Роман Кочержевский поставил на Малой сцене Театра им. Ленсовета пьесу «Костюмер» британского писателя, сценариста и драматурга Рональда Харвуда – историю о. людях, которые присягнули на верность театру и не отступаются, даже если он требует слишком многого.
«Леди и джентльмены! Объявлена воздушная тревога. Начался налёт. Но мы откроем занавес», – скажет костюмер, прежде чем премьер маленькой гастролирующей труппы в последний раз сыграет Лира. Но сам спектакль начнется намного раньше – с блужданий в «сумеречной зоне». Эти двое будут высвечивать закулисное пространство: сэр Джон (Олег Федоров) – светодиодной лампой, в поисках невидимой опоры, а его универсальный помощник Норман (Александр Новиков) – полушутливыми притчами про актеров. Знавал многих, а посвятил себя одному человеку, за которым много лет ходил, как нянька, и не только крахмалил воротнички – знакомился с каждым тараканом в голове.
Роман Кочержевский эту пьесу, известную по спектаклю с Зиновием Гердтом и фильмом с Энтони Хопкинсом, пересобрал и перераспределил текст своей версии между тремя артистами одного поколения. Ольга Муравицкая, как и партнеры по спектаклю, пришла в Театр им. Ленсовета больше 30 лет назад, – за это время их пути в профессии переплелись в крепкий узел. В компанию двух созависимых главных героев попала только она, точнее – её героини: прима и жена премьера Миледи (сама элегантность в чёрном оперении, в трауре по своей жизни), помреж Мэдж («зачехлённая» старая дева, сама преданность) и реквизитор Айрис (легковесная во всех смыслах девочка, попрыгунья и сама неопытность). Чтобы сменить образ, ей надо лишь пройти через завесу из костюмов на рейле – и шагнуть оттуда же, из театральной «изнанки», уже с иным взглядом на «короля» труппы и его маленькое «королевство».
«228-й и последний король Лир»
Спектакль, как и пьеса, – это интроспекция сложносочиненных отношений с театром. У Рональда Харвуда они начались сразу после выпуска из Королевской академии драматического искусства в Лондоне – в 1950-е он стал костюмером при ведущем актере и главе труппы Shakespeare Company, а потом, уже в 1980-м, переработал свой закулисный опыт в пьесу. Сэр Джон – стареющий премьер, известный шекспировскими ролями и фанатично преданный театру – конечно, списан с патрона. Но в ленсоветовской премьере это – не избалованная звезда, а надломленный человек.
«Лира» он сыграл уже 227 раз – не говоря об Отелло, Ричарде III, Макбете – и никогда не отменял спектаклей. Не отменяет и сейчас, когда воют сирены и все содрогаются от взрывов. Хотя память посыпалась, как штукатурка от взрывной полны: «Я не могу вспомнить первой реплики…» Вечерний показ, да и сама жизнь актера, – на грани срыва. Случился сбой.
Сэр Джон, как и король Лир, «заглянул в глаза» безумию: еще вчера он декламировал на улице обнаженным, а сегодня сбежал из больницы. Потому что публика ждет. Состояние, в котором он находится, – за пару часов до выхода на сцену – ничуть не лучше состояния стены за темно-зеленым занавесом: краска отпадает кусками, обнажаются деревянные перекрытия, валятся кирпичи – только табличка SILENCE-ON STAGE кажется константой – «и свет во тьме светит». Дверь, ведущая на сцену, а фактически – портал, здесь кажется выходом из тупика, что бы за ней ни открылось: единственный способ подзарядиться и не погаснуть – или блэкаут.
«Переключиться на ретрит»
Художник Дарья Здитовецкая сделала закулисье – это параллельное измерение жизни и одновременно убежище, место, где слово Шекспира защищает от бомб (по крайней мере, дает иллюзию защиты) – еще и проекцией внутреннего «захламления», беспорядка мыслей, от которых не по себе. На маленькой площадке собрались, похоже, все уцелевшие после схватки с военным временем костюмы и предметы реквизита, включая три мерцающие люстры на штанге, а заодно – тазики, ведерки, бидончики, утюжки из подсобного хозяйства костюмера. Каждый предмет – «ветеран», каждый – с налётом хронической усталости: что ржавая бочка, что пыльный кофр. Подустали даже чёрные мешки для мусора, которыми раз за разом размахивают, чтобы напомнить про грозовые тучи и порывы ветра – в преддверии шекспировской бури.
Но есть одно исключение – удочки. Они переключают на ретрит и идут в ход, когда сэру Джону надо настроиться на спектакль – несмотря на критический упадок сил и исчерпанность всех ресурсов – «стряхнуть с себя груз тяжкой действительности», как говорит Кочержевский. «Продираться к свету», остановить распад своего дела и не «распадаться» самому сэру помогает именно костюмер, он же приятель, секретарь, ассистент, суфлер, шут своего короля – и опытный настройщик, который точно знает, как привести в рабочее состояние расстроенный актерский аппарат. Знает абсолютно все нюансы «калибровки» и отгоняет всех, кто может помешать процессу, почти лабораторному. Можно сказать, заново собирает человека, который потерял власть над собой и собственное «я», уже почти не различимое в толпе шекспировских героев.
Шаг за шагом костюмер ведет своего сэра по цепочке ритуалов, сложившихся за многие годы, чтобы выйти на результат – выловить огромную рыбу. Неважно, что бутафорскую. Здесь важен сам поиск утраченного смысла – и попытки снова поймать суть роли, выудить в тёмных водах депрессии, поднять со дна веру в себя.
Олег Фёдоров обнимает свой улов, как память об иллюзии счастья, которую давала сцена, о моментах, ради которых стоило тратить себя без остатка и не ждать ничего взамен. Кроме того, что на спектакле снова «найдется кто-нибудь, кому дано всё понять». Потом эту рыбу вскрывают, как тайник, полный сокровищ (известность и признание, умноженные на высокий доход?), а вот и нет: достают всего-то три «икринки» – шарики для пинг-понга – и три человека, связанных общей судьбой и театром, начинают отбивать ими ритм – звук «вальсирует». И эта синхронизация, мгновенная сонастройка – лучшее подтверждение того, что они чувствуют, «читают» друг друга, понимают буквально без слов.
Единственное, что они заработали чистыми – право называться «ансамблем»: в руках примы тяжело вздыхает аккордеон, у премьера – тихо, из последних сил поёт пила, а костюмер барабанит по бидону, как ноябрьский дождь, – и все вместе они как будто говорят: «Здесь боль терпима, и ты не одинок». Даже когда в зале – всего три человека, реплики шекспировских трагедий путаются и сливаются в один монолог, а из костюмов – только гофрированные воротники, как у великого Барда.
«Утонувший корабль, ковчег или шлюпка»
Это трио сыграет еще свой «спектакль в спектакле», свой «осколок» трагедии – прелюдию финального выхода, точнее – ухода сэра Джона. Лир забудется сном – в красном одеяле вместо мантии и короне из фольги – а шут с Корделией начнут движение навстречу неизвестности, каждый шаг – как по минному полю. Чтобы сэр «очнулся», наконец, и почувствовал себя не третьесортным актером, а колоссом, подпирающим мир, они готовы отказаться от себя, раствориться в метареальности театра. Новиков и Муравицкая убеждают, что строится она на фундаменте безответной любви, давно вытесненной в коридор служебных обязанностей, а Федоров ищет подтверждения и снова блуждает с осветительным прибором в темноте, пока не выйдет на откровенный диалог – не с Миледи, не с Айрис, а с немногословной Мэдж.
Все три примеряют на себя чёрные косы и роль Корделии, младшей дочери Лира – единственной, кто его действительно любит, – и только одна, с выправкой стойкого оловянного солдатика, ей соответствует по сути. Потому что тоже любит без причины. Умеет быть необходимой, как воздух, и незаметной. Не разбрасывается словами. Она просто всегда рядом, когда нужна. Демонстрирует верх такта и выдержки, даже когда театр – на пороге катастрофы, и никто не верит, что сэр Джон сможет выйти на сцену.
Верит только костюмер и «задраивает люки»: пространство спектакля время от времени покрывается водной рябью, мерцанием света, как будто пробившегося сквозь толщу воды, и театр видится то утонувшим кораблем, то ковчегом, где можно спастись от всемирного потопа, то маленькой шлюпкой – на двоих. Норман и сэр Джон выбирают последний вариант: садятся в кофр и гребут – чтобы выжить, они должны держаться друг за друга и не останавливаться, не успокаиваться, не бросать воображаемые весла. Выйдет из игры один – погибнет другой. Если нет Лира, нет сэра. Если нет сэра, нет и Нормана.
«Леди и джентльмены! Объявлена воздушная тревога. Начался налёт. Но мы откроем занавес», – скажет костюмер, прежде чем премьер маленькой гастролирующей труппы в последний раз сыграет Лира. Но сам спектакль начнется намного раньше – с блужданий в «сумеречной зоне». Эти двое будут высвечивать закулисное пространство: сэр Джон (Олег Федоров) – светодиодной лампой, в поисках невидимой опоры, а его универсальный помощник Норман (Александр Новиков) – полушутливыми притчами про актеров. Знавал многих, а посвятил себя одному человеку, за которым много лет ходил, как нянька, и не только крахмалил воротнички – знакомился с каждым тараканом в голове.
Роман Кочержевский эту пьесу, известную по спектаклю с Зиновием Гердтом и фильмом с Энтони Хопкинсом, пересобрал и перераспределил текст своей версии между тремя артистами одного поколения. Ольга Муравицкая, как и партнеры по спектаклю, пришла в Театр им. Ленсовета больше 30 лет назад, – за это время их пути в профессии переплелись в крепкий узел. В компанию двух созависимых главных героев попала только она, точнее – её героини: прима и жена премьера Миледи (сама элегантность в чёрном оперении, в трауре по своей жизни), помреж Мэдж («зачехлённая» старая дева, сама преданность) и реквизитор Айрис (легковесная во всех смыслах девочка, попрыгунья и сама неопытность). Чтобы сменить образ, ей надо лишь пройти через завесу из костюмов на рейле – и шагнуть оттуда же, из театральной «изнанки», уже с иным взглядом на «короля» труппы и его маленькое «королевство».
«228-й и последний король Лир»Спектакль, как и пьеса, – это интроспекция сложносочиненных отношений с театром. У Рональда Харвуда они начались сразу после выпуска из Королевской академии драматического искусства в Лондоне – в 1950-е он стал костюмером при ведущем актере и главе труппы Shakespeare Company, а потом, уже в 1980-м, переработал свой закулисный опыт в пьесу. Сэр Джон – стареющий премьер, известный шекспировскими ролями и фанатично преданный театру – конечно, списан с патрона. Но в ленсоветовской премьере это – не избалованная звезда, а надломленный человек.
«Лира» он сыграл уже 227 раз – не говоря об Отелло, Ричарде III, Макбете – и никогда не отменял спектаклей. Не отменяет и сейчас, когда воют сирены и все содрогаются от взрывов. Хотя память посыпалась, как штукатурка от взрывной полны: «Я не могу вспомнить первой реплики…» Вечерний показ, да и сама жизнь актера, – на грани срыва. Случился сбой.
Сэр Джон, как и король Лир, «заглянул в глаза» безумию: еще вчера он декламировал на улице обнаженным, а сегодня сбежал из больницы. Потому что публика ждет. Состояние, в котором он находится, – за пару часов до выхода на сцену – ничуть не лучше состояния стены за темно-зеленым занавесом: краска отпадает кусками, обнажаются деревянные перекрытия, валятся кирпичи – только табличка SILENCE-ON STAGE кажется константой – «и свет во тьме светит». Дверь, ведущая на сцену, а фактически – портал, здесь кажется выходом из тупика, что бы за ней ни открылось: единственный способ подзарядиться и не погаснуть – или блэкаут.
«Переключиться на ретрит»Художник Дарья Здитовецкая сделала закулисье – это параллельное измерение жизни и одновременно убежище, место, где слово Шекспира защищает от бомб (по крайней мере, дает иллюзию защиты) – еще и проекцией внутреннего «захламления», беспорядка мыслей, от которых не по себе. На маленькой площадке собрались, похоже, все уцелевшие после схватки с военным временем костюмы и предметы реквизита, включая три мерцающие люстры на штанге, а заодно – тазики, ведерки, бидончики, утюжки из подсобного хозяйства костюмера. Каждый предмет – «ветеран», каждый – с налётом хронической усталости: что ржавая бочка, что пыльный кофр. Подустали даже чёрные мешки для мусора, которыми раз за разом размахивают, чтобы напомнить про грозовые тучи и порывы ветра – в преддверии шекспировской бури.
Но есть одно исключение – удочки. Они переключают на ретрит и идут в ход, когда сэру Джону надо настроиться на спектакль – несмотря на критический упадок сил и исчерпанность всех ресурсов – «стряхнуть с себя груз тяжкой действительности», как говорит Кочержевский. «Продираться к свету», остановить распад своего дела и не «распадаться» самому сэру помогает именно костюмер, он же приятель, секретарь, ассистент, суфлер, шут своего короля – и опытный настройщик, который точно знает, как привести в рабочее состояние расстроенный актерский аппарат. Знает абсолютно все нюансы «калибровки» и отгоняет всех, кто может помешать процессу, почти лабораторному. Можно сказать, заново собирает человека, который потерял власть над собой и собственное «я», уже почти не различимое в толпе шекспировских героев.
Шаг за шагом костюмер ведет своего сэра по цепочке ритуалов, сложившихся за многие годы, чтобы выйти на результат – выловить огромную рыбу. Неважно, что бутафорскую. Здесь важен сам поиск утраченного смысла – и попытки снова поймать суть роли, выудить в тёмных водах депрессии, поднять со дна веру в себя.
Олег Фёдоров обнимает свой улов, как память об иллюзии счастья, которую давала сцена, о моментах, ради которых стоило тратить себя без остатка и не ждать ничего взамен. Кроме того, что на спектакле снова «найдется кто-нибудь, кому дано всё понять». Потом эту рыбу вскрывают, как тайник, полный сокровищ (известность и признание, умноженные на высокий доход?), а вот и нет: достают всего-то три «икринки» – шарики для пинг-понга – и три человека, связанных общей судьбой и театром, начинают отбивать ими ритм – звук «вальсирует». И эта синхронизация, мгновенная сонастройка – лучшее подтверждение того, что они чувствуют, «читают» друг друга, понимают буквально без слов.
Единственное, что они заработали чистыми – право называться «ансамблем»: в руках примы тяжело вздыхает аккордеон, у премьера – тихо, из последних сил поёт пила, а костюмер барабанит по бидону, как ноябрьский дождь, – и все вместе они как будто говорят: «Здесь боль терпима, и ты не одинок». Даже когда в зале – всего три человека, реплики шекспировских трагедий путаются и сливаются в один монолог, а из костюмов – только гофрированные воротники, как у великого Барда.
«Утонувший корабль, ковчег или шлюпка»Это трио сыграет еще свой «спектакль в спектакле», свой «осколок» трагедии – прелюдию финального выхода, точнее – ухода сэра Джона. Лир забудется сном – в красном одеяле вместо мантии и короне из фольги – а шут с Корделией начнут движение навстречу неизвестности, каждый шаг – как по минному полю. Чтобы сэр «очнулся», наконец, и почувствовал себя не третьесортным актером, а колоссом, подпирающим мир, они готовы отказаться от себя, раствориться в метареальности театра. Новиков и Муравицкая убеждают, что строится она на фундаменте безответной любви, давно вытесненной в коридор служебных обязанностей, а Федоров ищет подтверждения и снова блуждает с осветительным прибором в темноте, пока не выйдет на откровенный диалог – не с Миледи, не с Айрис, а с немногословной Мэдж.
Все три примеряют на себя чёрные косы и роль Корделии, младшей дочери Лира – единственной, кто его действительно любит, – и только одна, с выправкой стойкого оловянного солдатика, ей соответствует по сути. Потому что тоже любит без причины. Умеет быть необходимой, как воздух, и незаметной. Не разбрасывается словами. Она просто всегда рядом, когда нужна. Демонстрирует верх такта и выдержки, даже когда театр – на пороге катастрофы, и никто не верит, что сэр Джон сможет выйти на сцену.
Верит только костюмер и «задраивает люки»: пространство спектакля время от времени покрывается водной рябью, мерцанием света, как будто пробившегося сквозь толщу воды, и театр видится то утонувшим кораблем, то ковчегом, где можно спастись от всемирного потопа, то маленькой шлюпкой – на двоих. Норман и сэр Джон выбирают последний вариант: садятся в кофр и гребут – чтобы выжить, они должны держаться друг за друга и не останавливаться, не успокаиваться, не бросать воображаемые весла. Выйдет из игры один – погибнет другой. Если нет Лира, нет сэра. Если нет сэра, нет и Нормана.
