает нас. Я сам холерик.
– Как вам Россия нынче? – Не слежу.
Здесь у меня других забот немало.
Без CNN понятно и ежу –
Что б ни случилось, все уже бывало.
Но старость с точки зренья старика –
Конец прекрасной некогда эпохи…
А здесь – тепло, красиво, но – тоска…
Хотя, признаться, яблоки неплохи.
Но так или иначе – все слова…
Решайте, снюсь вам я, иль вы мне снитесь.
Позволю лишь по праву старшинства
Вам дать совет – сюда не торопитесь.
И пусть несовершенен белый свет,
Откуда с вами мы, как будто, родом,
На небе совершенства тоже нет,
За исключеньем разве что погоды.
1996
СОН
Вчера мне снился странный сон –
Я шел по улицам безлюдным,
Горел фонарь, и взглядом мутным
Глядел на проходящих он.
Та ночь была облачена
В зловещий холод, в дождь осенний,
И рой кошмарных наваждений
Парил у каждого окна.
Вдруг я проснулся. Города
Лежали в розовом тумане.
Спешил рассвет. Луч света ранний
Окрасил небо. Лишь тогда
Я различил слова признаний
И плач придворного шута.
1985
ОДИН
Его любили домохозяйки и сотрудницы
Без оснований и серьезных причин,
Но он сегодня возвращается без спутницы,
И в этом смысле он сегодня один.
Те двое в штатском вдруг зашли за угол здания,
За ним свернули и глядят из-за спин,
Они ему, конечно, тоже не компания,
И в этом смысле все равно он один.
Он улизнет от них на самой малой скорости
И будет двигаться в потоке машин,
Он не увидит по ТV сегодня новости,
И в этом смысле он, как прежде, один.
Он собирается сменить свое пристанище,
В его подъезде штаб рабочих дружин,
Они, конечно, никакие не товарищи,
И в этом смысле он, опять же, один.
Не утруждал себя мучительными сборами,
Не сокрушался, что плохой гражданин,
Он отпустил себя на все четыре стороны,
И в этом смысле он уходит один.
Не выбирал себе стратегию и тактику
И не искал удобных мудрых доктрин,
Ему давно пришла пора сменить галактику,
И в этом смысле он с рожденья один.
1986
РАЗЛУКА
Разлука чертит путь на башенных часах,
А я смотрю туда, где безвозвратно тонут
Мятущиеся дни в уюте душных комнат
И щурится луна в прозрачных зеркалах.
С ветвистых тополей летит июльский снег,
Фонарь глядит, раскрыв недремлющее око
На гроздья темноты, повисшие вдоль окон…
Пока ты далеко – в моем бескрайнем сне,
Владения свои обходит ангел ночи
И наскоро – успеть бы – прячет у обочин,
В истерзанной земле горсть отгоревших звезд.
Но вот спешит рассвет, речной прохладой полный,
И летняя гроза, звеня клинками молний,
Срезает для тебя букеты черных роз.
1986
ГОЛОСА НА ГРАНИ СВЕТА
Однажды вечером в столице
На двадцать пятом этаже
Мы пили небо, словно птицы,
Мы пели песни, жгли зарницы
И говорили о душе.
Ты отключила их компьютер,
И мы вошли к ним, как домой.
Я знал всегда, ты – просто супер,
И пусть я сам не Гарри Купер,
Кино случилось, ангел мой.
Мы вытащили все из банка –
Бумаги, баксы и рубли…
Судьба – не скатерть-самобранка,
И в этой жизни есть изнанка,
Они нас все равно нашли.
Ревели люди и моторы,
Сжимал кольцо ночной патруль,
Внизу кружили репортеры –
Их фотовспышки били в шторы
Ярчей трассирующих пуль.
Удача – золотая рыбка,
Поймаешь и упустишь вновь,
Но от людей, чья жизнь – ошибка,
Меня спасет твоя улыбка,
Как не спасет ничья любовь.
Когда истлеет сигарета,
Шепнем последнее «прости»,
Мы были здесь, в объятьях лета,
Как голоса на грани света,
Который вряд ли нам спасти.
1989
ЗАНАВЕС
Мне снилась ночью темнота,
Измятые обрывки неба
И одинокая звезда,
В ладонь сорвавшаяся слепо.
Мне снилось, будто я стою
За черным занавесом ночи
И тот, кто дал мне роль мою,
Забрать ее обратно хочет.
И был уверен я в душе,
Что стал антракт финалом пьесы
И не откроется уже
Мне черный занавес небесный,
Что, наконец, за все грехи,
За лицедейство маскарада
И за никчемные стихи
Пришла ко мне сейчас расплата.
Мне снилась ночью темнота,
И ночь звала меня куда-то
Из ниоткуда в никуда,
Где ни о чем жалеть не надо.
Но вдруг сквозь черный бархат штор
Свет яркий утренний пролился,
Рукой небесный режиссер
Взмахнул… и занавес открылся.
1987
РАЗГОВОР С ИЗБРАННЫМ СОБЕСЕДНИКОМ– Не занято? Позволите присесть?
– Ну, я же не купил скамейку эту.
– Я сразу вас узнал. Такая честь…
– Слова… слова… Хотите сигарету?
– Мне б лучше трубку. Я привычен к ней.
– Запрещено. Здесь много глупых правил.
– Да что вы? Как тогда Хемингуэй?
– Давным-давно куренье он оставил.
– Болезни наши все от головы
Я слышу вас, но, кажется, я болен –
Меня здесь нет, мне только снитесь вы!
– Что ж, веру по себе всяк выбрать волен.
Но снится кто кому – большой вопрос,
К тому же не простой, а философский…
– Вы, вижу, отнеслись к нему всерьез,
Я сделан проще. – Вижу, вы московский.
И в рифму всё стараетесь попасть –
Признайтесь мне, вы, верно, литератор?
– Легла как будто карта точно в масть,
Но это громко сказано. Так… автор.
– Что написали, если не секрет?
– В кругах довольно узких я известен.
Совсем уж громких не было побед –
Две пьески да полсотни модных песен.
– Что ж, песни – это мило. Но – не суть,
Я баловался ими сам вначале.
Вопрос позвольте, – вы когда-нибудь,
Хотя бы в юности стихи мои читали?
– Немало. Если выбирать одно,
Чтоб было по душе и немудрено,
То назову тогда без всяких «но»
Элегию Большую Джону Донну.
– «Элегия»! Вы не один такой.
Ахматова сказала мне, – вы знали,
Иосиф, этой самою рукой
Себе вы пропуск в вечность подписали.
Лет тридцать пять назад, сказать точней
Сейчас мне сложно, путаюсь я в числах.
– Вы можете мне рассказать о ней?
– Она была… большой. Во многих смыслах.
– Вы встретили великих, верно, всех –
Рембо, Толстого, Диккенса и Кафку…
– Да, так оно и есть. Возможно, грех,
Но с ними на одну не сяду лавку.
– Ни с кем? – Всяк в своем роде сукин сын,
Иначе, видно, не попасть в элиту.
– Набоков? – Бродит по горам один,
А по ночам зовет во сне Лолиту.
– А что же Пушкин? – Так же дам в постель
Он тащит и выделывает штуки…
Меня он как-то вызвал на дуэль.
– Что, из-за дамы? – Если бы. От скуки.
Дай волю ей, и сразу дело швах.
Вы пишете здесь? – В основном читаю.
Вчера – трактат Да Винчи «О стихах».
– Но он пропал, я это точно знаю!
Что, рукописи вправду не горят?
– То знали еще римляне и греки.
– Так значит, вовсе не пропал трактат?
– Его я в местной взял библиотеке.
– Похоже, выпал мне нежданный куш.
– Конкретное вам что-то интересно?
– Второй бы том прочел я «Мертвых душ» …
– Тот, из камина? Там ему и место.
– А как же Аристотеля труды,
Что в годы инквизиции пропали?
– Природа не приемлет пустоты,
Их отыскать легко в читальном зале.
– Пропавшие Евангелия – здесь?
– На тот этаж попасть весьма непросто,
Цензура и на небе тоже есть,
Но пропуск вам я выпрошу у Фроста.
– Хозяин крут? – Его я не встречал,
Но говорят, он остроумный малый.
Пришли раз атеисты – передал,
Что нет его. – И что же с ними стало?
Здесь офис есть другой, ведь не секрет –
Хоть дрянь народец, но ночлег им нужен.
К чертям, поди, поспели на обед,
А может быть, попали прямо в ужин.
– В России атеистов больше нет.
– Тут мне вы не откроете америк,
Ведь истовость – одна из тех примет,
Что отличает нас. Я сам холерик.
– Как вам Россия нынче? – Не слежу.
Здесь у меня других забот немало.
Без CNN понятно и ежу –
Что б ни случилось, все уже бывало.
Но старость с точки зренья старика –
Конец прекрасной некогда эпохи…
А здесь – тепло, красиво, но – тоска…
Хотя, признаться, яблоки неплохи.
Но так или иначе – все слова…
Решайте, снюсь вам я, иль вы мне снитесь.
Позволю лишь по праву старшинства
Вам дать совет – сюда не торопитесь.
И пусть несовершенен белый свет,
Откуда с вами мы, как будто, родом,
На небе совершенства тоже нет,
За исключеньем разве что погоды.
1996
