Отец Иоанн Загумёнов – представитель нового поколения православного духовенства. Выпускник журфака МГУ и практикующий психолог, он легко совмещает церковное служение с консультациями и искренне увлечен современным искусством. Мы поговорили с иереем Иоанном о том, почему вера не должна ассоциироваться со страданием, существует ли тренд на «модное православие» и как искать свое призвание.
– Отец Иоанн, для начала хотелось бы узнать, как произошло то откровение, которое привело вас в итоге к сану священника?
– Я убежден, что путь не просто «происходит». Мы создаем его сами, принимая решения в определенном контексте. Мне интересно жить, изучать мир, разные «локации» и сферы. У меня их сейчас три основных. Еще иногда в такси подрабатываю – это тоже способ изучать мир.
Если говорить о самом призвании, в христианском богословии мне очень нравится образ Утешителя. Есть даже молитва «Царю Небесный, Утешителю». По сути, чем занимается психолог, пастырь или настоящий друг? Утешением. Я находил утешение в церковных стенах и захотел давать его другим. Мне грустно, когда люди находят в религии лишь лишнее бремя. В Евангелии сказано: «Не возлагайте на людей бремена неудобоносимые». Меня утешали – и мне понравилось утешать.
– Вы практикующий психолог? Как удается совмещать работу со служением?
– Да, буквально сегодня было несколько сессий. Совмещать не мешает, я официально работаю как самозанятый. Все процессы автоматизированы через приложение «Мой налог», все прозрачно. Главное – грамотный тайм-менеджмент, чтобы все успевать. Это, пожалуй, единственная сложность в совмещении.
В самом служении священника многие не любят слово «работа», стараются назвать это как-то иначе. Технически в психологии есть фиксированная стоимость консультации. В храме же можно протрудиться весь день и услышать только «спасибо, батюшка», а можно за 40 минут совершить требу и получить пожертвование.
Но по сути действий я научился понимать, что нужно людям. И психология, и вера имеют много точек соприкосновения. Есть фраза «возлюби ближнего, как самого себя». Если человек умеет бережно к себе относиться, соблюдать режим труда и отдыха (или, как сейчас говорят, work-life balance), он будет в ресурсе.
– Замечаете ли вы, что в последнее время среди молодежи растет интерес к богословию и воцерковлению? Кто-то называет это трендом на «модное православие».
– Я не читаю православные соцсети. Но замечаю среди своего окружения, что отношение к религии действительно стало более терпимым. Сейчас люди больше интересуются этим. В Российской империи, кстати, нужно было приносить справки о причастии по месту службы, и это часто превращалось в формальность «для галочки». Когда же сегодня это живой и искренний поиск – это очень ценно. Мы все остаемся ищущими людьми.
– Откуда, как вы думаете, появилась эта общественная необходимость – вернуться в церковь? Настали такие времена, что без помощи невозможно прожить? Только так мы сможем решить проблемы человечества?
– Опора нужна всегда. И даже в военной среде, среди сотрудников военкоматов, которые ко мне приходят, я вижу ту же усталость. Они просто люди: хотят видеть улыбки детей, слышать звон бокалов, видеть зеленую траву и солнце. Хотят просто жить. Важно разделять веру и религию. Религия – это свод ритуалов. Вера – нечто интимное, глубокое. Возможно, в этом поиске внутренней тишины и опоры люди и приходят к Богу.
– А если это желание – следование трендам, можно ли раскрыть в себе искреннюю веру?
– Я не готов оценивать чужую искренность. В исламе есть хороший принцип: если человек сказал, что он мусульманин, никто не вправе это оспаривать. Так и в нашей вере – только сам человек может измерить ее глубину.
Если говорить о молодежи, то часто это способ самовыражения. Иногда у подростков срабатывает «антисценарий»: если ребенка воспитывали в жестких рамках, в 15 лет он может уйти в протест и покрасить волосы в синий. А если среда была другой, он может прийти к чему-то светлому. Мы часто делаем что-то вопреки, а потом уже находим себя.
Моей дочке сейчас пять лет, я вообще сторонник гуманной педагогики. Я стараюсь учить ее слушать себя и часто спрашиваю: «А куда ты сама хочешь? Чего ты хочешь?». У нее, конечно, сейчас много эмоциональных порывов, и она переживает фрустрацию, когда какие-то желания не удовлетворяются. Но когда она со мной, я стараюсь делать так, чтобы большинство ее искренних потребностей находили отклик. Главное – научить человека слышать себя, а не действовать по навязанному шаблону.
Когда я сам был подростком и учился в светской школе, я был более «проявленным» в религиозном плане. Помню, школьная медсестра расспрашивала меня о молитвах, а потом сама же сказала: «Главное, чтобы было искренне». Эта фраза стала для меня назидательной. И психолог, и священник должны подводить человека к тому, чтобы он сам пришел к ответу, исходя из своего контекста, а не давать готовый шаблон. Из любого поиска, даже начавшегося как тренд, человек со временем может прийти к своей собственной искренности.
– Многие церковные приходы Москвы сейчас становятся настоящим феноменом в плане вовлечения молодежи в церковную жизнь. Люди не боятся впервые прийти в храм, сделать что-то не так, встать не туда, не ждут, что к ним подойдет суровая бабушка и отругает. Почему такая атмосфера важна?
– Конечно, это очень важно. Здорово, когда есть компания людей, которые ходят куда-то искренне и зовут других. Это создает атмосферу, где человек чувствует себя дома.
Ценно, когда тебе хорошо и среди прихожан, и в общении со священником. Священник может жить далеко, но ты всё равно проделываешь этот путь, чтобы с ним поболтать. Я чувствую эту связь со своими прихожанами – слава богу, есть те, кто остается рядом.
– Вы говорили, что радость, как и молитва, естественное состояние любого христианина. Но у многих прихожан, и тем более людей невоцерковленных, сохраняется идея необходимого православного страдания. Как эти чувства совместить и напоминать себе и другим о важности радости?
– Нужно учитывать исторический контекст. В СССР веру сохранили «бе лые платочки» – бабушки, пережившие тяготы советского времени, войны, гонения, голод и потери. Моей прабабушке тоже пришлось через леса и болота немецкой оккупации пробираться, ночевать непонятно где. Естественно, эти бабулечки приходили в храмы и хотели от священника услышать слова поддержки. И священник говорил им: «Ты страдаешь, но и Христос страдал». Это было адекватно тому времени, но, к сожалению, этот образ наложился на восприятие православия в целом.
Но если мы посмотрим на суть, то Евхаристия – это трапеза, праздник. Первое чудо Христа в Кане Галилейской – это превращение воды в вино на брачном пире. Причем вино очень вкусное, а не «яд», который нужно пить и страдать. Жизнь состоит из разных полос, но, выкарабкиваясь из кризиса, мы должны продолжать радовать себя и других, находить то, что дает опору и близко к сердцу.
– Поговорим о храме искусства – театре. Часто бываете на премьерах?
– Мне нравится Театр имени Ермоловой. Есть прихожанка, которая иногда приглашает туда и дает пригласительные билеты, за что я очень благодарен. Самым ярким моментом для меня было посещение спектакля «Леди Макбет Мценского уезда», где играет Кристина Асмус. Интересно было увидеть ее вживую в серьезной театральной игре. Да и вообще, пожалуй, премьеры всегда отличаются тем, что именно для актера эта игра внове, и наблюдать за этим крайне увлекательно.
Меня вообще восхищает актерская стезя: как люди запоминают столько материала? Недавно ходил на «Человекапаука» и поразился, как там актеры мимикой показывают то, что предполагается ролью. Насколько это филигранная игра! Понятно, что это зарубежный контекст, нечто отличающееся от театра – там кино, неограниченное количество дублей и так далее. Но все равно и этот фильм стал для меня открытием, которое просто очень тронуло.
– Вместе с модой на православие оно как будто бы вновь стало чаще появляться и в массовой культуре, в театральных и киноработах. Как вы обычно относитесь к отражению священных таинств в кино, например? Может быть, замечаете забавные несоответствия?
– Мне кажется, сейчас есть компетентные консультанты, которые помогают делать так, чтобы несоответствий не было. Например, для исторических фильмов приглашают таких специалистов, как Алексей Константинович Светозарский из Московской духовной академии.
При этом я не сторонник того, чтобы обязательно чему-то жестко соответствовать в искусстве. В свое время мне было интересно посмотреть сериал «Монастырь», хотя к нему у всех разное, субъективное отношение. Но мне ближе фильм «Хижина» – там мало обрядовой ритуалистики, зато очень много про веру, поиск и интимный диалог человека и Творца.
– А какое влияние, на ваш взгляд, театр и кинематограф оказывают сейчас на молодое поколение? Важно ли оно? Может ли это влияние вообще быть негативным, если мы говорим о человеке, искренне верующем?
– Любое искусство влияет, но сильнее всего влияет среда, в которой человек рос. Я у дочки замечаю: она просто повторяет какие-то фразы, услышанные вокруг. Больше всего на формирование человека влияют его детские годы, то, что он слышал дома от близких – слова поддержки или, наоборот, обиды.
Что касается театра и кино, то иногда яркие постановки (как та же «Леди Макбет Мценского уезда») воспринимаются зрителями тяжело. Некоторые боятся, что мрачные произведения могут повлиять на неокрепшую психику молодежи. Но на реальную веру это вряд ли по - влияет. Искусство помогает расширять кругозор, учит мыслить шире.
– А есть ли для вас табу в искусстве?
– Главное табу – это манипуляция и контроль над людьми под видом духовности. Мне кажется, очень ценно, что во время учебы в семинарии есть курс сектоведения.
Когда ты глубоко погружаешься в этот предмет и понимаешь, как устроена секта изнутри, ты начинаешь четко видеть, как самому не скатиться в сектантство. А сектантское мышление – это как раз тот момент, когда человек потребляет исключительно ограниченный, однобокий контент и абсолютно не знаком с широкой палитрой мнений. В истории нашей церкви всегда было множество людей с потрясающей широтой кругозора, которые при этом были глубоко верующими. Например, отец Глеб Каледа, написавший замечательную книгу «Домашняя церковь», или отец Александр Геронимус, который был серьезным математиком и органично совмещал научную деятельность с пастырским служением.
И наоборот, самый главный признак сектантского подхода – это когда веру используют как инструмент контроля и манипуляции одной группы людей над другой. Когда веру превращают в пространство для манипуляций, это всегда грустно. Поэтому я отлично понимаю тех людей, которые сегодня предпочитают не афишировать свои убеждения и держат веру в секрете.
– Говорят, что есть две профессии, в которые человек приходит только по призванию – это режиссер и священник. Вы согласны с этим?
– Что касается призвания... Мой преподаватель пастырского богословия отец Андрей говорил очень важную вещь: «Спасение выше священства». Он подчеркивал человеческий аспект – любой священник, имам или раввин остается в первую очередь человеком. Хочется жить не только в контексте своей работы или сана, но и понимать, какой я человек, что мне близко, как я хочу жить у себя дома. Профессии и служения могут быть разными, но самое главное – оставаться людьми.
– В одном из подкастов вы говорили, что в христианской традиции вообще не может быть «бесталанных» людей. У каждого должно быть свое призвание? Что же поможет его найти?
– Понимание таланта очень широкое. Мой знакомый отец Максим Первозванский воспринимает талант как послушание, элемент «крестоношения». Кто-то соотносит талант с чем-то врожденным.
Я думаю, важно понимать свои врожденные задатки, но при этом продолжать создавать себя. Себя нельзя просто «найти» раз и навсегда – себя можно только создать. Мы созидаем себя через получение разного опыта: учебу в разных местах, общение со множеством людей, разные работы. И, конечно, верующие люди пытаются соотнести свой путь с тем, чего хочет от нас Бог, почувствовать это сердцем. Это и есть тот самый зов, который каждый человек ищет для себя.
– Отец Иоанн, ответьте на вопрос нашей рубрики: «что наша жизнь» для вас?
– Для меня – это радость, смех, тепло и улыбки.
– Отец Иоанн, для начала хотелось бы узнать, как произошло то откровение, которое привело вас в итоге к сану священника?
– Я убежден, что путь не просто «происходит». Мы создаем его сами, принимая решения в определенном контексте. Мне интересно жить, изучать мир, разные «локации» и сферы. У меня их сейчас три основных. Еще иногда в такси подрабатываю – это тоже способ изучать мир.
Если говорить о самом призвании, в христианском богословии мне очень нравится образ Утешителя. Есть даже молитва «Царю Небесный, Утешителю». По сути, чем занимается психолог, пастырь или настоящий друг? Утешением. Я находил утешение в церковных стенах и захотел давать его другим. Мне грустно, когда люди находят в религии лишь лишнее бремя. В Евангелии сказано: «Не возлагайте на людей бремена неудобоносимые». Меня утешали – и мне понравилось утешать.
– Вы практикующий психолог? Как удается совмещать работу со служением?
– Да, буквально сегодня было несколько сессий. Совмещать не мешает, я официально работаю как самозанятый. Все процессы автоматизированы через приложение «Мой налог», все прозрачно. Главное – грамотный тайм-менеджмент, чтобы все успевать. Это, пожалуй, единственная сложность в совмещении.
В самом служении священника многие не любят слово «работа», стараются назвать это как-то иначе. Технически в психологии есть фиксированная стоимость консультации. В храме же можно протрудиться весь день и услышать только «спасибо, батюшка», а можно за 40 минут совершить требу и получить пожертвование.
Но по сути действий я научился понимать, что нужно людям. И психология, и вера имеют много точек соприкосновения. Есть фраза «возлюби ближнего, как самого себя». Если человек умеет бережно к себе относиться, соблюдать режим труда и отдыха (или, как сейчас говорят, work-life balance), он будет в ресурсе.
– Замечаете ли вы, что в последнее время среди молодежи растет интерес к богословию и воцерковлению? Кто-то называет это трендом на «модное православие».– Я не читаю православные соцсети. Но замечаю среди своего окружения, что отношение к религии действительно стало более терпимым. Сейчас люди больше интересуются этим. В Российской империи, кстати, нужно было приносить справки о причастии по месту службы, и это часто превращалось в формальность «для галочки». Когда же сегодня это живой и искренний поиск – это очень ценно. Мы все остаемся ищущими людьми.
– Откуда, как вы думаете, появилась эта общественная необходимость – вернуться в церковь? Настали такие времена, что без помощи невозможно прожить? Только так мы сможем решить проблемы человечества?
– Опора нужна всегда. И даже в военной среде, среди сотрудников военкоматов, которые ко мне приходят, я вижу ту же усталость. Они просто люди: хотят видеть улыбки детей, слышать звон бокалов, видеть зеленую траву и солнце. Хотят просто жить. Важно разделять веру и религию. Религия – это свод ритуалов. Вера – нечто интимное, глубокое. Возможно, в этом поиске внутренней тишины и опоры люди и приходят к Богу.
– А если это желание – следование трендам, можно ли раскрыть в себе искреннюю веру?
– Я не готов оценивать чужую искренность. В исламе есть хороший принцип: если человек сказал, что он мусульманин, никто не вправе это оспаривать. Так и в нашей вере – только сам человек может измерить ее глубину.
Если говорить о молодежи, то часто это способ самовыражения. Иногда у подростков срабатывает «антисценарий»: если ребенка воспитывали в жестких рамках, в 15 лет он может уйти в протест и покрасить волосы в синий. А если среда была другой, он может прийти к чему-то светлому. Мы часто делаем что-то вопреки, а потом уже находим себя.
Моей дочке сейчас пять лет, я вообще сторонник гуманной педагогики. Я стараюсь учить ее слушать себя и часто спрашиваю: «А куда ты сама хочешь? Чего ты хочешь?». У нее, конечно, сейчас много эмоциональных порывов, и она переживает фрустрацию, когда какие-то желания не удовлетворяются. Но когда она со мной, я стараюсь делать так, чтобы большинство ее искренних потребностей находили отклик. Главное – научить человека слышать себя, а не действовать по навязанному шаблону.
Когда я сам был подростком и учился в светской школе, я был более «проявленным» в религиозном плане. Помню, школьная медсестра расспрашивала меня о молитвах, а потом сама же сказала: «Главное, чтобы было искренне». Эта фраза стала для меня назидательной. И психолог, и священник должны подводить человека к тому, чтобы он сам пришел к ответу, исходя из своего контекста, а не давать готовый шаблон. Из любого поиска, даже начавшегося как тренд, человек со временем может прийти к своей собственной искренности.
– Многие церковные приходы Москвы сейчас становятся настоящим феноменом в плане вовлечения молодежи в церковную жизнь. Люди не боятся впервые прийти в храм, сделать что-то не так, встать не туда, не ждут, что к ним подойдет суровая бабушка и отругает. Почему такая атмосфера важна?
– Конечно, это очень важно. Здорово, когда есть компания людей, которые ходят куда-то искренне и зовут других. Это создает атмосферу, где человек чувствует себя дома.
Ценно, когда тебе хорошо и среди прихожан, и в общении со священником. Священник может жить далеко, но ты всё равно проделываешь этот путь, чтобы с ним поболтать. Я чувствую эту связь со своими прихожанами – слава богу, есть те, кто остается рядом.
– Вы говорили, что радость, как и молитва, естественное состояние любого христианина. Но у многих прихожан, и тем более людей невоцерковленных, сохраняется идея необходимого православного страдания. Как эти чувства совместить и напоминать себе и другим о важности радости?
– Нужно учитывать исторический контекст. В СССР веру сохранили «бе лые платочки» – бабушки, пережившие тяготы советского времени, войны, гонения, голод и потери. Моей прабабушке тоже пришлось через леса и болота немецкой оккупации пробираться, ночевать непонятно где. Естественно, эти бабулечки приходили в храмы и хотели от священника услышать слова поддержки. И священник говорил им: «Ты страдаешь, но и Христос страдал». Это было адекватно тому времени, но, к сожалению, этот образ наложился на восприятие православия в целом.
Но если мы посмотрим на суть, то Евхаристия – это трапеза, праздник. Первое чудо Христа в Кане Галилейской – это превращение воды в вино на брачном пире. Причем вино очень вкусное, а не «яд», который нужно пить и страдать. Жизнь состоит из разных полос, но, выкарабкиваясь из кризиса, мы должны продолжать радовать себя и других, находить то, что дает опору и близко к сердцу.
– Поговорим о храме искусства – театре. Часто бываете на премьерах?
– Мне нравится Театр имени Ермоловой. Есть прихожанка, которая иногда приглашает туда и дает пригласительные билеты, за что я очень благодарен. Самым ярким моментом для меня было посещение спектакля «Леди Макбет Мценского уезда», где играет Кристина Асмус. Интересно было увидеть ее вживую в серьезной театральной игре. Да и вообще, пожалуй, премьеры всегда отличаются тем, что именно для актера эта игра внове, и наблюдать за этим крайне увлекательно.
Меня вообще восхищает актерская стезя: как люди запоминают столько материала? Недавно ходил на «Человекапаука» и поразился, как там актеры мимикой показывают то, что предполагается ролью. Насколько это филигранная игра! Понятно, что это зарубежный контекст, нечто отличающееся от театра – там кино, неограниченное количество дублей и так далее. Но все равно и этот фильм стал для меня открытием, которое просто очень тронуло.
– Вместе с модой на православие оно как будто бы вновь стало чаще появляться и в массовой культуре, в театральных и киноработах. Как вы обычно относитесь к отражению священных таинств в кино, например? Может быть, замечаете забавные несоответствия?
– Мне кажется, сейчас есть компетентные консультанты, которые помогают делать так, чтобы несоответствий не было. Например, для исторических фильмов приглашают таких специалистов, как Алексей Константинович Светозарский из Московской духовной академии.
При этом я не сторонник того, чтобы обязательно чему-то жестко соответствовать в искусстве. В свое время мне было интересно посмотреть сериал «Монастырь», хотя к нему у всех разное, субъективное отношение. Но мне ближе фильм «Хижина» – там мало обрядовой ритуалистики, зато очень много про веру, поиск и интимный диалог человека и Творца.
– А какое влияние, на ваш взгляд, театр и кинематограф оказывают сейчас на молодое поколение? Важно ли оно? Может ли это влияние вообще быть негативным, если мы говорим о человеке, искренне верующем?
– Любое искусство влияет, но сильнее всего влияет среда, в которой человек рос. Я у дочки замечаю: она просто повторяет какие-то фразы, услышанные вокруг. Больше всего на формирование человека влияют его детские годы, то, что он слышал дома от близких – слова поддержки или, наоборот, обиды.
Что касается театра и кино, то иногда яркие постановки (как та же «Леди Макбет Мценского уезда») воспринимаются зрителями тяжело. Некоторые боятся, что мрачные произведения могут повлиять на неокрепшую психику молодежи. Но на реальную веру это вряд ли по - влияет. Искусство помогает расширять кругозор, учит мыслить шире.
– А есть ли для вас табу в искусстве?
– Главное табу – это манипуляция и контроль над людьми под видом духовности. Мне кажется, очень ценно, что во время учебы в семинарии есть курс сектоведения.
Когда ты глубоко погружаешься в этот предмет и понимаешь, как устроена секта изнутри, ты начинаешь четко видеть, как самому не скатиться в сектантство. А сектантское мышление – это как раз тот момент, когда человек потребляет исключительно ограниченный, однобокий контент и абсолютно не знаком с широкой палитрой мнений. В истории нашей церкви всегда было множество людей с потрясающей широтой кругозора, которые при этом были глубоко верующими. Например, отец Глеб Каледа, написавший замечательную книгу «Домашняя церковь», или отец Александр Геронимус, который был серьезным математиком и органично совмещал научную деятельность с пастырским служением.
И наоборот, самый главный признак сектантского подхода – это когда веру используют как инструмент контроля и манипуляции одной группы людей над другой. Когда веру превращают в пространство для манипуляций, это всегда грустно. Поэтому я отлично понимаю тех людей, которые сегодня предпочитают не афишировать свои убеждения и держат веру в секрете.
– Говорят, что есть две профессии, в которые человек приходит только по призванию – это режиссер и священник. Вы согласны с этим?
– Что касается призвания... Мой преподаватель пастырского богословия отец Андрей говорил очень важную вещь: «Спасение выше священства». Он подчеркивал человеческий аспект – любой священник, имам или раввин остается в первую очередь человеком. Хочется жить не только в контексте своей работы или сана, но и понимать, какой я человек, что мне близко, как я хочу жить у себя дома. Профессии и служения могут быть разными, но самое главное – оставаться людьми.
– В одном из подкастов вы говорили, что в христианской традиции вообще не может быть «бесталанных» людей. У каждого должно быть свое призвание? Что же поможет его найти?
– Понимание таланта очень широкое. Мой знакомый отец Максим Первозванский воспринимает талант как послушание, элемент «крестоношения». Кто-то соотносит талант с чем-то врожденным.
Я думаю, важно понимать свои врожденные задатки, но при этом продолжать создавать себя. Себя нельзя просто «найти» раз и навсегда – себя можно только создать. Мы созидаем себя через получение разного опыта: учебу в разных местах, общение со множеством людей, разные работы. И, конечно, верующие люди пытаются соотнести свой путь с тем, чего хочет от нас Бог, почувствовать это сердцем. Это и есть тот самый зов, который каждый человек ищет для себя.
– Отец Иоанн, ответьте на вопрос нашей рубрики: «что наша жизнь» для вас?
– Для меня – это радость, смех, тепло и улыбки.
