У спектакля есть невидимая сторона. Прежде чем актёр выйдет к рампе, а фигурист — на лёд, кто-то должен понять, почему герой оказался здесь, чего боится и на что решится в следующую минуту. В музыкальном театре эта работа особенно тонка: слово должно встретиться с мелодией, выдержать соседство с движением и вовремя уступить им место. Антон Аносов пишет именно на этой границе искусств. Среди его работ — пьеса мюзикла «Любовь без памяти» по песням Басты, русская версия «Марии де Буэнос-Айрес», драматургия и песенные стихи ледовой «Золушки» Татьяны Навки. В центре этого разговора — профессия автора, зрительский выбор и возможность рассказать знакомую историю так, чтобы она вновь стала личной.
— Вы работаете с очень разными сценическими форматами: от масштабных ледовых шоу до камерных спектаклей, а значит, и с разными зрительскими аудиториями. Насколько отличаются ожидания этих зрителей?
— Ожидания, конечно, отличаются. Правда, не так сильно, как может показаться сначала, хотя сами зрители очень разные.
— Что объединяет людей, которые приходят на совершенно разные постановки?
— Одни на ледовых шоу ждут какого-то визуального карнавала, другие в камерном зале — глубины и сопричастности, но объединяет их куда большее. Возможно, зрители хотят быть обманутыми? Но скорее — хотят поверить в увлекательную выдумку, некую искажённую действительность, буквально поверить в мимесис. Зрителю неважно, лёд под ногами артистов, паркет или ковролин, главное — как и о чём с ним говорят. А когда это «как» и «о чём» подкреплены искренностью, актёрским мастерством и талантом творческой и режиссёрско-постановочной команды, зритель становится соавтором спектакля.
— Должен ли драматург думать о коммерческом потенциале будущего спектакля уже на этапе написания или кассовый успех всё-таки не критерий качества драматургии?
— Должен. Но если я буду думать как бухгалтер или продюсер, то придётся просить у директора театра двойную ставку. А я не люблю думать за других людей — разве что за моих персонажей. У меня есть негласное обязательство перед собой и заказчиками думать как архитектор истории: понимать, кому будет интересен спектакль и каким языком его написать. Увы, кассовый успех — это не критерий качества драматургии. Возможно, это успех продюсера, PR-менеджера, звёздного состава. Это такая лакмусовая бумажка востребованности. В конечном счёте, да, зритель оценивает рублём и платит за эмоцию. Мой принцип прост: я пишу так, чтобы мне самому было интересно, и тогда, я уверен, зрителю тоже будет не скучно. Ещё я пишу так, чтобы слово вызывало мурашки, чтобы оно было образным, а не шаблонным.
— Один из ваших известных проектов — джукбокс-мюзикл «Любовь без памяти», созданный на основе песен Басты. Сложно ли выстроить самостоятельную драматургическую историю из уже существующего музыкального материала?
— В «Любви без памяти» отправной точкой действительно стал жизненный и творческий путь Василия Вакуленко — трамплин для фантазии, а не шпаргалка. Выдумки там больше, чем реальности, и это принципиально. Героев на всякий случай зовут Саша и Катя, а не Вася и Лена, так что паспортный контроль художественного вымысла мы прошли. Передо мной стояла непростая задача — создать лёгкую развлекательную игровую историю, понятную даже тем, кто пришёл в театр впервые и ещё не успел купить программку. Был ещё один важный нюанс — формат джукбокса. Песни Василия Михайловича должны были органично вписываться в сюжет, плавно вытекая из действия и становясь его продолжением. Нужно было найти баланс между лёгкостью жанра и оригинальностью музыкального материала.
— Расскажите, кто пригласил вас в такой громкий проект?
— Меня пригласил Алексей Франдетти. В это время мы как раз писали джукбокс по песням Леонида Агутина, а до этого был ещё шансон-мюзикл, и, как вы можете понять, тоже джукбокс, только по песням Михаила Круга, под названием «Сонька Золотая Ручка». Думаю, в этой связи Алексей позвал меня не как случайного человека с улицы, а как проверенного бойца джукбокс-фронта. Вообще, признаюсь, мне нравится работать с Лёшей — он крутой.
— Насколько свободны вы как драматург?
— Если под свободой понимать вседозволенность, то да, я, несомненно, ограничен самоцензурой. Театр всё-таки не соревнование одиночек, а командное многоборье, где все связаны одной важной целью. Главное, чтобы каждый был мастером своего дела и не лез к чужому станку, иначе вместо спектакля получится цех по производству психологических травм.
— Как выстраиваете баланс между авторским замыслом и требованиями режиссёра, композитора, продюсера и формата?
— Мой баланс строится на сотрудничестве и компромиссах. Бывает, что мы спорим с режиссёрами, каждый отстаивает свою точку зрения, а в итоге находится какой-то третий вариант, который, как ни странно, оказывается лучшим. Тогда спор превращается в совместный поиск. Режиссёр видит будущий спектакль в пространстве, автор создаёт характеры персонажей. Хорошо, когда эти способы мышления помогают друг другу. Главное в этих моментах — не сломать хребет истории ради сиюминутной выгоды кого-то из членов команды.
— Вы пришли в театр из профессиональной литературно-поэтической среды. Что из поэтического мышления вы перенесли в работу для сцены?
— Уточню, в музыкальный театр я изначально пришёл как поэт. А кредо настоящего поэта — образность и оригинальность мышления, даже если всё уже придумали до тебя. Я также писал и песенные стихи, у меня есть произведения, написанные с композиторами Александром Зацепиным и Игорем Матвиенко. Прозу, конечно, тоже писал, поэты ведь не всегда питаются только рифмами. Но драматургия и либреттистика стали для меня особым направлением. Порой мне даже обидно, что в театре слово ценится недостаточно, по крайней мере у некоторых постановщиков. Складывается ощущение, что слово для них как декоративный элемент между световым прибором и перестановкой декораций. Но, несмотря на все преграды, я стараюсь писать стихи для либретто так, будто это настоящая поэзия, и, признаюсь, отношусь к этому ревностно.
— Что пришлось в себе изменить, когда вы начали писать не просто тексты, а истории, которым предстояло стать театральными произведениями?
— Драматургии я долго учился в первую очередь на собственном опыте, хотя и Аристотеля почитывал. Только Аристотель не приходил на репетиции и не смотрел, как твой замысел переживает встречу с реальностью. Так что драматургия оказалась для меня совершенно другим миром, нежели художественная проза. Автор использует иные инструменты. Это стихия действия и диалогов. Поэтому можно сказать, что я менял себя, местами добровольно, местами — по требованию жанра.
— Сейчас вы одновременно работаете с тремя совершенно разными сценическими мирами: мифологической историей «Орфея и Эвридики», сказкой «Волшебник страны Оз» и оперой-танго «Мария де Буэнос-Айрес». Есть ли что-то общее в том, как вы подходите к работе над этими произведениями, или каждый раз это совершенно разные драматургические задачи?
— Как вы можете понять, я люблю разножанровость, люблю искать новые формы, принимать новые вызовы, выходить из зоны комфорта. Это не даёт закостенеть. Может, когда-нибудь я позволю себе уютно устроиться в одном жанре, но точно не сейчас. «Мария де Буэнос-Айрес» — это фактически работа над переводом и адаптацией, там надо сохранить дыхание оригинала. «Волшебник страны Оз» — камерный музыкальный спектакль, где сказку нужно удержать на маленькой сцене, не потеряв её волшебства. «Орфей и Эвридика» — известный всем миф, который уже рассказывали тысячу раз, так что нельзя просто взять и буквально пересказать его. А у ледовых шоу вообще свои законы, а иногда кажется, что и своя физика. Так что — да, это совершенно разные задачи, а объединяет их только то, что история должна держать форму.
— «Орфей и Эвридика» — сюжет, который на протяжении тысячелетий вдохновляет художников, композиторов и драматургов. Что сегодня можно привнести в эту историю?
— Начну с того, что я бы определил жанр как «эпическая поэма на льду». Именно поэма — и не только потому, что произведение написано в стихах. Вся постановка насыщена поэтическими образами — от сценографии до объявления звонков. Историю Орфея рассказывают Мойры — три сестры, которые управляют нитями человеческих жизней. Дело было так: мы с режиссёром Василием Козарем и Татьяной Навкой придумывали, как сделать историю Орфея интересной. И задали вопрос иначе: а что, если выбор Орфея был другим? Поэтому переосмыслили сюжет, добавили новые линии и героев. Чуть приоткрою тайну: у нас появились и комические персонажи. Вообще сложно работать с античной историей, которая держится не на неожиданности, а на неизбежности, но, думаю, у нас получится удивить зрителей сюжетными ходами. Тысячелетиями эту историю играли как трагедию утраты, а мне хотелось сделать её историей обретения и рассказать, сколько это обретение стоит.
— «Волшебник страны Оз» — произведение, знакомое нескольким поколениям. Насколько сложно работать с историей, у которой уже есть устоявшийся образ в сознании зрителя?
— Мне кажется, образ Дороти в голубом платье с Тото под мышкой врос в наше коллективное бессознательное, как реклама известного напитка под Новый год. Но мы решили с режиссёром Дмитрием Бикбаевым, что если уж браться, то не за глянец, а за то, что под ним. Наша Дороти — совсем не ангел с открытки, а сложный подросток. Думаю, это куда ближе современному зрителю, чем хрустальные башмачки. Так у нас получилась история взросления.
— Что хотелось сохранить, а что переосмыслить?
— В принципе, мы всё сохранили и вместе с тем переосмыслили. Наш зритель, как Дороти, должен сам понять: всё нужное у него уже в руках. И если в руках окажется метёлка — важно не бояться вымести мусор из головы.
— «Мария де Буэнос-Айрес» Астора Пьяццоллы — совершенно особый музыкальный мир. Вы автор русской версии либретто — перевода и сценической адаптации. Чем интересна работа над этим произведением?
— «Мария де Буэнос-Айрес» уже жила на сцене. У нас получилась такая история с продолжением. Весной 2019 года мы с режиссёром Андреем Цветковым-Толбиным выпустили оперу-танго в фольклорном центре Людмилы Рюминой. Спектакль тогда всем очень понравился, мы получали чудесные отзывы. Оркестр народных инструментов «Мастера России» и лично Валерий Петров сделали неожиданные аранжировки. Казалось, будто Пьяццолла всегда писал для балалаек, баяна и гармони. Если говорить об особенностях, то прежде всего о либретто. Тексты авангардного аргентинского поэта Орасио Феррера, насыщенные сложными метафорами и описывающие сюрреалистический мир второго акта, для русского зрителя непонятны. Поэтому текст был максимально приближен к авторскому только в первом акте. Вообще мы ввели новых персонажей, например хозяйку борделя. Тогда её играла блистательная Лика Рулла. Для неё мы добававили номер на музыку «Либертанго», к которому я написал песенные стихи. Также роль рассказчика отдана падре-Творцу, он общается со зрителем насыщенным метафорами текстом. Теперь театр сменил наименование — стал фольклорным центром «Москва». В этом году у нас выходит переосмысленная версия: мы усилили линии героев, добавили новые краски. Так что «Мария» возвращается — с тем же вечным слоганом, но с новыми подробностями.
— Что меняется в авторском подходе, когда музыка становится не просто сопровождением, а полноценным участником драматургического действия?
— Меняется всё. Либретто перестаёт быть текстом, который просто озвучат: я пишу пространство, в которое музыка входит как действующее лицо. Приходится думать и о том, что герои не могут сказать: это отдаётся оркестру.
— Либреттист — профессия, которую зритель часто не замечает. Он знает режиссёра, композитора, актёров, но редко задумывается о человеке, который придумал историю. Насколько для вас важно, чтобы автор был виден зрителю?
— Главное — не просто придумать, а написать. Уверен, что многие зрители всё-таки задумываются об авторстве увиденного и о том, что хотели сказать драматург и режиссёр. Тут вспоминается старый литинститутский анекдот: автора два часа отпаивали водкой, когда он узнал от читателей истинный смысл своих произведений. И всё-таки авторы — люди тщеславные: обижаются, когда их не указывают на афишах и в пресс-релизах. Но если они не прописали эти пункты в договоре с продюсером или театром, пенять можно только на себя. Театр начинается с вешалки только со дня премьеры, а задолго до этого театр начинается с автора. А вот после премьеры я ощущаю тотальное опустошение, как если бы отдал всё ради мечты. И вот она сбылась на какие-то три часа, и ты остался ни с чем.
— А чувствуете ли вы, что после премьеры произведение перестаёт принадлежать его создателю?
— Вопрос с принадлежностью — скорее юридический, но я стараюсь не отдавать права. А если серьёзно, я понимаю: после премьеры произведение всё равно уходит в свободное плавание. Так, наверное, и дети уходят в самостоятельную жизнь. Важно просто отпустить.
— За годы работы вы создали произведения для совершенно разных сценических форматов и аудиторий. Изменилось ли со временем ваше представление о том, каким должен быть хороший театральный текст?
— Поскольку у меня физико-математическое образование, да ещё и аспирантура, в любой задаче я вижу знаки и формулы. Они есть и в музыке, и в поэзии. В драматургии то же самое: есть приёмы и правила, которые работают независимо от жанра и формата. Но, несмотря на это, любое представление, как, собственно, и мнение человека, меняется с накоплением знаний, в первую очередь апостериорных. Я понимаю, что писать можно лучше. Представьте, что все песни музыкального спектакля — настоящая поэзия, а не просто стихотворный текст.
— Что сегодня для вас является главным критерием состоявшейся драматургии?
— Независимость драматургии от формы её представления. А если мы говорим про слово, оно должно работать на сцене и после сцены, то есть оставаться в голове, когда занавес уже опустился.
— У вас есть тёзка — актёр Антон Аносов. Случается ли путаница? Бывает ли, что вам приписывают чужие роли, а ему — ваши произведения?
— Антон, кстати, потрясающий актёр. Мы знакомы лично, и я отношусь к нему с большим уважением. Что касается путаницы: меня часто отмечает в социальных сетях Екатерина Гусева. Мне, конечно, приятно такое внимание. Иногда меня отмечают его зрители и поклонники, пишут мне благодарственные сообщения. Как-то был курьёзный случай: девочка, которую я видел пару раз в жизни, присылает мне в мессенджер своё селфи из Театра Моссовета — буквально рядом с фотографией моего тёзки, а ниже подпись в духе: «Увидела знакомое лицо, рада была увидеть». Я ответил, что тоже рад, и не стал уточнять, что на фото не я. Тем более что тёзка действительно хорош — почему бы и не порадоваться за него.
— Вы работаете с очень разными сценическими форматами: от масштабных ледовых шоу до камерных спектаклей, а значит, и с разными зрительскими аудиториями. Насколько отличаются ожидания этих зрителей?
— Ожидания, конечно, отличаются. Правда, не так сильно, как может показаться сначала, хотя сами зрители очень разные.
— Что объединяет людей, которые приходят на совершенно разные постановки?
— Одни на ледовых шоу ждут какого-то визуального карнавала, другие в камерном зале — глубины и сопричастности, но объединяет их куда большее. Возможно, зрители хотят быть обманутыми? Но скорее — хотят поверить в увлекательную выдумку, некую искажённую действительность, буквально поверить в мимесис. Зрителю неважно, лёд под ногами артистов, паркет или ковролин, главное — как и о чём с ним говорят. А когда это «как» и «о чём» подкреплены искренностью, актёрским мастерством и талантом творческой и режиссёрско-постановочной команды, зритель становится соавтором спектакля.
— Должен ли драматург думать о коммерческом потенциале будущего спектакля уже на этапе написания или кассовый успех всё-таки не критерий качества драматургии?
— Должен. Но если я буду думать как бухгалтер или продюсер, то придётся просить у директора театра двойную ставку. А я не люблю думать за других людей — разве что за моих персонажей. У меня есть негласное обязательство перед собой и заказчиками думать как архитектор истории: понимать, кому будет интересен спектакль и каким языком его написать. Увы, кассовый успех — это не критерий качества драматургии. Возможно, это успех продюсера, PR-менеджера, звёздного состава. Это такая лакмусовая бумажка востребованности. В конечном счёте, да, зритель оценивает рублём и платит за эмоцию. Мой принцип прост: я пишу так, чтобы мне самому было интересно, и тогда, я уверен, зрителю тоже будет не скучно. Ещё я пишу так, чтобы слово вызывало мурашки, чтобы оно было образным, а не шаблонным.
— Один из ваших известных проектов — джукбокс-мюзикл «Любовь без памяти», созданный на основе песен Басты. Сложно ли выстроить самостоятельную драматургическую историю из уже существующего музыкального материала?
— В «Любви без памяти» отправной точкой действительно стал жизненный и творческий путь Василия Вакуленко — трамплин для фантазии, а не шпаргалка. Выдумки там больше, чем реальности, и это принципиально. Героев на всякий случай зовут Саша и Катя, а не Вася и Лена, так что паспортный контроль художественного вымысла мы прошли. Передо мной стояла непростая задача — создать лёгкую развлекательную игровую историю, понятную даже тем, кто пришёл в театр впервые и ещё не успел купить программку. Был ещё один важный нюанс — формат джукбокса. Песни Василия Михайловича должны были органично вписываться в сюжет, плавно вытекая из действия и становясь его продолжением. Нужно было найти баланс между лёгкостью жанра и оригинальностью музыкального материала.
— Расскажите, кто пригласил вас в такой громкий проект?
— Меня пригласил Алексей Франдетти. В это время мы как раз писали джукбокс по песням Леонида Агутина, а до этого был ещё шансон-мюзикл, и, как вы можете понять, тоже джукбокс, только по песням Михаила Круга, под названием «Сонька Золотая Ручка». Думаю, в этой связи Алексей позвал меня не как случайного человека с улицы, а как проверенного бойца джукбокс-фронта. Вообще, признаюсь, мне нравится работать с Лёшей — он крутой.
— Насколько свободны вы как драматург?
— Если под свободой понимать вседозволенность, то да, я, несомненно, ограничен самоцензурой. Театр всё-таки не соревнование одиночек, а командное многоборье, где все связаны одной важной целью. Главное, чтобы каждый был мастером своего дела и не лез к чужому станку, иначе вместо спектакля получится цех по производству психологических травм.
— Как выстраиваете баланс между авторским замыслом и требованиями режиссёра, композитора, продюсера и формата?
— Мой баланс строится на сотрудничестве и компромиссах. Бывает, что мы спорим с режиссёрами, каждый отстаивает свою точку зрения, а в итоге находится какой-то третий вариант, который, как ни странно, оказывается лучшим. Тогда спор превращается в совместный поиск. Режиссёр видит будущий спектакль в пространстве, автор создаёт характеры персонажей. Хорошо, когда эти способы мышления помогают друг другу. Главное в этих моментах — не сломать хребет истории ради сиюминутной выгоды кого-то из членов команды.
— Вы пришли в театр из профессиональной литературно-поэтической среды. Что из поэтического мышления вы перенесли в работу для сцены?
— Уточню, в музыкальный театр я изначально пришёл как поэт. А кредо настоящего поэта — образность и оригинальность мышления, даже если всё уже придумали до тебя. Я также писал и песенные стихи, у меня есть произведения, написанные с композиторами Александром Зацепиным и Игорем Матвиенко. Прозу, конечно, тоже писал, поэты ведь не всегда питаются только рифмами. Но драматургия и либреттистика стали для меня особым направлением. Порой мне даже обидно, что в театре слово ценится недостаточно, по крайней мере у некоторых постановщиков. Складывается ощущение, что слово для них как декоративный элемент между световым прибором и перестановкой декораций. Но, несмотря на все преграды, я стараюсь писать стихи для либретто так, будто это настоящая поэзия, и, признаюсь, отношусь к этому ревностно.
— Что пришлось в себе изменить, когда вы начали писать не просто тексты, а истории, которым предстояло стать театральными произведениями?
— Драматургии я долго учился в первую очередь на собственном опыте, хотя и Аристотеля почитывал. Только Аристотель не приходил на репетиции и не смотрел, как твой замысел переживает встречу с реальностью. Так что драматургия оказалась для меня совершенно другим миром, нежели художественная проза. Автор использует иные инструменты. Это стихия действия и диалогов. Поэтому можно сказать, что я менял себя, местами добровольно, местами — по требованию жанра.
— Сейчас вы одновременно работаете с тремя совершенно разными сценическими мирами: мифологической историей «Орфея и Эвридики», сказкой «Волшебник страны Оз» и оперой-танго «Мария де Буэнос-Айрес». Есть ли что-то общее в том, как вы подходите к работе над этими произведениями, или каждый раз это совершенно разные драматургические задачи?
— Как вы можете понять, я люблю разножанровость, люблю искать новые формы, принимать новые вызовы, выходить из зоны комфорта. Это не даёт закостенеть. Может, когда-нибудь я позволю себе уютно устроиться в одном жанре, но точно не сейчас. «Мария де Буэнос-Айрес» — это фактически работа над переводом и адаптацией, там надо сохранить дыхание оригинала. «Волшебник страны Оз» — камерный музыкальный спектакль, где сказку нужно удержать на маленькой сцене, не потеряв её волшебства. «Орфей и Эвридика» — известный всем миф, который уже рассказывали тысячу раз, так что нельзя просто взять и буквально пересказать его. А у ледовых шоу вообще свои законы, а иногда кажется, что и своя физика. Так что — да, это совершенно разные задачи, а объединяет их только то, что история должна держать форму.
— «Орфей и Эвридика» — сюжет, который на протяжении тысячелетий вдохновляет художников, композиторов и драматургов. Что сегодня можно привнести в эту историю?
— Начну с того, что я бы определил жанр как «эпическая поэма на льду». Именно поэма — и не только потому, что произведение написано в стихах. Вся постановка насыщена поэтическими образами — от сценографии до объявления звонков. Историю Орфея рассказывают Мойры — три сестры, которые управляют нитями человеческих жизней. Дело было так: мы с режиссёром Василием Козарем и Татьяной Навкой придумывали, как сделать историю Орфея интересной. И задали вопрос иначе: а что, если выбор Орфея был другим? Поэтому переосмыслили сюжет, добавили новые линии и героев. Чуть приоткрою тайну: у нас появились и комические персонажи. Вообще сложно работать с античной историей, которая держится не на неожиданности, а на неизбежности, но, думаю, у нас получится удивить зрителей сюжетными ходами. Тысячелетиями эту историю играли как трагедию утраты, а мне хотелось сделать её историей обретения и рассказать, сколько это обретение стоит.
— «Волшебник страны Оз» — произведение, знакомое нескольким поколениям. Насколько сложно работать с историей, у которой уже есть устоявшийся образ в сознании зрителя?
— Мне кажется, образ Дороти в голубом платье с Тото под мышкой врос в наше коллективное бессознательное, как реклама известного напитка под Новый год. Но мы решили с режиссёром Дмитрием Бикбаевым, что если уж браться, то не за глянец, а за то, что под ним. Наша Дороти — совсем не ангел с открытки, а сложный подросток. Думаю, это куда ближе современному зрителю, чем хрустальные башмачки. Так у нас получилась история взросления.
— Что хотелось сохранить, а что переосмыслить?
— В принципе, мы всё сохранили и вместе с тем переосмыслили. Наш зритель, как Дороти, должен сам понять: всё нужное у него уже в руках. И если в руках окажется метёлка — важно не бояться вымести мусор из головы.
— «Мария де Буэнос-Айрес» Астора Пьяццоллы — совершенно особый музыкальный мир. Вы автор русской версии либретто — перевода и сценической адаптации. Чем интересна работа над этим произведением?
— «Мария де Буэнос-Айрес» уже жила на сцене. У нас получилась такая история с продолжением. Весной 2019 года мы с режиссёром Андреем Цветковым-Толбиным выпустили оперу-танго в фольклорном центре Людмилы Рюминой. Спектакль тогда всем очень понравился, мы получали чудесные отзывы. Оркестр народных инструментов «Мастера России» и лично Валерий Петров сделали неожиданные аранжировки. Казалось, будто Пьяццолла всегда писал для балалаек, баяна и гармони. Если говорить об особенностях, то прежде всего о либретто. Тексты авангардного аргентинского поэта Орасио Феррера, насыщенные сложными метафорами и описывающие сюрреалистический мир второго акта, для русского зрителя непонятны. Поэтому текст был максимально приближен к авторскому только в первом акте. Вообще мы ввели новых персонажей, например хозяйку борделя. Тогда её играла блистательная Лика Рулла. Для неё мы добававили номер на музыку «Либертанго», к которому я написал песенные стихи. Также роль рассказчика отдана падре-Творцу, он общается со зрителем насыщенным метафорами текстом. Теперь театр сменил наименование — стал фольклорным центром «Москва». В этом году у нас выходит переосмысленная версия: мы усилили линии героев, добавили новые краски. Так что «Мария» возвращается — с тем же вечным слоганом, но с новыми подробностями.
— Что меняется в авторском подходе, когда музыка становится не просто сопровождением, а полноценным участником драматургического действия?
— Меняется всё. Либретто перестаёт быть текстом, который просто озвучат: я пишу пространство, в которое музыка входит как действующее лицо. Приходится думать и о том, что герои не могут сказать: это отдаётся оркестру.
— Либреттист — профессия, которую зритель часто не замечает. Он знает режиссёра, композитора, актёров, но редко задумывается о человеке, который придумал историю. Насколько для вас важно, чтобы автор был виден зрителю?
— Главное — не просто придумать, а написать. Уверен, что многие зрители всё-таки задумываются об авторстве увиденного и о том, что хотели сказать драматург и режиссёр. Тут вспоминается старый литинститутский анекдот: автора два часа отпаивали водкой, когда он узнал от читателей истинный смысл своих произведений. И всё-таки авторы — люди тщеславные: обижаются, когда их не указывают на афишах и в пресс-релизах. Но если они не прописали эти пункты в договоре с продюсером или театром, пенять можно только на себя. Театр начинается с вешалки только со дня премьеры, а задолго до этого театр начинается с автора. А вот после премьеры я ощущаю тотальное опустошение, как если бы отдал всё ради мечты. И вот она сбылась на какие-то три часа, и ты остался ни с чем.
— А чувствуете ли вы, что после премьеры произведение перестаёт принадлежать его создателю?
— Вопрос с принадлежностью — скорее юридический, но я стараюсь не отдавать права. А если серьёзно, я понимаю: после премьеры произведение всё равно уходит в свободное плавание. Так, наверное, и дети уходят в самостоятельную жизнь. Важно просто отпустить.
— За годы работы вы создали произведения для совершенно разных сценических форматов и аудиторий. Изменилось ли со временем ваше представление о том, каким должен быть хороший театральный текст?
— Поскольку у меня физико-математическое образование, да ещё и аспирантура, в любой задаче я вижу знаки и формулы. Они есть и в музыке, и в поэзии. В драматургии то же самое: есть приёмы и правила, которые работают независимо от жанра и формата. Но, несмотря на это, любое представление, как, собственно, и мнение человека, меняется с накоплением знаний, в первую очередь апостериорных. Я понимаю, что писать можно лучше. Представьте, что все песни музыкального спектакля — настоящая поэзия, а не просто стихотворный текст.
— Что сегодня для вас является главным критерием состоявшейся драматургии?
— Независимость драматургии от формы её представления. А если мы говорим про слово, оно должно работать на сцене и после сцены, то есть оставаться в голове, когда занавес уже опустился.
— У вас есть тёзка — актёр Антон Аносов. Случается ли путаница? Бывает ли, что вам приписывают чужие роли, а ему — ваши произведения?
— Антон, кстати, потрясающий актёр. Мы знакомы лично, и я отношусь к нему с большим уважением. Что касается путаницы: меня часто отмечает в социальных сетях Екатерина Гусева. Мне, конечно, приятно такое внимание. Иногда меня отмечают его зрители и поклонники, пишут мне благодарственные сообщения. Как-то был курьёзный случай: девочка, которую я видел пару раз в жизни, присылает мне в мессенджер своё селфи из Театра Моссовета — буквально рядом с фотографией моего тёзки, а ниже подпись в духе: «Увидела знакомое лицо, рада была увидеть». Я ответил, что тоже рад, и не стал уточнять, что на фото не я. Тем более что тёзка действительно хорош — почему бы и не порадоваться за него.








