В Московском театральном центре «Вишнёвый сад» состоялась премьера спектакля «Хармс. Авиация превращений» режиссёра Александра Савельева. Постановка рассказывает о жизни и творчестве советского писателя и поэта Даниила Хармса – гениального абсурдиста, одного из создателей движения ОБЭРИУ, которого долгое время помнили лишь как автора детских книг. В основе инсценировки – стихи, проза, пьесы и отрывки из дневников писателя.
История жизни непризнанного отечеством творца начинается с его смерти. На сцене – больничная палата, «закадровый» голос сообщает: Даниил Иванович Ювачёв (настоящая фамилия Хармса) умер в 1942 году в психиатрическом отделении тюрьмы «Кресты». Сам писатель (внешне поразительно схожий со своим героем Георгий Марченко) тут же встаёт с постели в своём привычном облачении – клетчатый пиджак, гетры, трубка в зубах – и начинает рассказывать…
«Я родился на четыре месяца раньше срока. Папа так разбушевался, что акушерка, принявшая меня, растерялась и начала запихивать меня обратно», – реальные факты биографии писателя в постановке Савельева неотделимы от эпизодов из его сатирико-абсурдистских произведений, сплетены в единый нарратив. Это он, а не его герой, встречает однажды в своей комнате жуткую старуху, решившую тут же на месте умереть и тем отравить всю его жизнь. Это его судьбу предвосхищает Елизавета Бам – героиня одноимённой пьесы, арестованная за преступление, которого никто не совершал.
До известной степени такое единство повторяет творческий принцип самого Хармса. Герои его часто оказывались отчасти автобиографичными – например, рассказчик в «Старухе» – прозаик, и живёт в том же доме, что и автор повести. Короткие зарисовки писатель нередко помещал прямо в дневниках, никуда больше не перенося – понимал, что при жизни всё это опубликовано не будет. «Авиация превращений» вторит автомифологии Хармса, будто признавая несостоятельность попыток рационально осмыслить его фигуру: творец, непонятный и убитый собственным временем, не сможет быть до конца разгадан ни одной из последующих эпох.
Мифически-безответным остаётся в пространстве постановки и вопрос о сумасшествии Хармса. Считается, что он симулировал психическое расстройство, чтобы избежать расстрела, но в спектакле этот факт не упоминается. Абсурд, то ли окружающий и преследующий писателя, то ли им самим продуцируемый, принимает на сцене формы то циркового представления «с фокусами и превращениями», то кошмарного бреда, из которого нет выхода. На сцене, помимо Марченко, всего четверо артистов – София Зенцова, Валентина Емельянова, Дмитрий Стройкин и Алексей Коваль. Каждый из них, постоянно перевоплощаясь, остаётся, тем не менее, абсолютно узнаваем (будто все их роли – лишь порождения больного сознания пациента), и ни один не покидает мира больничной палаты. Из составляющих её предметов выстраивается то квартира писателя, то фантасмагорической самолет, но основа декорации ни разу не меняется (художник-постановщик – Ольга Соколова), снова и снова возвращаясь в реальность заключения героя – и его сумасшествия.
Абсурд в философии обэриутов играл самые разные роли. Это, например, было средство разрушения слов и вещей, убийства в них всего, что только может умереть, – с целью найти то единственное, что неподвластно никакой деконструкции. «Авиация превращений» исследует другую его функцию – абсурд, неотделимый от сумасшествия, оказывается здесь единственно возможной формой протеста, борьбы за свободу. Борьбы с системой, которая сама обезумела настолько, что может арестовать человека, объявить психически больным или расстрелять – а через много лет реабилитировать «за отсутствием состава преступления». Финальный эпизод спектакля – посмертное превращение в «весёлого детского писателя» – будто издевается над самим фактом этой реабилитации. Над попыткой привести сложную, нелояльную системе личность к единому безопасному знаменателю, а её творчество низвести до уровня детской глупости.
«Авиация превращений» не просто напоминает зрителю о том, как мало мы на самом деле знаем о самом известном из обэриутов и авторе «Ивана Иваныча Самовара». Она делает прививку от упрощения – едкую, даже болезненную, но очень действенную. Понять Хармса, может быть, невозможно в принципе – но затем мы и читаем абсурдистов, чтобы столкнуться с ужасом непознаваемости мира. Ужас этот оказывается подчас более целительным, чем полное спокойствие. Особенно если разделяет текстовое и сценическое пространство со смехом.
В следующий раз увидеть спектакль можно будет в театральном центре «Вишнёвый сад» 27 июня.
История жизни непризнанного отечеством творца начинается с его смерти. На сцене – больничная палата, «закадровый» голос сообщает: Даниил Иванович Ювачёв (настоящая фамилия Хармса) умер в 1942 году в психиатрическом отделении тюрьмы «Кресты». Сам писатель (внешне поразительно схожий со своим героем Георгий Марченко) тут же встаёт с постели в своём привычном облачении – клетчатый пиджак, гетры, трубка в зубах – и начинает рассказывать…
«Я родился на четыре месяца раньше срока. Папа так разбушевался, что акушерка, принявшая меня, растерялась и начала запихивать меня обратно», – реальные факты биографии писателя в постановке Савельева неотделимы от эпизодов из его сатирико-абсурдистских произведений, сплетены в единый нарратив. Это он, а не его герой, встречает однажды в своей комнате жуткую старуху, решившую тут же на месте умереть и тем отравить всю его жизнь. Это его судьбу предвосхищает Елизавета Бам – героиня одноимённой пьесы, арестованная за преступление, которого никто не совершал. До известной степени такое единство повторяет творческий принцип самого Хармса. Герои его часто оказывались отчасти автобиографичными – например, рассказчик в «Старухе» – прозаик, и живёт в том же доме, что и автор повести. Короткие зарисовки писатель нередко помещал прямо в дневниках, никуда больше не перенося – понимал, что при жизни всё это опубликовано не будет. «Авиация превращений» вторит автомифологии Хармса, будто признавая несостоятельность попыток рационально осмыслить его фигуру: творец, непонятный и убитый собственным временем, не сможет быть до конца разгадан ни одной из последующих эпох.
Мифически-безответным остаётся в пространстве постановки и вопрос о сумасшествии Хармса. Считается, что он симулировал психическое расстройство, чтобы избежать расстрела, но в спектакле этот факт не упоминается. Абсурд, то ли окружающий и преследующий писателя, то ли им самим продуцируемый, принимает на сцене формы то циркового представления «с фокусами и превращениями», то кошмарного бреда, из которого нет выхода. На сцене, помимо Марченко, всего четверо артистов – София Зенцова, Валентина Емельянова, Дмитрий Стройкин и Алексей Коваль. Каждый из них, постоянно перевоплощаясь, остаётся, тем не менее, абсолютно узнаваем (будто все их роли – лишь порождения больного сознания пациента), и ни один не покидает мира больничной палаты. Из составляющих её предметов выстраивается то квартира писателя, то фантасмагорической самолет, но основа декорации ни разу не меняется (художник-постановщик – Ольга Соколова), снова и снова возвращаясь в реальность заключения героя – и его сумасшествия.
Абсурд в философии обэриутов играл самые разные роли. Это, например, было средство разрушения слов и вещей, убийства в них всего, что только может умереть, – с целью найти то единственное, что неподвластно никакой деконструкции. «Авиация превращений» исследует другую его функцию – абсурд, неотделимый от сумасшествия, оказывается здесь единственно возможной формой протеста, борьбы за свободу. Борьбы с системой, которая сама обезумела настолько, что может арестовать человека, объявить психически больным или расстрелять – а через много лет реабилитировать «за отсутствием состава преступления». Финальный эпизод спектакля – посмертное превращение в «весёлого детского писателя» – будто издевается над самим фактом этой реабилитации. Над попыткой привести сложную, нелояльную системе личность к единому безопасному знаменателю, а её творчество низвести до уровня детской глупости.
«Авиация превращений» не просто напоминает зрителю о том, как мало мы на самом деле знаем о самом известном из обэриутов и авторе «Ивана Иваныча Самовара». Она делает прививку от упрощения – едкую, даже болезненную, но очень действенную. Понять Хармса, может быть, невозможно в принципе – но затем мы и читаем абсурдистов, чтобы столкнуться с ужасом непознаваемости мира. Ужас этот оказывается подчас более целительным, чем полное спокойствие. Особенно если разделяет текстовое и сценическое пространство со смехом.
В следующий раз увидеть спектакль можно будет в театральном центре «Вишнёвый сад» 27 июня.
