1 июля исполняется полвека, как Юрий Васильев служит в Театре сатиры. Валентин Плучек говорил, что Васильев въехал в «Сатиру» на белом коне, Марис Лиепа – что Юрий лучший танцовщик среди драматических актёров.
Когда во время спектакля Васильев упал на сцене в обморок, Папанов просил врачей скорой помощи: «Спасите его, он хороший артист!» Вера Васильева сказала, что кладовая его души ещё более глубока, чем возможности его ролей, а Ширвиндт, подарив свою книгу, написал «Юрочке, соавтору жизни, творчества и дружбы!».
Васильев обладает удивительным голосом. Алла Баянова, услышав в его исполнении песни Хулио Иглесиаса на концерте в Доме актёра, вручила ему огромный букет роз со словами: «Мой Хулио!» Пьер Ришар, снимаясь у него в картине «Продавец игрушек», не зная, что Васильев играет в театре, сказал: «Юрий мог бы быть хорошим актёром!». Его работоспособность удивляет. В прошлом году он выпустил девять премьер, а в этом – семь. В последнем по времени спектакле «Физики» (режиссёр Владимир Герасимов) Юрий Васильев сыграл Ньютона.
– Студенты МФТИ выдели эту работу, вышедшую благодаря поддержке президентского Фонда культурных инициатив и Союза «Физтех – Союз»?
– Мы сыграли спектакль для студентов Физтеха в большом зале, который вместил всех желающих. Нам хотелось, чтобы «Физиков» посмотрели физики. Было интересно их мнение. На обсуждении они сказали, что герои пьесы вообще ни при чём, всё началось давно – с Ньютона и Эйнштейна.
– Пьесу «Физики» Дюрренматт назвал комедией. Ничего себе комедия: три убийства, шпионы с пистолетами, украденная рукопись.
– Поскольку мы всё же Театр сатиры, можем себе позволить поверить автору, тем более что там есть комедийные моменты. Зрители смеются, когда я снимаю парик Ньютона и в моей руке оказывается кольт, а у Эйнштейна – браунинг. Ну, разве не смешно, что разведчики-профессионалы оказываются за решёткой в сумасшедшем доме; что учёный, представляющийся Эйнштейном, играет на скрипке, которую терпеть не может; что учёный сжёг рукопись с расчётами, а она была давно скопирована, а, когда Эйнштейн узнаёт, что рукопись сожжена, он восклицает: «От этого можно сойти с ума!». На что Ньютон ему отвечает: «Официально мы уже сошли с ума».
– Дюрренматт считал себя самым мрачным комедиографом мира, а выбор жанра комедии объяснял тем, что это единственный метод рассказа о времени катастроф и войн.
– Насчёт мрачности я бы поспорил, а в остальном он прав. Комедийная ситуация выявляет основную тему. Учёный не может не создавать, открывать новое, но он должен нести за это ответственность. Ведь безопасность мира зависит от того, в чьих руках окажется его открытие.
Мой герой говорит: «Вы решаетесь включать и выключать свет, ничего не понимая в электричестве. Так и любой осёл может зажечь свет или взорвать атомную бомбу».
– Первоначально роль доктора фон Цанд была мужская, но для актрисы Терезе Гизе Дюрренматт переделал её в женскую, он даже саму пьесу ей посвятил. Вы решили взять первоначальный вариант, или не нашлось актрисы на эту роль?
– Мы специально вернулись к первому варианту. Нам показалось, что мужчина в этой роли уместнее, роль фанатика ему подходит больше, хотя сейчас в Европе и одержимых войной женщин хватает.
– В вашей версии смещены акценты. Когда главврача играет женщина, учёные, отказываясь ей помогать, добровольно притворяясь сумасшедшими, приносят себя в жертву. Зритель понимает, что она, несмотря на все свои уловки – проиграла. Когда же во главе треста – мужчина, которого играет Игорь Лагутин, то жертвы физиков бессмысленны. Такой кого хочешь заставит работать на себя.
– Сейчас время, по сравнению с 1961-м, когда Дюрренматт писал «Физиков», изменилось. Тогда женщине, несмотря на то что она скопировала рукописи, учёные были нужны для дальнейших разработок. Сейчас мужчина, который создал мощный трест не очень нуждается именно в этих физиках. Он наймёт кого угодно. Мы специально сместили акценты, чтобы было понятно, насколько страшен человек, который единолично может решать судьбы людей.
– Ваш персонаж, физик Бейтлер, называющий себя Ньютоном, на самом деле, разведчик. Как же он не разгадал, что напротив тоже разведчик?
– Они оба так искусно играют, что определить невозможно. Эйнштейн душит свою сиделку, а потом играет на скрипке – ни дать ни взять настоящий псих. Мой герой верит, что перед ним сумасшедший. Выясняется, кто из них кто, когда они оказываются друг перед другом вооруженные, и Эйнштейн говорит Ньютону: «Вас-то я считал настоящим сумасшедшим», – а в ответ слышит: «Могу вас утешить: я вас тоже».
– Гаснет свет, в зале появляется Ньютон с фонарём и яблоком, и тут навстречу ему бегут две опоздавшие зрительницы. Вы так на них посмотрели, что их как ветром сдуло. Что самое сложного в общении со зрителем?
– Самое сложное поймать сиюсекундную реакцию. Поскольку у меня большой опыт в общении со зрителями, я этого не боюсь. Хотя к этому прийти было не просто. В «Физиках» я обращаюсь к кому-нибудь из зала. На премьере был актёр Юрий Шлыков. Я ему говорю: «О, профессор, запишите». Он стал искать, на чём же записать, тогда я говорю: «Лучше запомните».
– Дюрренматт дружил с учеными- физиками. Вы родились в Новосибирске – городе физиков. Среди ваших друзей были ребята из таких семей?
– Институт ядерной физики возглавлял академик Лаврентьев, я дружил с его сыном Мишей. В выходные мы приезжали в Академгородок. У них была машина «Победа». В неё набивалось человек 10, в том числе и мои родители. Они ехали смотреть американские фильмы, а мы, дети, в коридоре их 4-хкомнатной квартиры играли в футбол под присмотром няни.
– В Новосибирске вы жили в 100-квартирном доме, который получил в 1937 году на Всемирной выставке в Париже золотую медаль и Гран-при. Что в нём было необычного?
– Прежде всего, архитектура. Центральная часть – колоннада, по углам фасада – башни. Внутри – сто благоустроенных квартир, были даже пятикомнатные. Квартиры выходили на обе стороны, но, как это ни странно, были коммунальными.
– Как я понимаю, дом строился не для простых людей. Кем были родители?
– Отец – фронтовик, картограф при штабе Рокоссовского. К нему даже была приставлена охрана. После войны он работал художником-иллюстратором в газете «Вечерний Новосибирск», потом – в «Советской Сибири», спецкором газеты «Известия». У него была своя рубрика «Весёлым пером». В каждом воскресном номере были его карикатуры. А мама окончила театральную студию. Её отец – латыш. По профессии – сыровар, приехал в Сибирь налаживать производство сыроварен. Долгое время он был старшим инспектором Госконтроля. Помню, как перед тем, как отправить меня в школу, дед выстраивал паровозик с вагончиками из сыра, каждый на один укус. Я до сих пор без сыра не могу и дня прожить.
– Родители познакомились после войны?
– Да, мама была очень красивой женщиной, и папа сразу отвадил от неё всех кавалеров. Трагедия в её семье случилась во время войны, когда в авиакатастрофе погибла её старшая сестра с маленьким ребёнком. После опознания её отец, мой дед, вышел весь седой, а у мамы появилась седая прядь. Поженившись, папа сказал, что в семье кто-то один должен заниматься творчеством. Так мама и не стала актрисой.
– Это правда, что все в Сибири лепят пельмени?
– Это традиция. В нашей семье участие принимали все: бабушка, дедушка, мама, мы с братом, а папа, вернувшись после ночной верстки, надев фартук, руководил процессом.
Раскатывали тесто, рюмками делали заготовки, бабушка прокручивала на фарш три вида мяса, мы формировали пельмени. Часть вешалась в авоське за окно, а часть варилась. Папа шёл отдыхать, потом мы садились за стол. Папа готовил себе особенный соус: уксус, горчица, перец – всё смешивалось в розетке.
В нашем театре любителем пельменей был Спартак Мишулин. Однажды, когда мы были на гастролях в Новосибирске, он привёз 5 кг мяса, моя мама сделала пельмени, и он после спектакля приходил к нам домой, чтобы поесть настоящих сибирских пельменей. Я в Москве сколько не искал, таких не нашёл.
– А ваш брат не захотел стать артистом?
– Нет, он выбрал другую профессию. Брат на 6 лет меня старше. Мы с ним были очень дружны. Маленьким я проверял, как он выучил стихи, а он меня всегда опекал. Он был подполковником милиции. Когда театр приезжал на гастроли, обеспечивал охрану. Без неё нам было не обойтись. Миронова, Папанова через служебный ход приходилось выводить. В ковид я брата потерял. Он до последнего ухаживал за мамой, а через 40 дней ушла и она, ей было 96 лет. Меня не пустили даже с ними проститься.
– Как вы в 4 года попали на подиум?
– Благодаря жене художника Грицюка, которая была директором Дома моделей. Я дружил с их сыном Толиком, но он был очень подвижным ребёнком, а нужен был спокойный мальчик для показа семейных коллекций на заводах и фабриках. Я подошёл идеально. Мне за это платили.
– И что купили на первую зарплату?
– Все заработанные «непосильным трудом» в модельном бизнесе деньги я спускал на игрушки. После показа мы с бабушкой шли в магазин.
– Знаменитый 100-квартирный дом, где жил художник Грицюк, у которого в гостях бывал Высоцкий. В войну жили эвакуированные блокадники: дирижер Мравинский, артисты Черкасов, Меркурьев, Симонов. Не пора ли устанавливать памятную доску: здесь жил народный артист России – Юрий Васильев?
– Нет-нет! Моё имя есть в Новосибирской энциклопедии. Этого достаточно. Когда я узнал, что имени моего отца там нет, попросил вместо меня записать его.
– В советской школе было много кружков, секций, причём бесплатных. Чем занимались вы?
– Чем я только ни занимался. Во дворе дома был каток. Первое сотрясение мозга я получил после того, как мне шайбой заехали по голове. Я имел разряды по многим видам спорта: волейбол, лыжи, стрельба (при том, что у меня один глаз – минус 12, я им практически не вижу).
Я рисовал, танцевал, пел. Мы создали ВИА. У ребят были самодельные гитары, все детали крепились пластилином. Открылся занавес, мы вышли, гитары вырубились, пластилин потёк… Но директор нас поддержал – купил гитары, и мы уже с профессиональными инструментами выступали на всех вечерах.
– Своё первое появление на сцене помните?
– У меня абсолютный слух. Я учился в школе при консерватории по классу скрипки. В нашей 12-й общеобразовательной школе, на вечере директор Воробьёв объявил: «Сегодня впервые у нас зазвучит скрипка!» Я вышел, сыграл «Во саду ли в огороде…». Бисировал раз пять. Такого успеха у меня, наверное, за всю жизнь не было.
– Театральная студия в школе была?
– Была студия «Спутник» при ТЮЗе под руководством Осиповой. Кира Павловна меня готовила к поступлению. Подсказала мне из-за моего темперамента взять отрывок из «Мексиканца» Джека Лондона, сонет Шекспира и басню. Преподавание велось по вахтанговской школе, были даже уроки этики.
– Так поэтому вы поступали в Театральное училище им. Щукина?
– Конечно, только туда. Мы с мамой жили у дяди на даче, на станции «Отдых», напротив была дача Вертинского. В тот 1972 год под Москвой горел торф. Я на электричке на экзамены ездил. Поступающих было 280 человек на место. Меня сразу отправили на третий тур. В день экзамена у меня была температура 40. Я читал в последней десятке в полпервого ночи. Во главе стола Захава – наш Кутузов, женщины-педагоги обмахиваются веерами. Как читал не помню, помню, что, когда вышел из ГЗ (гимнастический зал) на четвёртом этаже, мне сказали: «Прошёл!». Я спускаюсь по лестнице, слышу: «Не прошёл». Я дальше спускаюсь мне вслед несется: «Прошёл!». Я получил три, потом за этюды пять и поступил, но эта тройка всю жизнь не даёт мне покоя. Она сидит во мне. Я сибиряк, как я мог поступить с тройкой!
– Когда появилось прозвище «сибирский самородок»?
– Это ещё на вступительных, кто-то сказал, и понеслось.
– Жили в общежитии?
– Нет, я жил у сестры в поселке ВНИИГАЗ. Сестра давала рубль на проезд. Были ещё пробы и фотопробы, которые оплачивались, стипендия 40 рублей, папа присылал 100. Я возвращался иногда ночью, поел, поспал и утром в училище, но никогда не опаздывал. Эта привычка осталась на всю жизнь. Приходил к первой лекции, сидел за первой партой, и Борис Ионович Бродский фактически читал лекции мне одному, потому что мои однокурсники на задних партах спали. Я со школы пародировал артистов: Гарина показывал, пел под Сличенко, Штоколова. И Бродского тоже показывал, студенты ему донесли, и он попросил меня показать.
– Он не обиделся?
– Борис Ионович обладал удивительным чувством юмора. Помню, я его в капустниках показывал, а его попросили выступить. Он вышел на сцену и говорит: «Я понимаю, что меня попросили выступить только для того, чтобы доказать, как я не похож на Юру Васильева».
– В Театр сатиры вы пришли на роль, или вначале были только вводы?
– Я пришёл в театр ровно 50 лет назад 1 июля 1976 года. На доске было распределение ролей: пьеса «Многоуважаемый шкаф», Любомир – артист Ю.Б. Васильев, а потом – вводы, массовки. В воскресенье было два дневных спектакля «Малыш и Карсон», в котором я играл Кота. Так что в месяц у меня получалось 34 спектакля. Антуан Витез, французский режиссер, пригласил на роль Дамиса в «Тартюфе».
– Помню время, когда люди ночами дежурили у театров, зимой даже костры жгли, писали номера на ладони, чтобы утром в кассе купить билет. Сейчас этого нет и в помине. Из-за чего? Из-за актёров, репертуара, самих зрителей?
– Страна изменилась, всё изменилось, в том числе и отношение к театру. Если раньше актёры жили театром, то теперь многие прибегают, чтобы быстренько отыграть и умчаться по своим делам. Тогда культ актёра был настоящий, сейчас он создаётся искусственно. Тогда люди, выходя из театра, говорили о спектакле, о том, что понравилось, даже спорили о героях, сейчас все бегут в метро. Тогда пресса писала об игре актёров, сейчас – всё больше о скандалах с их участием.
– Кстати о скандалах. Плучек так хорошо к вам относился, а вы ему – заявление об уходе на стол.
– У нас был спектакль «Босиком по парку», в главной роли – Аросева. Её администратор, с которым она ездила на свои концерты, стал устраивать нам гастроли с этим спектаклем по разным городам. Кто-то донёс руководству, что мы занимаемся халтурой. Плучек накричал на меня: «Мальчишка, как ты посмел!» Я тут же написал заявление. На следующий день он меня вызывает: «Вы не написали причину своего ухода». Я объясняю: «Валентин Николаевич, у меня семья, сын родился, неужели я не могу немного заработать? Мы же не халтурим, играем так же, как и в театре». Он, сидя в кресле, в своей излюбленной позе – голова откинута назад, ладонь на лбу, одним словом, философ – говорит: «Старик, ну неужели мы из-за 100 рублей испортим нашу дружбу. Иди, я тебя поцелую!»
– Юрий Борисович, вам сколько лет, что вы так носитесь по сцене в спектакле «Игроки»? Это не вопрос – это восхищение!
– Я вообще не должен был играть эту роль. Уже перед премьерой режиссёр меня попросил: «Юрий Борисович, выручайте!» У меня на тот период были проблемы со здоровьем, я согласился при условии, что там не будет никаких активных движений. На репетициях я понял, как попал. Мой герой постоянно в движении, в эмоциональном порыве я даже влезаю на стол.
– Но в таком состоянии не то, что играть, на сцену выйти сложно.
– У меня на сцене ничего не болит, причём не только у меня. Я видел Ольгу Александровну Аросеву, которая до гримёрки не могла дойти, но стоило ей выйти к зрителям, она преображалась, а уйдя со сцены падала в кресло.
Играю Ивана Васильевича, одежды 7,5 кг. Выходя на сцену, я её не чувствую, а после в гримёрной снять не могу, выжат, как лимон. Я бы даже сказал, что сцена лечит. Помню, на гастролях в Риге я играл Голубкова в «Беге» с приступом аппендицита. За кулисами дежурила скорая помощь, которая между выходами делала мне уколы. После спектакля меня отвезли в больницу, а у меня всё прошло.
– В спектакле «Дядя Жорж» вы играете Серебрякова. Я такого темпераментного чеховского профессора ни в одном спектакле не видела, и то же время в нём чувствуется такая боль.
– Замечательный скульптор Леонтий Усов живёт в Томске, делает оригинальные скульптуры из кедра. На берегу реки Томи стоит его двухметровый бронзовый памятник Чехову, в пальто, пенсне, с зонтиком, который он держит за спиной. Для томичей это достопримечательность, а студенты перед экзаменами, на удачу потирают нос Антону Павловичу так, что он блестит на солнце.
Усов впервые написал картину – портрет Чехова и подарил мне. Я повесил её у себя в гримёрной, и вдруг мне дают Серебрякова. Я никогда до этого в пьесах Чехова не играл.
Для меня этот герой, как статуя Командора, как монумент, который он воздвигнул сам себе. Профессор чувствует, что, приехав в имение, он как будто очутился в склепе и должен «каждый день видеть глупых людей и слушать ничтожные разговоры».
– Однако Командор не очень ассоциируется с отчаянным танцем, который вы исполняете. Кстати, раскройте секрет – танец поставлен и закреплён, или это каждый раз импровизация?
– Этот танец я сам придумал, но каждый раз исполняю его по-разному, а появился он, потому что, начиная с первой сцены, когда мой герой молча обводит всех взглядом, внутри него идёт внутренний монолог: «С кем я живу, куда я приехал», – и копятся обиды на всех, кто по сути своей ему ничего плохого не сделали. Этот крик души вырывается наружу: «Я хочу жить, я люблю успех, люблю известность, шум, а тут – как в ссылке!» – находит выход в танце.
– Поговаривают, что у вас есть странная манера – не надевать костюм героя ближе к премьере, а сразу начинать репетиции в нём?
– Ещё в училище появилась такая привычка. Я репетировал Чацкого сразу во фраке. Многие считают это странным, а мне нужно сразу привыкнуть, чтобы на премьере не получилось так, что костюм неудобен, что в нём сложно двигаться по сцене и даже сидеть.
– Откуда деньги на гонорар Пьеру Ришару, который снимался в вашем фильме «Продавец игрушек»?
– Этим занимался продюсер. Кстати сказать, Пьер взял всего 15 тыс. евро за день, а снимался он три дня. Он меня поразил тем, что слушался, как студент. Я уж не говорю о том, что он простил нам, что костюм был сшит не по его меркам, и он снимался в своём костюме. Плюс ему вручили не тот текст. Когда я понял, что всё может рухнуть – встал перед ним на колени. После съёмок он сказал: «Я впервые снимался, не зная текста».
– В 90-е годы как вам удалось сохранить профессию?
– Именно в это время у меня появилась работа на телевидении. Спектакль «Дон Кихот и Дон Жуан», пятисерийный фильм «Театральные пародии», моноспектакль «Новые похождения Чичикова», где я сыграл 20 ролей. Я вёл передачу «Сами с усами». Эти работы меня спасли, я не ушёл из профессии. Когда стало особенно тяжко, моя жена, солистка Красноярского ансамбля Сибири, пошла торговать шапками на рынок «Динамо». Мы с сыном Сашей приносили коробки с товаром, я играл роль покупателя, примерял шапки. У меня не было денег даже на метро. Я пешком шёл в театр, а по городу висели растяжки с моим спектаклем «Секретарши».
– Этот спектакль пользовался успехом, в нём нет слов – только музыка.
– В этой постановке всё придумывалось на ходу. Сначала я придумал машинки, потом подбирался репертуар каждой героини. Звучала музыка Россини, Чаплина, Дунаевского. Плучек, посмотрев спектакль, воскликнул: «Васильев вернул в театр праздник!».
– Я видела спектакль «Мы не одни, дорогая» в Театре Ермоловой. Вы оказывается умеете ставить комедии.
– Я прошел школу «таксиста»! Мы вместе с Ширвиндтом поставили в нашем театре «Слишком женатый таксист». В Театр Ермоловой меня, с подачи Наталии Селезнёвой, пригласил главный режиссёр Владимир Андреев. Труппа встретила меня настороженно, но Вахтангов говорил: «Талант – это умение увлечь себя на поставленную задачу». Я увлёк и себя, и артистов – они пошли за мной. После спектакля мне позвонил Михаил Задорнов: «Я смотрел «Мы не одни, дорогая». Потрясающий спектакль. Вы нашли столько забавных моментов. Я несколько раз смотрел».
– У вас есть все: актёрские и режиссёрские работы, педагогика, но популярности, которую вы заслуживаете, нет. Может быть, не было кино, которое делает актёра популярным, ведь Абдулов — это «Обыкновенное чудо», Миронов – «Бриллиантовая рука».
– У меня не случилось встречи с великим режиссёром. Придя в театр, мне хотелось играть. В то время у меня и в кино были хорошие работы, а потом работы в театре стало настолько много, что времени на кино не оставалось, а когда я состоялся в театре, режиссёры уже махнули на меня рукой. Мол, он всё время занят, а потом исчезло кино. У меня был смешной случай. На капустнике за столиком сидели Шиловский и Сурикова. Видят меня и говорят, что Юрий хороший артист! Шиловский спрашивает: «Алла, а что ты его не снимаешь?», – а она спрашивает его: «А ты чего не снимаешь?»
– Юрий Яковлев говорил: «Звёзд много, а выйдешь вечером на улицу – темно». Вы себя звездой не считаете, а какой эпитет можно применить к вам?
– Целью моей жизни было стать хорошим артистом. Это значит быть профессионалом. Говорят, я им стал.
Когда во время спектакля Васильев упал на сцене в обморок, Папанов просил врачей скорой помощи: «Спасите его, он хороший артист!» Вера Васильева сказала, что кладовая его души ещё более глубока, чем возможности его ролей, а Ширвиндт, подарив свою книгу, написал «Юрочке, соавтору жизни, творчества и дружбы!».
Васильев обладает удивительным голосом. Алла Баянова, услышав в его исполнении песни Хулио Иглесиаса на концерте в Доме актёра, вручила ему огромный букет роз со словами: «Мой Хулио!» Пьер Ришар, снимаясь у него в картине «Продавец игрушек», не зная, что Васильев играет в театре, сказал: «Юрий мог бы быть хорошим актёром!». Его работоспособность удивляет. В прошлом году он выпустил девять премьер, а в этом – семь. В последнем по времени спектакле «Физики» (режиссёр Владимир Герасимов) Юрий Васильев сыграл Ньютона.
– Студенты МФТИ выдели эту работу, вышедшую благодаря поддержке президентского Фонда культурных инициатив и Союза «Физтех – Союз»?
– Мы сыграли спектакль для студентов Физтеха в большом зале, который вместил всех желающих. Нам хотелось, чтобы «Физиков» посмотрели физики. Было интересно их мнение. На обсуждении они сказали, что герои пьесы вообще ни при чём, всё началось давно – с Ньютона и Эйнштейна.
– Пьесу «Физики» Дюрренматт назвал комедией. Ничего себе комедия: три убийства, шпионы с пистолетами, украденная рукопись.
– Поскольку мы всё же Театр сатиры, можем себе позволить поверить автору, тем более что там есть комедийные моменты. Зрители смеются, когда я снимаю парик Ньютона и в моей руке оказывается кольт, а у Эйнштейна – браунинг. Ну, разве не смешно, что разведчики-профессионалы оказываются за решёткой в сумасшедшем доме; что учёный, представляющийся Эйнштейном, играет на скрипке, которую терпеть не может; что учёный сжёг рукопись с расчётами, а она была давно скопирована, а, когда Эйнштейн узнаёт, что рукопись сожжена, он восклицает: «От этого можно сойти с ума!». На что Ньютон ему отвечает: «Официально мы уже сошли с ума».
– Дюрренматт считал себя самым мрачным комедиографом мира, а выбор жанра комедии объяснял тем, что это единственный метод рассказа о времени катастроф и войн.
– Насчёт мрачности я бы поспорил, а в остальном он прав. Комедийная ситуация выявляет основную тему. Учёный не может не создавать, открывать новое, но он должен нести за это ответственность. Ведь безопасность мира зависит от того, в чьих руках окажется его открытие.
Мой герой говорит: «Вы решаетесь включать и выключать свет, ничего не понимая в электричестве. Так и любой осёл может зажечь свет или взорвать атомную бомбу».
– Первоначально роль доктора фон Цанд была мужская, но для актрисы Терезе Гизе Дюрренматт переделал её в женскую, он даже саму пьесу ей посвятил. Вы решили взять первоначальный вариант, или не нашлось актрисы на эту роль?
– Мы специально вернулись к первому варианту. Нам показалось, что мужчина в этой роли уместнее, роль фанатика ему подходит больше, хотя сейчас в Европе и одержимых войной женщин хватает.
– В вашей версии смещены акценты. Когда главврача играет женщина, учёные, отказываясь ей помогать, добровольно притворяясь сумасшедшими, приносят себя в жертву. Зритель понимает, что она, несмотря на все свои уловки – проиграла. Когда же во главе треста – мужчина, которого играет Игорь Лагутин, то жертвы физиков бессмысленны. Такой кого хочешь заставит работать на себя.
– Сейчас время, по сравнению с 1961-м, когда Дюрренматт писал «Физиков», изменилось. Тогда женщине, несмотря на то что она скопировала рукописи, учёные были нужны для дальнейших разработок. Сейчас мужчина, который создал мощный трест не очень нуждается именно в этих физиках. Он наймёт кого угодно. Мы специально сместили акценты, чтобы было понятно, насколько страшен человек, который единолично может решать судьбы людей.
– Ваш персонаж, физик Бейтлер, называющий себя Ньютоном, на самом деле, разведчик. Как же он не разгадал, что напротив тоже разведчик?
– Они оба так искусно играют, что определить невозможно. Эйнштейн душит свою сиделку, а потом играет на скрипке – ни дать ни взять настоящий псих. Мой герой верит, что перед ним сумасшедший. Выясняется, кто из них кто, когда они оказываются друг перед другом вооруженные, и Эйнштейн говорит Ньютону: «Вас-то я считал настоящим сумасшедшим», – а в ответ слышит: «Могу вас утешить: я вас тоже».
– Гаснет свет, в зале появляется Ньютон с фонарём и яблоком, и тут навстречу ему бегут две опоздавшие зрительницы. Вы так на них посмотрели, что их как ветром сдуло. Что самое сложного в общении со зрителем?
– Самое сложное поймать сиюсекундную реакцию. Поскольку у меня большой опыт в общении со зрителями, я этого не боюсь. Хотя к этому прийти было не просто. В «Физиках» я обращаюсь к кому-нибудь из зала. На премьере был актёр Юрий Шлыков. Я ему говорю: «О, профессор, запишите». Он стал искать, на чём же записать, тогда я говорю: «Лучше запомните».
– Дюрренматт дружил с учеными- физиками. Вы родились в Новосибирске – городе физиков. Среди ваших друзей были ребята из таких семей?
– Институт ядерной физики возглавлял академик Лаврентьев, я дружил с его сыном Мишей. В выходные мы приезжали в Академгородок. У них была машина «Победа». В неё набивалось человек 10, в том числе и мои родители. Они ехали смотреть американские фильмы, а мы, дети, в коридоре их 4-хкомнатной квартиры играли в футбол под присмотром няни.
– В Новосибирске вы жили в 100-квартирном доме, который получил в 1937 году на Всемирной выставке в Париже золотую медаль и Гран-при. Что в нём было необычного?
– Прежде всего, архитектура. Центральная часть – колоннада, по углам фасада – башни. Внутри – сто благоустроенных квартир, были даже пятикомнатные. Квартиры выходили на обе стороны, но, как это ни странно, были коммунальными.
– Как я понимаю, дом строился не для простых людей. Кем были родители?
– Отец – фронтовик, картограф при штабе Рокоссовского. К нему даже была приставлена охрана. После войны он работал художником-иллюстратором в газете «Вечерний Новосибирск», потом – в «Советской Сибири», спецкором газеты «Известия». У него была своя рубрика «Весёлым пером». В каждом воскресном номере были его карикатуры. А мама окончила театральную студию. Её отец – латыш. По профессии – сыровар, приехал в Сибирь налаживать производство сыроварен. Долгое время он был старшим инспектором Госконтроля. Помню, как перед тем, как отправить меня в школу, дед выстраивал паровозик с вагончиками из сыра, каждый на один укус. Я до сих пор без сыра не могу и дня прожить.
– Родители познакомились после войны?
– Да, мама была очень красивой женщиной, и папа сразу отвадил от неё всех кавалеров. Трагедия в её семье случилась во время войны, когда в авиакатастрофе погибла её старшая сестра с маленьким ребёнком. После опознания её отец, мой дед, вышел весь седой, а у мамы появилась седая прядь. Поженившись, папа сказал, что в семье кто-то один должен заниматься творчеством. Так мама и не стала актрисой.
– Это правда, что все в Сибири лепят пельмени?
– Это традиция. В нашей семье участие принимали все: бабушка, дедушка, мама, мы с братом, а папа, вернувшись после ночной верстки, надев фартук, руководил процессом.
Раскатывали тесто, рюмками делали заготовки, бабушка прокручивала на фарш три вида мяса, мы формировали пельмени. Часть вешалась в авоське за окно, а часть варилась. Папа шёл отдыхать, потом мы садились за стол. Папа готовил себе особенный соус: уксус, горчица, перец – всё смешивалось в розетке.
В нашем театре любителем пельменей был Спартак Мишулин. Однажды, когда мы были на гастролях в Новосибирске, он привёз 5 кг мяса, моя мама сделала пельмени, и он после спектакля приходил к нам домой, чтобы поесть настоящих сибирских пельменей. Я в Москве сколько не искал, таких не нашёл.
– А ваш брат не захотел стать артистом?
– Нет, он выбрал другую профессию. Брат на 6 лет меня старше. Мы с ним были очень дружны. Маленьким я проверял, как он выучил стихи, а он меня всегда опекал. Он был подполковником милиции. Когда театр приезжал на гастроли, обеспечивал охрану. Без неё нам было не обойтись. Миронова, Папанова через служебный ход приходилось выводить. В ковид я брата потерял. Он до последнего ухаживал за мамой, а через 40 дней ушла и она, ей было 96 лет. Меня не пустили даже с ними проститься.
– Как вы в 4 года попали на подиум?
– Благодаря жене художника Грицюка, которая была директором Дома моделей. Я дружил с их сыном Толиком, но он был очень подвижным ребёнком, а нужен был спокойный мальчик для показа семейных коллекций на заводах и фабриках. Я подошёл идеально. Мне за это платили.
– И что купили на первую зарплату?
– Все заработанные «непосильным трудом» в модельном бизнесе деньги я спускал на игрушки. После показа мы с бабушкой шли в магазин.
– Знаменитый 100-квартирный дом, где жил художник Грицюк, у которого в гостях бывал Высоцкий. В войну жили эвакуированные блокадники: дирижер Мравинский, артисты Черкасов, Меркурьев, Симонов. Не пора ли устанавливать памятную доску: здесь жил народный артист России – Юрий Васильев?
– Нет-нет! Моё имя есть в Новосибирской энциклопедии. Этого достаточно. Когда я узнал, что имени моего отца там нет, попросил вместо меня записать его.
– В советской школе было много кружков, секций, причём бесплатных. Чем занимались вы?
– Чем я только ни занимался. Во дворе дома был каток. Первое сотрясение мозга я получил после того, как мне шайбой заехали по голове. Я имел разряды по многим видам спорта: волейбол, лыжи, стрельба (при том, что у меня один глаз – минус 12, я им практически не вижу).
Я рисовал, танцевал, пел. Мы создали ВИА. У ребят были самодельные гитары, все детали крепились пластилином. Открылся занавес, мы вышли, гитары вырубились, пластилин потёк… Но директор нас поддержал – купил гитары, и мы уже с профессиональными инструментами выступали на всех вечерах.
– Своё первое появление на сцене помните?
– У меня абсолютный слух. Я учился в школе при консерватории по классу скрипки. В нашей 12-й общеобразовательной школе, на вечере директор Воробьёв объявил: «Сегодня впервые у нас зазвучит скрипка!» Я вышел, сыграл «Во саду ли в огороде…». Бисировал раз пять. Такого успеха у меня, наверное, за всю жизнь не было.
– Театральная студия в школе была?
– Была студия «Спутник» при ТЮЗе под руководством Осиповой. Кира Павловна меня готовила к поступлению. Подсказала мне из-за моего темперамента взять отрывок из «Мексиканца» Джека Лондона, сонет Шекспира и басню. Преподавание велось по вахтанговской школе, были даже уроки этики.
– Так поэтому вы поступали в Театральное училище им. Щукина?
– Конечно, только туда. Мы с мамой жили у дяди на даче, на станции «Отдых», напротив была дача Вертинского. В тот 1972 год под Москвой горел торф. Я на электричке на экзамены ездил. Поступающих было 280 человек на место. Меня сразу отправили на третий тур. В день экзамена у меня была температура 40. Я читал в последней десятке в полпервого ночи. Во главе стола Захава – наш Кутузов, женщины-педагоги обмахиваются веерами. Как читал не помню, помню, что, когда вышел из ГЗ (гимнастический зал) на четвёртом этаже, мне сказали: «Прошёл!». Я спускаюсь по лестнице, слышу: «Не прошёл». Я дальше спускаюсь мне вслед несется: «Прошёл!». Я получил три, потом за этюды пять и поступил, но эта тройка всю жизнь не даёт мне покоя. Она сидит во мне. Я сибиряк, как я мог поступить с тройкой!
– Когда появилось прозвище «сибирский самородок»?
– Это ещё на вступительных, кто-то сказал, и понеслось.
– Жили в общежитии?
– Нет, я жил у сестры в поселке ВНИИГАЗ. Сестра давала рубль на проезд. Были ещё пробы и фотопробы, которые оплачивались, стипендия 40 рублей, папа присылал 100. Я возвращался иногда ночью, поел, поспал и утром в училище, но никогда не опаздывал. Эта привычка осталась на всю жизнь. Приходил к первой лекции, сидел за первой партой, и Борис Ионович Бродский фактически читал лекции мне одному, потому что мои однокурсники на задних партах спали. Я со школы пародировал артистов: Гарина показывал, пел под Сличенко, Штоколова. И Бродского тоже показывал, студенты ему донесли, и он попросил меня показать.
– Он не обиделся?
– Борис Ионович обладал удивительным чувством юмора. Помню, я его в капустниках показывал, а его попросили выступить. Он вышел на сцену и говорит: «Я понимаю, что меня попросили выступить только для того, чтобы доказать, как я не похож на Юру Васильева».
– В Театр сатиры вы пришли на роль, или вначале были только вводы?
– Я пришёл в театр ровно 50 лет назад 1 июля 1976 года. На доске было распределение ролей: пьеса «Многоуважаемый шкаф», Любомир – артист Ю.Б. Васильев, а потом – вводы, массовки. В воскресенье было два дневных спектакля «Малыш и Карсон», в котором я играл Кота. Так что в месяц у меня получалось 34 спектакля. Антуан Витез, французский режиссер, пригласил на роль Дамиса в «Тартюфе».
– Помню время, когда люди ночами дежурили у театров, зимой даже костры жгли, писали номера на ладони, чтобы утром в кассе купить билет. Сейчас этого нет и в помине. Из-за чего? Из-за актёров, репертуара, самих зрителей?
– Страна изменилась, всё изменилось, в том числе и отношение к театру. Если раньше актёры жили театром, то теперь многие прибегают, чтобы быстренько отыграть и умчаться по своим делам. Тогда культ актёра был настоящий, сейчас он создаётся искусственно. Тогда люди, выходя из театра, говорили о спектакле, о том, что понравилось, даже спорили о героях, сейчас все бегут в метро. Тогда пресса писала об игре актёров, сейчас – всё больше о скандалах с их участием.
– Кстати о скандалах. Плучек так хорошо к вам относился, а вы ему – заявление об уходе на стол.
– У нас был спектакль «Босиком по парку», в главной роли – Аросева. Её администратор, с которым она ездила на свои концерты, стал устраивать нам гастроли с этим спектаклем по разным городам. Кто-то донёс руководству, что мы занимаемся халтурой. Плучек накричал на меня: «Мальчишка, как ты посмел!» Я тут же написал заявление. На следующий день он меня вызывает: «Вы не написали причину своего ухода». Я объясняю: «Валентин Николаевич, у меня семья, сын родился, неужели я не могу немного заработать? Мы же не халтурим, играем так же, как и в театре». Он, сидя в кресле, в своей излюбленной позе – голова откинута назад, ладонь на лбу, одним словом, философ – говорит: «Старик, ну неужели мы из-за 100 рублей испортим нашу дружбу. Иди, я тебя поцелую!»
– Юрий Борисович, вам сколько лет, что вы так носитесь по сцене в спектакле «Игроки»? Это не вопрос – это восхищение!
– Я вообще не должен был играть эту роль. Уже перед премьерой режиссёр меня попросил: «Юрий Борисович, выручайте!» У меня на тот период были проблемы со здоровьем, я согласился при условии, что там не будет никаких активных движений. На репетициях я понял, как попал. Мой герой постоянно в движении, в эмоциональном порыве я даже влезаю на стол.
– Но в таком состоянии не то, что играть, на сцену выйти сложно.
– У меня на сцене ничего не болит, причём не только у меня. Я видел Ольгу Александровну Аросеву, которая до гримёрки не могла дойти, но стоило ей выйти к зрителям, она преображалась, а уйдя со сцены падала в кресло.
Играю Ивана Васильевича, одежды 7,5 кг. Выходя на сцену, я её не чувствую, а после в гримёрной снять не могу, выжат, как лимон. Я бы даже сказал, что сцена лечит. Помню, на гастролях в Риге я играл Голубкова в «Беге» с приступом аппендицита. За кулисами дежурила скорая помощь, которая между выходами делала мне уколы. После спектакля меня отвезли в больницу, а у меня всё прошло.
– В спектакле «Дядя Жорж» вы играете Серебрякова. Я такого темпераментного чеховского профессора ни в одном спектакле не видела, и то же время в нём чувствуется такая боль.
– Замечательный скульптор Леонтий Усов живёт в Томске, делает оригинальные скульптуры из кедра. На берегу реки Томи стоит его двухметровый бронзовый памятник Чехову, в пальто, пенсне, с зонтиком, который он держит за спиной. Для томичей это достопримечательность, а студенты перед экзаменами, на удачу потирают нос Антону Павловичу так, что он блестит на солнце.
Усов впервые написал картину – портрет Чехова и подарил мне. Я повесил её у себя в гримёрной, и вдруг мне дают Серебрякова. Я никогда до этого в пьесах Чехова не играл.
Для меня этот герой, как статуя Командора, как монумент, который он воздвигнул сам себе. Профессор чувствует, что, приехав в имение, он как будто очутился в склепе и должен «каждый день видеть глупых людей и слушать ничтожные разговоры».
– Однако Командор не очень ассоциируется с отчаянным танцем, который вы исполняете. Кстати, раскройте секрет – танец поставлен и закреплён, или это каждый раз импровизация?
– Этот танец я сам придумал, но каждый раз исполняю его по-разному, а появился он, потому что, начиная с первой сцены, когда мой герой молча обводит всех взглядом, внутри него идёт внутренний монолог: «С кем я живу, куда я приехал», – и копятся обиды на всех, кто по сути своей ему ничего плохого не сделали. Этот крик души вырывается наружу: «Я хочу жить, я люблю успех, люблю известность, шум, а тут – как в ссылке!» – находит выход в танце.
– Поговаривают, что у вас есть странная манера – не надевать костюм героя ближе к премьере, а сразу начинать репетиции в нём?
– Ещё в училище появилась такая привычка. Я репетировал Чацкого сразу во фраке. Многие считают это странным, а мне нужно сразу привыкнуть, чтобы на премьере не получилось так, что костюм неудобен, что в нём сложно двигаться по сцене и даже сидеть.
– Откуда деньги на гонорар Пьеру Ришару, который снимался в вашем фильме «Продавец игрушек»?
– Этим занимался продюсер. Кстати сказать, Пьер взял всего 15 тыс. евро за день, а снимался он три дня. Он меня поразил тем, что слушался, как студент. Я уж не говорю о том, что он простил нам, что костюм был сшит не по его меркам, и он снимался в своём костюме. Плюс ему вручили не тот текст. Когда я понял, что всё может рухнуть – встал перед ним на колени. После съёмок он сказал: «Я впервые снимался, не зная текста».
– В 90-е годы как вам удалось сохранить профессию?
– Именно в это время у меня появилась работа на телевидении. Спектакль «Дон Кихот и Дон Жуан», пятисерийный фильм «Театральные пародии», моноспектакль «Новые похождения Чичикова», где я сыграл 20 ролей. Я вёл передачу «Сами с усами». Эти работы меня спасли, я не ушёл из профессии. Когда стало особенно тяжко, моя жена, солистка Красноярского ансамбля Сибири, пошла торговать шапками на рынок «Динамо». Мы с сыном Сашей приносили коробки с товаром, я играл роль покупателя, примерял шапки. У меня не было денег даже на метро. Я пешком шёл в театр, а по городу висели растяжки с моим спектаклем «Секретарши».
– Этот спектакль пользовался успехом, в нём нет слов – только музыка.
– В этой постановке всё придумывалось на ходу. Сначала я придумал машинки, потом подбирался репертуар каждой героини. Звучала музыка Россини, Чаплина, Дунаевского. Плучек, посмотрев спектакль, воскликнул: «Васильев вернул в театр праздник!».
– Я видела спектакль «Мы не одни, дорогая» в Театре Ермоловой. Вы оказывается умеете ставить комедии.
– Я прошел школу «таксиста»! Мы вместе с Ширвиндтом поставили в нашем театре «Слишком женатый таксист». В Театр Ермоловой меня, с подачи Наталии Селезнёвой, пригласил главный режиссёр Владимир Андреев. Труппа встретила меня настороженно, но Вахтангов говорил: «Талант – это умение увлечь себя на поставленную задачу». Я увлёк и себя, и артистов – они пошли за мной. После спектакля мне позвонил Михаил Задорнов: «Я смотрел «Мы не одни, дорогая». Потрясающий спектакль. Вы нашли столько забавных моментов. Я несколько раз смотрел».
– У вас есть все: актёрские и режиссёрские работы, педагогика, но популярности, которую вы заслуживаете, нет. Может быть, не было кино, которое делает актёра популярным, ведь Абдулов — это «Обыкновенное чудо», Миронов – «Бриллиантовая рука».
– У меня не случилось встречи с великим режиссёром. Придя в театр, мне хотелось играть. В то время у меня и в кино были хорошие работы, а потом работы в театре стало настолько много, что времени на кино не оставалось, а когда я состоялся в театре, режиссёры уже махнули на меня рукой. Мол, он всё время занят, а потом исчезло кино. У меня был смешной случай. На капустнике за столиком сидели Шиловский и Сурикова. Видят меня и говорят, что Юрий хороший артист! Шиловский спрашивает: «Алла, а что ты его не снимаешь?», – а она спрашивает его: «А ты чего не снимаешь?»
– Юрий Яковлев говорил: «Звёзд много, а выйдешь вечером на улицу – темно». Вы себя звездой не считаете, а какой эпитет можно применить к вам?
– Целью моей жизни было стать хорошим артистом. Это значит быть профессионалом. Говорят, я им стал.
