Премьера «Чеховъ. Ивановъ. Слова. Слова. Слова» в театре «Студия театрального искусства» соединилась в диптих со спектаклем «Чеховъ. Вишнёвый садъ. Нет слов!». Раннюю чеховскую пьесу, как и последнюю, Сергей Женовач и его постоянный соавтор, художник Александр Боровский сократили минимум на треть и сделали главным выразительным средством молчание. И здесь снова молчит Алексей Вертков, только уже не в роли Гаева, лишенного всех хрестоматийных слов, а в роли Иванова.
«Иванова» пересобирают уже не первый раз – он как будто напрашивается на нестандартные постановочные решения. В версии Юрия Бутусова пьесу играли задом наперед, то есть от конца к началу. Всё начиналось с несостоявшейся свадьбы, с последнего чеховского акта. Нытьё Иванова превращалось в дурную бесконечность, в хождение по кругу, а сам он стрелялся на каждом повороте: раз, два…семь!.. Сергей Женовач и Александр Боровский придумали не менее радикальный ход.
Иванов не ноет – не говорит, что устал от безденежья, устал от смертельной болезни жены Сарры и от того, что перестал ее любить, устал от стабильного чувства вины, устал от своей нереализованности и вообще от самого себя – он просто молчит. Упрямо молчит все час сорок, в которые уложилась четырехактная пьеса: Женовач с Боровским превратили её в серию псевдодиалогов, в круговорот слов, обращенных к Иванову.
И угасающая Сарра (Татьяна Волкова), и доктор Львов (Александр Суворов), и управляющий разоренным имением Боркин (Никита Исаченков), и старик-нахлебник Шабельский (Юрий Горин), и старый друг Лебедев (Андрей Шибаршин), и его дочь Саша, без пяти минут невеста (Анна Саркисова) – все чего-то хотят от Иванова, чего-то просят, что-то выговаривают и друг за другом накидывают свои претензии, требования, предложения, сожаления… вопросы, которые остаются без ответа. Все ходят кругами и ни на минуту не оставляют в покое, да просто в тишине. Надоедают. Раздражают. Утомляют.
А он – в помятом свадебном фраке, с вялой хризантемой в петлице и босыми ногами – лежит на диване и никак не реагирует. Нет, конечно, может скрестить руки на груди, отвернуться или накрыть лицо подушкой, если совсем уж невыносимо слушать то, что, очевидно, повторяют не раз и не десять – гоняют, как заезженную пластинку. Но вообще демонстрирует абсолютную безучастность. Крайнюю степень отчуждения. Только багровеет и, кажется, даже пухнет от бесконечного потока слов. Какие-то попадают по болевым точкам, какие-то – мимо.
Но в словесный пинг-понг Иванов не играет, потому что уже проиграл – решение уйти из жизни почти принято. Мучительная рефлексия: «А что я успел сделать? Что ещё успею? И вообще – надо ли успеть?» – перестала крутиться на месте и просто уперлась в безысходность, как в стену, которую нельзя ни обойти, ни пробить, ни перепрыгнуть – никаких вариантов. Никаких сил. Энергия жизни потеряна.
Молчание Иванова кому-то может показаться формой несогласия или защиты, кому-то – «немой забастовкой», а кому-то – позой эгоиста, который не хочет решать вопросы и тратить себя на обмен мнениями – неважно какими: все равно они – просто «белый шум». Поток «свидетельских показаний», которые сводятся к одному – убеждают, что он никчемный человек, попавший в разряд «непонятых».
И все же молчание Алексея Верктова, для которого эта роль – настоящий профессиональный вызов, – больше похоже на прямое следствие усталости и выгорания, причем тотального. Минималистичный постановочный ход, предложенный Женовачом, объясняет это состояние максимально красноречиво. Как и чёрная пустота, которую Боровский оставляет за диваном Иванова и стеной с двумя высокими распашными дверями: за ними – бóльшая часть сцены, темноту которой пересечет только похоронная процессия; перед ними – узкая полоса личного пространства, но оно постоянно нарушается и становится фактически проходной зоной. Люди из окружения Иванова заходят сюда один за другим, зависают у дивана, выдают «сольную партию» и исчезают в дверях, причем двигаются по одной траектории – и эта повторяемость, зацикленность мизансцены показывает, что слова лишены силы как средство диалога. Здесь он, кажется, просто невозможен: у каждого своя правда, свое измерение жизни – но кто бы что ни говорил, Иванов не делает между ними различий.
Здесь каждый – на сцене и в зале – ждет, когда же Иванов, наконец, встанет и скажет хоть слово. Это ожидание сначала нарастает, а потом, когда Алексей Вертков в очередной раз молча поворачивается на бок, начинает убывать. Но режиссер все-таки оставляет за ним право на монолог. Когда похороны – почти сразу – сменяются свадьбой, а все, кто только что провожал Сарру и нёс белые лилии сквозь темноту, собираются у дивана и ждут торжества, Иванов вдруг поднимается. Слова летят, как пули, в каждого: серия снайперски точных попаданий – и рядом не остается никого. Только одиноко догорающая свеча. Он собирает свои реплики, разбросанные по чеховской пьесе, «прессует» мысли и говорит, как человек, который уже приговорен. Берет последнее слово. Проговаривает всё, что держал при себе, сдерживался, даже если «было, чем крыть»… Хотя на последних минутах спектакля понимаешь: возможно, «слова, слова, слова», которые выслушивал Иванов – только «пунктир» воспоминаний, и они вращались в голове, пока он не решился на шаг, который кажется выходом. 
«Иванова» пересобирают уже не первый раз – он как будто напрашивается на нестандартные постановочные решения. В версии Юрия Бутусова пьесу играли задом наперед, то есть от конца к началу. Всё начиналось с несостоявшейся свадьбы, с последнего чеховского акта. Нытьё Иванова превращалось в дурную бесконечность, в хождение по кругу, а сам он стрелялся на каждом повороте: раз, два…семь!.. Сергей Женовач и Александр Боровский придумали не менее радикальный ход.
Иванов не ноет – не говорит, что устал от безденежья, устал от смертельной болезни жены Сарры и от того, что перестал ее любить, устал от стабильного чувства вины, устал от своей нереализованности и вообще от самого себя – он просто молчит. Упрямо молчит все час сорок, в которые уложилась четырехактная пьеса: Женовач с Боровским превратили её в серию псевдодиалогов, в круговорот слов, обращенных к Иванову.
И угасающая Сарра (Татьяна Волкова), и доктор Львов (Александр Суворов), и управляющий разоренным имением Боркин (Никита Исаченков), и старик-нахлебник Шабельский (Юрий Горин), и старый друг Лебедев (Андрей Шибаршин), и его дочь Саша, без пяти минут невеста (Анна Саркисова) – все чего-то хотят от Иванова, чего-то просят, что-то выговаривают и друг за другом накидывают свои претензии, требования, предложения, сожаления… вопросы, которые остаются без ответа. Все ходят кругами и ни на минуту не оставляют в покое, да просто в тишине. Надоедают. Раздражают. Утомляют.А он – в помятом свадебном фраке, с вялой хризантемой в петлице и босыми ногами – лежит на диване и никак не реагирует. Нет, конечно, может скрестить руки на груди, отвернуться или накрыть лицо подушкой, если совсем уж невыносимо слушать то, что, очевидно, повторяют не раз и не десять – гоняют, как заезженную пластинку. Но вообще демонстрирует абсолютную безучастность. Крайнюю степень отчуждения. Только багровеет и, кажется, даже пухнет от бесконечного потока слов. Какие-то попадают по болевым точкам, какие-то – мимо.
Но в словесный пинг-понг Иванов не играет, потому что уже проиграл – решение уйти из жизни почти принято. Мучительная рефлексия: «А что я успел сделать? Что ещё успею? И вообще – надо ли успеть?» – перестала крутиться на месте и просто уперлась в безысходность, как в стену, которую нельзя ни обойти, ни пробить, ни перепрыгнуть – никаких вариантов. Никаких сил. Энергия жизни потеряна.
Молчание Иванова кому-то может показаться формой несогласия или защиты, кому-то – «немой забастовкой», а кому-то – позой эгоиста, который не хочет решать вопросы и тратить себя на обмен мнениями – неважно какими: все равно они – просто «белый шум». Поток «свидетельских показаний», которые сводятся к одному – убеждают, что он никчемный человек, попавший в разряд «непонятых».
И все же молчание Алексея Верктова, для которого эта роль – настоящий профессиональный вызов, – больше похоже на прямое следствие усталости и выгорания, причем тотального. Минималистичный постановочный ход, предложенный Женовачом, объясняет это состояние максимально красноречиво. Как и чёрная пустота, которую Боровский оставляет за диваном Иванова и стеной с двумя высокими распашными дверями: за ними – бóльшая часть сцены, темноту которой пересечет только похоронная процессия; перед ними – узкая полоса личного пространства, но оно постоянно нарушается и становится фактически проходной зоной. Люди из окружения Иванова заходят сюда один за другим, зависают у дивана, выдают «сольную партию» и исчезают в дверях, причем двигаются по одной траектории – и эта повторяемость, зацикленность мизансцены показывает, что слова лишены силы как средство диалога. Здесь он, кажется, просто невозможен: у каждого своя правда, свое измерение жизни – но кто бы что ни говорил, Иванов не делает между ними различий.
Здесь каждый – на сцене и в зале – ждет, когда же Иванов, наконец, встанет и скажет хоть слово. Это ожидание сначала нарастает, а потом, когда Алексей Вертков в очередной раз молча поворачивается на бок, начинает убывать. Но режиссер все-таки оставляет за ним право на монолог. Когда похороны – почти сразу – сменяются свадьбой, а все, кто только что провожал Сарру и нёс белые лилии сквозь темноту, собираются у дивана и ждут торжества, Иванов вдруг поднимается. Слова летят, как пули, в каждого: серия снайперски точных попаданий – и рядом не остается никого. Только одиноко догорающая свеча. Он собирает свои реплики, разбросанные по чеховской пьесе, «прессует» мысли и говорит, как человек, который уже приговорен. Берет последнее слово. Проговаривает всё, что держал при себе, сдерживался, даже если «было, чем крыть»… Хотя на последних минутах спектакля понимаешь: возможно, «слова, слова, слова», которые выслушивал Иванов – только «пунктир» воспоминаний, и они вращались в голове, пока он не решился на шаг, который кажется выходом. 