Андрей Финягин играет в премьерах Театра Гоголя – спектаклях «Герой нашего времени» и «Преступление и наказание». В интервью «Театралу» он рассказал о резких поворотах своей судьбы, внутренней природе Свидригайлова и Печорина, а также о своих наставниках.
– Андрей, вы пришли в Театр Гоголя в 2024 году, и первым вашим спектаклем здесь стали «Игроки». Легко влились в новый коллектив?
– Утешительного я уже играл в спектакле театральной компании «Свободная сцена». А на репетициях я сразу понял, что здесь очень классный коллектив и по-настоящему доброжелательная атмосфера, очень человеческая, творческая, какая-то студийная. У меня вообще не было ощущения, что я только-только пришел в этот театр. Казалось, что я знаю всех этих людей уже очень давно. Поэтому было легко!
– Роль Утешительного вы играете в очередь с Ириной Гриневой, и надо признать, что это неожиданный режиссерский ход. Сильно ли отличаются две версии этого спектакля?
– Я думаю, что это разные спектакли! Как говорят у нас в театре – «Инь и Ян» версии, мужская и женская. В связи с тем, что Утешительный – это мотор действия, спектакль, конечно же, меняется. Мне кажется, когда приходит мужская энергия, он становится более агрессивным и в чем-то провокативным. У Иры свои особенности и краски.
– После «Игроков» вы довольно скоро приступили к репетициям «Преступления и наказания»?
– Достоевский, наверное, мой любимый писатель, и у меня уже был небольшой опыт работы с ним. Но я никогда не думал о роли Свидригайлова.
– А кого хотели сыграть?
– Может быть, Ивана из «Братьев Карамазовых» или Ставрогина из «Бесов». Если честно, я не перечитывал «Преступление и наказание» с института, хотя, скажем, «Братьев Карамазовых» перечитывал трижды, это мое любимое произведение. Но когда у нас начались репетиции и я взялся читать «Преступление и наказание», то подумал: «Господи, ка - кой невероятный роман!» Я помню свое первое знакомство с ним в школе. Это, конечно, совсем не то время, когда нужно читать это произведение. Зато сейчас я его выпил залпом, и, конечно, Свидригайлов мне показался самым интересным героем романа. Хотя с ним, по сути, есть всего три сцены. Но какие!
– Вы в спектакле играете еще и некоего адвоката. Это разные персонажи или адвокат – оборотная сторона Свидригайлова?
– У них, конечно, есть что-то общее. В спектакле же все дублируются. У каждого героя есть вторая история, которая так или иначе пересекается с основной. Свидригайлов вполне мог бы быть адвокатом Раскольникова. Но Свидригайлов – это человек, который в целом мог бы быть много кем. Это история необычайного таланта, который расходуется не по назначению. Она про человека, спускающего свою жизнь на совершенно пустые вещи. Оба героя исследуют бездну, только по-разному. В Раскольникове его привлекает то, что человек живет искренне, а не делает вид, как большинство людей. И это даже оставляет Свидригайлову какую-то надежду. Ведь он же не сразу кончает жизнь самоубийством. Но в конечном итоге все-таки не находит причин, чтобы остаться на этой земле.
– Вы для себя ответили на вопрос, почему он не нашел своего смысла жизни?
– Это вообще очень непросто – найти смысл жизни. Мне в Свидригайлове интересно не то, что он его не нашел, а то, что в конечном итоге он эту жизнь не принимает. Вот в этом есть его глубина. Не принимая эту жизнь, он не находит аргументов для ее продолжения и закрывает эту тему. Ведь в этом-то и его сложность. Он не просто циник и развратник – такие люди жизнь самоубийством не заканчивают. В мире много похожих на доктора Вернера из «Героя нашего времени». Лужин такой же. Они живут и живут, им все про всех понятно. А у Достоевского часто повторяется фраза: «Но вот тут-то и запятая». И Свидригайлов сложен тем, что он вроде бы все знает, но внутри у него остается вопрос: «А может все-таки что-то есть там?» Почему он ходит кругами вокруг Раскольникова, почему он, может быть, наивно, но все равно оставляет надежду на какой-то смысл? Он делает высокую ставку на Дуню, но это иллюзия, и перед самой смертью он произносит гениальную фразу: «А она ведь, возможно, и перемолола бы меня как-нибудь». У русских героев часто фигурирует эта тема: «Спасите меня кто-нибудь!» Она же пульсирует и у Печорина.
– Легко ли создавался персонаж?
– Нелегко, сцена с Авдотьей Романовной, главная сцена Свидригайлова в спектакле, потребовала очень много времени и сил. Я все время защищал Свидригайлова, а Антон Юрьевич Яковлев говорил: «Да он же зверь, он отравил жену и не остановится ни перед чем». А я ему: «Но он же в конечном итоге отпускает Дуню!». Мне кажется, сейчас в людях столько проявлений героев Достоевского. Поэтому его важно ставить. Он вскрывает нас консервным ножом.
– Неужели в Свидригайлове вы нашли свои черты?
– Невозможно, не найдя себя в герое, сделать его! Когда-то Алиса Бруновна Фрейндлих на вопрос «Какие роли у вас больше получаются, какие меньше? Как вы это анализируете?» ответила, что там, где ее человеческая суть больше «прилипает» к герою, где больше оттиск с героем, там образы получаются лучше. Я с этим согласен. Для разных ролей нужно разное из себя доставать. А что-то даже заново открывать и не бояться этого.
– В недавней премьере Театра Гоголя «Герой нашего времени» вы сыграли главную роль. О Печорине, как о персонаже, вы когда-нибудь раньше думали?
– Честно? Нет, не думал. Это тоже была абсолютно неожиданная история. Во-первых, по объективным причинам – мой возраст далек от печоринского. Хотя, мне кажется, молодому человеку может быть очень непросто сыграть Печорина. Например, Олег Даль играл его у Анатолия Эфроса, когда ему было около 35 лет. Во-вторых, я просто никогда не думал об этом произведении. Более того, когда Антон Юрьевич сказал мне прочитать эту историю, я спросил: «А зачем вы хотите это делать? Я не понимаю». Да, это гениально написанное произведение, очень новаторское по форме для того времени. Говорят, что им вдохновлялся и Тарантино. Но зачем это ставить? Печорин – очень неприятный, токсичный человек, который не вызывал у меня ничего, кроме омерзения. Антон Юрьевич сказал: «Ну ты посмотри, перечитай еще раз». Я перечитал еще раз, и после этого у меня возникло совершенно другое ощущение. Я попытался абстрагироваться от своего первого впечатления и погрузиться в эту историю. При ближайшем рассмотрении я понял, что, конечно, это история героя нашего времени. Абсолютно! Что вся эта драма, конечно, про сегодняшнего человека, и она имеет отношение в том числе и ко мне. Я стал в этом разбираться и уже в репетициях искать свои точки соприкосновения с Печориным.
– Вы играете не просто Печорина, а современного поэта, который переносится в мир лермонтовского героя и проживает его судьбу.
– Да, я играю поэта, который играет Печорина и пытается в нем найти себя. Но на самом деле это была не самая сложная задача. Меня очень зацепило, что в нашей инсценировке мы говорим о том, что люди пытаются так или иначе убежать из сегодняшнего мгновения. Для меня это очень знакомо. Мы все с большим трудом смиряемся с сегодняшним днем. Я тоже человек, который склонен к рефлексии и к какому-то критицизму. Я очень люблю советский театр, советское кино. Я воспитан людьми, которые составляли славу советского искусства. И я очень хорошо понимаю, как это: смотреть на сегодняшние очень неудачные и очень ложные примеры и говорить, как хорошо было раньше, в 1970-е и 1960-е годы, когда творили Эфрос, Товстоногов, Ефремов.
– Это ваша вторая работа с режиссером Антоном Яковлевым, появилось ли взаимопонимание?
– Мне с Антоном Юрьевичем работать очень легко. Он дает какие-то «сутевые» вещи: и в отношении всего спектакля, и в отношении роли. И они очень совпадают с моим ощущением. Я прихожу к мысли, что даже если я с чем-то по ходу репетиции не согласен, то со временем понимаю, что Антон Юрьевич все же прав.
Мне свойственно относиться ко всему критически, и мне кажется, что это правильно. Артисту не нужно сразу соглашаться со всем, что предлагает режиссер. Лучше со многим сначала не согласиться, пройти свой путь и потом, все обдумав, переработав, что-то создать. Нужно все пропускать через свое «нет», через отрицание, тогда получается что-то живое. – Вы служили в театре «Школа драматического искусства» больше семи лет, но со временем вам стало там скучно? – Меня позвали туда на роль Несчастливцева в спектакле «Лес». К тому времени я четыре года был в свободном плаванье после того, как ушел из ТЮЗа. Тогда я уже соскучился по театру. Конечно, я играл антрепризы, но этого было мало. Я человек бесповоротно «испорченный» театром, поэтому я откликнулся. К тому же, на тот момент в «Школе драматического искусства» кипела жизнь. Потом, к сожалению, она очень быстро закончилась.
На самом деле, это был один из самых познавательных периодов и как для человека, и как для артиста. Мне кажется, там я окончательно перестал быть учеником. По-хорошему, безусловно, артист всегда должен быть учеником. Но ведь я сначала служил во МХАТе. После четырех лет в Школе-студии МХАТ это ощущалось как переход в соседнее здание, продолжение учебы, где тебя окружают однокурсники, те же педагоги, с которыми ты теперь выходишь на сцену.
– Первой вашей большой ролью в МХТ был Треплев, а коллегами по сцене стали прославленные артисты…
– Я очень люблю вспоминать об этом. Мы играли «Чайку» полтора года. И хотя ни на сайте театра, ни в одном интернет-источнике нет упоминания о том, что я принимал участие в этом легендарном спектакле, для меня это очень важное и неслучайное событие. Жаль, конечно, что я был таким маленьким и не мог в полной мере осознать, что со мной происходит. В 21 год очень сложно понять, с кем ты выходишь на одну сцену. А выходил я с Вячеславом Михайловичем Невинным, с Андреем Васильевичем Мягковым, с Владимиром Терентьевичем Кашпуром, с Татьяной Евгеньевной Лавро вой, с Ией Сергеевной Саввиной – с великими. Меня, Вику Исакову и Эдика Чекмазова вводил в этот спектакль Андрей Васильевич Мягков. Он был в «Чайке» с самого начала и переиграл, по-моему, всех мужских персонажей, от Треплева до Тригорина. Это были полтора месяца потрясающей работы. Андрей Васильевич – гениальный артист, фантастический педагог. Общие репетиции со звездами были непростые.
Помню, как Миша Ефремов, которого я встретил на пробах фильма «Граница. Таежный роман», подошел ко мне и сказал: «Знаю, что тебя вводят на Треплева. Главная сцена – с матерью и повязкой, именно она». До меня роль Треплева исполнял он. Потом мне очень много помогала Татьяна Евгеньевна Лаврова, которая играла Аркадину. Она была на 100% Аркадиной в жизни. Ей одной разрешалось курить прямо за кулисами. Она говорила, чтобы я не обращал внимания на замечания маститых партнеров, потому что все они уже старые.
Помню, я готовился у беседки с колоннами, которая по рельсам выезжала на авансцену из глубины. Вячеслав Михайлович все время спрашивал у помрежа: «А кто сегодня Треплева-то играет у нас?» Ему говорят удивленно: «Андрюша Финягин». А он в ответ: «Андрюша Финягин? Кто это? Я не знаю». А это самое начало спектакля, и нужно после такого дружеского напутствия старшего коллеги как-то взять себя в руки и сыграть. Я часто вспоминал об этом, когда играл в ШДИ Сорина в «Чайке». Именно благодаря этой роли я познакомился с Антоном Юрьевичем Яковлевым. А вспоминал я потому, что это была тоже непростая история. Я не понимал, как мне его играть, однако оказалось, что сыграть Сорина в 45 легче, чем в 21 год Треплева. Тогда главным для меня было хоть как-то соответствовать великим актерам, с которыми я играю. Быть рядом и не очень портить их гениальную игру. Проходит время, и ты понимаешь, что все это в тебе осталось. Это общение с великими. Игра на одной сцене с ними. Их советы, опыт. Это все осталось со мной.
– Часто вспоминаете своего мастера, Олега Ефремова?
– Конечно, именно он взял меня на курс! Часто вспоминаю его последнюю встречу с нами. Он приехал в Мелихово на спектакль «Бабье царство» за четыре дня до смерти. Мы играли на Мелиховском фестивале спектакль, который уже был в репертуаре театра. Перед показом он сказал, что после выходных мы встретимся и будем обсуждать, как делать театр дальше.
Конечно, навсегда запомнились его слова о том, что главное – быть людьми и искать человека. В нем были неутомимый поиск смысла и справедливости, море обаяния. Я вспоминаю Олега Николаевича каждый день. Педагоги, которые были с нами – это тоже его ученики. Они были его продолжением, его гвардией. Это Дмитрий Владимирович Брусникин, Роман Ефимович Козак, Алла Борисовна Покровская. Поэтому, так или иначе, ефремовская бацилла театрального донкихотства была впитана нами безоговорочно.
Я помню, как мы с мамой пришли на спектакль «Возможная встреча», где Олег Николаевич играл вместе с Любшиным и Смоктуновским. А потом на «Кабалу святош». Моя мама – большая театралка, и она часто водила меня на спектакли. Но именно во МХАТе во мне родилось желание быть здесь. Этот зеленый бархат, это дерево, эта сцена и люди, выходящие на нее – все рождало какую-то магию. Когда я осмелился ходить по вступительным экзаменам в театральные вузы, то еще не знал, что Олег Николаевич набирает курс. Помню, что прочитал об этом в «Московском комсомольце» и подумал: «Господи, вот кому-то повезет». Случилось так, что повезло мне. Я никогда не забуду его напутствий, разборов наших работ. Он задал невероятную планку.
Стилист / Светлана Голякова; визажист / Татьяна Агеева; образ / бренд мужской одежды премиум-класса BM
– На данный момент в вашем послужном списке уже четыре театра…
– Да, судьба рисует очень причудливые узоры. У каждого артиста все складывается по-разному. Я, может быть, и счастлив был прийти в один театр и остаться там на века. Но одновременно с этим я понимаю, что за все судьбе благодарен. Благодарен и Олегу Павловичу Табакову, который выставил меня за двери МХАТа. Именно тогда у меня началась та самая взрослая жизнь. Потом я раз за разом понимал, что, несмотря ни на что, нужно идти дальше, ошибаться, дышать полной грудью. Я ни разу не пожалел о моментах, когда менял свою судьбу.
– Когда расформировали вашу студию во МХАТе, что вы чувствовали?
– Удивительная вещь, когда все произошло, в это было настолько невозможно поверить, что на меня напало какое-то абсолютное спокойствие. Сознание просто не вмещало произошедшее событие. Все лето я ходил, как завороженный, до того момента, пока не показался осенью в ТЮЗ. Как сейчас помню, 11 сентября 2001 года, в трагический день для мира, когда в Нью-Йорке рух - нули башни-близнецы, меня взяли в московский ТЮЗ. Я оказался в ТЮЗе – театре с очень мощной режиссурой, и я бесконечно впитывал, вбирал в себя это. В какой-то мере я находился под гнетом этой режиссуры и очень многому учился.
– Помните свой первый спектакль в ТЮЗе?
– Конечно, это был спектакль «Алинур», на который меня взяла Генриетта Наумовна. Пьеса Всеволода Мейерхольда написана по мотивам сказки Оскара Уайльда «Звездный мальчик». Это был детский спектакль, у них не было главного героя, а я как раз пришел показаться. И меня взяли. Я начал репетировать. Интересно, что это была мировая премьера, ранее «Алинур» никогда не ставился. А Всеволод Эмильевич писал на ее титульном листе: «Я посвящаю эту пьесу первому исполнителю роли Алинура». Вот так. Еще забавно, что я в свое время играл на сцене МХАТа Треплева. А первым исполнителем этой роли на сцене МХАТа был Всеволод Эмильевич Мейерхольд.
Так я начал свою карьеру в ТЮЗе. Потом были спектакли «Вкус меда» в постановке Генриетты Наумовны Яновской. Роль у меня была небольшая, но за нее мы вместе с моей замечательной партнершей Наташей Мотевой даже номинировались на премию «Чайка» в категории лучшая эротическая сцена – у нас была очень эффектная сцена секса на канате.
Потом была «Нелепая поэмка» в постановке Камы Мироновича Гинкаса, был гениальный спектакль «Гроза» Генриетты Наумовны. Последним спектаклем, который я выпустил, стала «Дульсинея Тобосская» Виктора Крамера, где я играл человека похожего на Дон Кихота.
В ТЮЗе было очень-очень много всего. Отчасти это было продолжением Школы-студии и МХАТа. То, чему меня научили Кама Миронович и Генриетта Наумовна, навсегда со мной. Я им очень признателен.
Придя в «Школу драматического искусства», я ощутил некоторый шок от свободы, которая у меня появилась на сцене. Я привык к тому, что все срежиссировано, выстроено, а здесь нужно было идти самому. Появилось такое количество воздуха, что вначале я даже от него задыхался. Еще меня абсолютно очаровало пространство, которое создали Анатолий Васильев и Игорь Попов. Это один из немногих театров, который полностью спроектировал театральный художник. От этого он такой интересный, неожиданный, очень непростой для освоения и наполнения, но очень любопытный и вдохновляющий. Здесь работали разные режиссеры и очень разные артисты. И здесь, несмотря на всю свободу, я учился быть собой. Учился настаивать на своем не только на сцене, но и в жизни. Учился отстаивать свои интересы, идеи, свое личное достоинство.
– Вы снялись почти в 70 лентах. Киноработ у вас не меньше, чем театральных?
– В разные моменты было по-разному. Сейчас я рад, что в моей жизни все-таки больше театра. Мне кажется, справедливость все равно восторжествовала.
Я очень люблю сниматься в кино. Когда долго нет проектов, начинаю очень скучать. Кино – это всегда глоток свежего воздуха, это все время что-то новое. С возрастом эта история становится еще приятнее, потому что во время съемок ты используешь все, что настругал в себе в театре. Театр – это непрекращающаяся тяжелая работа. На репетициях ты все время преодолеваешь себя, вытаскиваешь из себя что-то.
В «Герое нашего времени» я читаю строчку из стихотворения Арсения Тарковского. Она заканчивается так: «Найдешь и у пророка слово, но слово лучше у немого, и ярче краска у слепца, когда отыскан угол зренья и ты при вспышке озаренья собой угадан до конца». Здесь такая же история. Когда ты и герой совпали, ты – живешь, летаешь, и у тебя рождается что-то, чего ты сам от себя не ожидаешь. Но до этого надо очень много поработать. Константин Аркадьевич Райкин однажды сказал, что если в театральном деле у тебя получилась какая-то легкость, значит, ты где-то за нее уже отпахал.
– Точкой отсчета вашей кинокарьеры можно считать сериал «Любовница», где вы сыграли неоднозначного, неуравновешенного Феликса. Как проходили съемки?
– Конечно, в течение съемочного процесса комфорта было очень мало. В проекте снимался Тигран Кеосаян, а моей партнершей была Ира Розанова. Оператором был Григорий Беленький – муж Иры Розановой. Все начиналось с постельной сцены в экспедиции в Сочи. Я был дико зажат, а мне надо было играть любовь к прекрасной Розановой. Ничего не получалось. Тигран кричал: «Ты не можешь изобразить, что хочешь ее, что она тебе нравится? Ее хочет вся страна! Что это такое?» После чего становилось еще хуже. Ира Розанова постоянно спрашивала: «Чего ты зажимаешься?» И я зажимался еще больше. Сильнее всех меня поддерживал, как ни странно, Гриша Беленький. Может быть, в итоге все получилось как-то от противного. Мне было настолько страшно и жутко. Казалось, что я все делаю не так. А в конечном счете все срослось очень удачно, и до сих пор этот сериал показывают. Каким-то образом после него меня заметили.
Я помню каждый объект наших съемок. Это был октябрь, мы снимались в полуразрушенной крепости где-то в горах. Борис Георгиевич Невзоров играл моего отца, который меня же и убивает. Потом мы снимались с ним в другом фильме. Это тоже было удивительным общением, он меня очень поддерживал.
– Как вы себя ощущаете, когда работаете над созданием отрицательных образов? Не всем это дается легко.
– Я себя чувствую очень хорошо. Видимо, вместе с ролями из меня выходит что-то негативное. Я выдыхаю, мне становится спокойно. Как известно, негативных, отрицательных персонажей играть интереснее, потому что зло всегда выпуклей, разнообразней. Поэтому я всегда с радостью берусь за злодеев. Для меня важнее всего, чтобы персонаж был живым, сложным.
– Какой проект стал для вас самым необычным, возможно, сложным?
– В 2010 году я снимался в сериале «Морпехи». Здесь я уже был поопытнее. Съемки эти были грандиозны тем, что мы совершенно неожиданно очутились на корабле, который отправился в открытое море. Мы должны были снимать наши сцены во время военных учений.
Между стрельбищами мы выходили на палубу и быстро снимали все, что нам нужно. Еды было мало. Помню, что всю неделю, которую мы там пробыли, мы были очень голодные. Воды тоже практически не было. Условия, конечно, были нечеловеческие. Мы продолжили съемки в Севастополе. Они затянулись до ноября. На улице было совсем не жарко. Помню, нам подрисовывали загар, и мы постоянно были в термобелье, носили фуфайки. А потом съемки перенеслись в Панаму, в бандитский город Колон. Там нас чуть не поубивали. Мы снимались в фавелах, где живут криминальные элементы. Однажды мне потребовалось бежать сквозь эти улицы с муляжным пистолетом в военной форме советского морского офицера. Я тогда думал: «Господи, хоть бы из этих разбитых окон меня никто не подстрелил». Я играл дезертирующего офицера. Поэтому тот ужас, который я испытывал в реальности, был очень кстати. Было незабываемо.
А еще на этих съемках мне посчастливилось быть в одном кадре с Валентином Иосифовичем Гафтом, который играл врача. Я дико его боялся, потому что помнил рассказы Аллы Борисовны Покровской, которая работала с ним в «Современнике». Говорили, что страшнее, чем Гафт, партнера нет. Он уничтожал тебя. Мог уйти со сцены, делать замечания перед всем залом. Однако на съемках он был будто бы другим человеком. Он был уже в возрасте, приехал к нам с Ольгой Остроумовой, которая его во всем поддерживала, всегда была рядом. Похож, знаете, на ангела, мудреца с лицом библейского старца. И он сразу же начал мне читать свои новые эпиграммы и стихи. Так мы плавно из его творческого вечера перешли на площадку. Я переживал только о том, что наших дублей было так мало. Я сказал ему: «Валентин Иосифович, спасибо большое». И он мне: «Слушай, старичок, ну мы, по-моему, с тобой неплохо почирикали, да?»
– Наверное, таких замечательных знакомств было немало?
– Конечно! Как-то мы снимались в сериале «Похищение богини» с потрясающим Альбертом Леонидовичем Филозовым. Он играл там совершенно не свойственную для себя роль мерзавца и негодяя. Я играл, надо сказать, довольно положительного человека, о котором ошибочно думают плохо. Помню, что с Альбертом Леонидовичем у нас было несколько сцен, и играл он потрясающе. Я тогда очень захотел встретиться с ним вновь. И судьба мне улыбнулась. Мы встретились в театре, на спектакле «Первый номер» по пьесе Нила Саймона, где вместе с нами играл и Василий Иванович Бочкарев.
– Снимаетесь ли в чем-то прямо сейчас?
– Нет, в данный момент я с нетерпением жду выхода сериала «Порода». Наверное, это самый масштабный проект, в котором я участвовал – полтора года съемок. Его покажут по «Первому каналу» уже весной. Это очень серьезная историческая сага, которая охватывает период с 1918 по 1953 год. Надеюсь, что тот шекспировский масштаб, который заложили в историю сценаристы, удалось воплотить в кадре.
– Андрей, вы пришли в Театр Гоголя в 2024 году, и первым вашим спектаклем здесь стали «Игроки». Легко влились в новый коллектив?
– Утешительного я уже играл в спектакле театральной компании «Свободная сцена». А на репетициях я сразу понял, что здесь очень классный коллектив и по-настоящему доброжелательная атмосфера, очень человеческая, творческая, какая-то студийная. У меня вообще не было ощущения, что я только-только пришел в этот театр. Казалось, что я знаю всех этих людей уже очень давно. Поэтому было легко!
– Роль Утешительного вы играете в очередь с Ириной Гриневой, и надо признать, что это неожиданный режиссерский ход. Сильно ли отличаются две версии этого спектакля?
– Я думаю, что это разные спектакли! Как говорят у нас в театре – «Инь и Ян» версии, мужская и женская. В связи с тем, что Утешительный – это мотор действия, спектакль, конечно же, меняется. Мне кажется, когда приходит мужская энергия, он становится более агрессивным и в чем-то провокативным. У Иры свои особенности и краски.
– После «Игроков» вы довольно скоро приступили к репетициям «Преступления и наказания»?– Достоевский, наверное, мой любимый писатель, и у меня уже был небольшой опыт работы с ним. Но я никогда не думал о роли Свидригайлова.
– А кого хотели сыграть?
– Может быть, Ивана из «Братьев Карамазовых» или Ставрогина из «Бесов». Если честно, я не перечитывал «Преступление и наказание» с института, хотя, скажем, «Братьев Карамазовых» перечитывал трижды, это мое любимое произведение. Но когда у нас начались репетиции и я взялся читать «Преступление и наказание», то подумал: «Господи, ка - кой невероятный роман!» Я помню свое первое знакомство с ним в школе. Это, конечно, совсем не то время, когда нужно читать это произведение. Зато сейчас я его выпил залпом, и, конечно, Свидригайлов мне показался самым интересным героем романа. Хотя с ним, по сути, есть всего три сцены. Но какие!
– Вы в спектакле играете еще и некоего адвоката. Это разные персонажи или адвокат – оборотная сторона Свидригайлова?
– У них, конечно, есть что-то общее. В спектакле же все дублируются. У каждого героя есть вторая история, которая так или иначе пересекается с основной. Свидригайлов вполне мог бы быть адвокатом Раскольникова. Но Свидригайлов – это человек, который в целом мог бы быть много кем. Это история необычайного таланта, который расходуется не по назначению. Она про человека, спускающего свою жизнь на совершенно пустые вещи. Оба героя исследуют бездну, только по-разному. В Раскольникове его привлекает то, что человек живет искренне, а не делает вид, как большинство людей. И это даже оставляет Свидригайлову какую-то надежду. Ведь он же не сразу кончает жизнь самоубийством. Но в конечном итоге все-таки не находит причин, чтобы остаться на этой земле.
– Вы для себя ответили на вопрос, почему он не нашел своего смысла жизни?
– Это вообще очень непросто – найти смысл жизни. Мне в Свидригайлове интересно не то, что он его не нашел, а то, что в конечном итоге он эту жизнь не принимает. Вот в этом есть его глубина. Не принимая эту жизнь, он не находит аргументов для ее продолжения и закрывает эту тему. Ведь в этом-то и его сложность. Он не просто циник и развратник – такие люди жизнь самоубийством не заканчивают. В мире много похожих на доктора Вернера из «Героя нашего времени». Лужин такой же. Они живут и живут, им все про всех понятно. А у Достоевского часто повторяется фраза: «Но вот тут-то и запятая». И Свидригайлов сложен тем, что он вроде бы все знает, но внутри у него остается вопрос: «А может все-таки что-то есть там?» Почему он ходит кругами вокруг Раскольникова, почему он, может быть, наивно, но все равно оставляет надежду на какой-то смысл? Он делает высокую ставку на Дуню, но это иллюзия, и перед самой смертью он произносит гениальную фразу: «А она ведь, возможно, и перемолола бы меня как-нибудь». У русских героев часто фигурирует эта тема: «Спасите меня кто-нибудь!» Она же пульсирует и у Печорина.
– Легко ли создавался персонаж?
– Нелегко, сцена с Авдотьей Романовной, главная сцена Свидригайлова в спектакле, потребовала очень много времени и сил. Я все время защищал Свидригайлова, а Антон Юрьевич Яковлев говорил: «Да он же зверь, он отравил жену и не остановится ни перед чем». А я ему: «Но он же в конечном итоге отпускает Дуню!». Мне кажется, сейчас в людях столько проявлений героев Достоевского. Поэтому его важно ставить. Он вскрывает нас консервным ножом.
– Неужели в Свидригайлове вы нашли свои черты?
– Невозможно, не найдя себя в герое, сделать его! Когда-то Алиса Бруновна Фрейндлих на вопрос «Какие роли у вас больше получаются, какие меньше? Как вы это анализируете?» ответила, что там, где ее человеческая суть больше «прилипает» к герою, где больше оттиск с героем, там образы получаются лучше. Я с этим согласен. Для разных ролей нужно разное из себя доставать. А что-то даже заново открывать и не бояться этого.
– В недавней премьере Театра Гоголя «Герой нашего времени» вы сыграли главную роль. О Печорине, как о персонаже, вы когда-нибудь раньше думали?
– Честно? Нет, не думал. Это тоже была абсолютно неожиданная история. Во-первых, по объективным причинам – мой возраст далек от печоринского. Хотя, мне кажется, молодому человеку может быть очень непросто сыграть Печорина. Например, Олег Даль играл его у Анатолия Эфроса, когда ему было около 35 лет. Во-вторых, я просто никогда не думал об этом произведении. Более того, когда Антон Юрьевич сказал мне прочитать эту историю, я спросил: «А зачем вы хотите это делать? Я не понимаю». Да, это гениально написанное произведение, очень новаторское по форме для того времени. Говорят, что им вдохновлялся и Тарантино. Но зачем это ставить? Печорин – очень неприятный, токсичный человек, который не вызывал у меня ничего, кроме омерзения. Антон Юрьевич сказал: «Ну ты посмотри, перечитай еще раз». Я перечитал еще раз, и после этого у меня возникло совершенно другое ощущение. Я попытался абстрагироваться от своего первого впечатления и погрузиться в эту историю. При ближайшем рассмотрении я понял, что, конечно, это история героя нашего времени. Абсолютно! Что вся эта драма, конечно, про сегодняшнего человека, и она имеет отношение в том числе и ко мне. Я стал в этом разбираться и уже в репетициях искать свои точки соприкосновения с Печориным.
– Вы играете не просто Печорина, а современного поэта, который переносится в мир лермонтовского героя и проживает его судьбу.
– Да, я играю поэта, который играет Печорина и пытается в нем найти себя. Но на самом деле это была не самая сложная задача. Меня очень зацепило, что в нашей инсценировке мы говорим о том, что люди пытаются так или иначе убежать из сегодняшнего мгновения. Для меня это очень знакомо. Мы все с большим трудом смиряемся с сегодняшним днем. Я тоже человек, который склонен к рефлексии и к какому-то критицизму. Я очень люблю советский театр, советское кино. Я воспитан людьми, которые составляли славу советского искусства. И я очень хорошо понимаю, как это: смотреть на сегодняшние очень неудачные и очень ложные примеры и говорить, как хорошо было раньше, в 1970-е и 1960-е годы, когда творили Эфрос, Товстоногов, Ефремов.
– Это ваша вторая работа с режиссером Антоном Яковлевым, появилось ли взаимопонимание?– Мне с Антоном Юрьевичем работать очень легко. Он дает какие-то «сутевые» вещи: и в отношении всего спектакля, и в отношении роли. И они очень совпадают с моим ощущением. Я прихожу к мысли, что даже если я с чем-то по ходу репетиции не согласен, то со временем понимаю, что Антон Юрьевич все же прав.
Мне свойственно относиться ко всему критически, и мне кажется, что это правильно. Артисту не нужно сразу соглашаться со всем, что предлагает режиссер. Лучше со многим сначала не согласиться, пройти свой путь и потом, все обдумав, переработав, что-то создать. Нужно все пропускать через свое «нет», через отрицание, тогда получается что-то живое. – Вы служили в театре «Школа драматического искусства» больше семи лет, но со временем вам стало там скучно? – Меня позвали туда на роль Несчастливцева в спектакле «Лес». К тому времени я четыре года был в свободном плаванье после того, как ушел из ТЮЗа. Тогда я уже соскучился по театру. Конечно, я играл антрепризы, но этого было мало. Я человек бесповоротно «испорченный» театром, поэтому я откликнулся. К тому же, на тот момент в «Школе драматического искусства» кипела жизнь. Потом, к сожалению, она очень быстро закончилась.
На самом деле, это был один из самых познавательных периодов и как для человека, и как для артиста. Мне кажется, там я окончательно перестал быть учеником. По-хорошему, безусловно, артист всегда должен быть учеником. Но ведь я сначала служил во МХАТе. После четырех лет в Школе-студии МХАТ это ощущалось как переход в соседнее здание, продолжение учебы, где тебя окружают однокурсники, те же педагоги, с которыми ты теперь выходишь на сцену.
– Первой вашей большой ролью в МХТ был Треплев, а коллегами по сцене стали прославленные артисты…
– Я очень люблю вспоминать об этом. Мы играли «Чайку» полтора года. И хотя ни на сайте театра, ни в одном интернет-источнике нет упоминания о том, что я принимал участие в этом легендарном спектакле, для меня это очень важное и неслучайное событие. Жаль, конечно, что я был таким маленьким и не мог в полной мере осознать, что со мной происходит. В 21 год очень сложно понять, с кем ты выходишь на одну сцену. А выходил я с Вячеславом Михайловичем Невинным, с Андреем Васильевичем Мягковым, с Владимиром Терентьевичем Кашпуром, с Татьяной Евгеньевной Лавро вой, с Ией Сергеевной Саввиной – с великими. Меня, Вику Исакову и Эдика Чекмазова вводил в этот спектакль Андрей Васильевич Мягков. Он был в «Чайке» с самого начала и переиграл, по-моему, всех мужских персонажей, от Треплева до Тригорина. Это были полтора месяца потрясающей работы. Андрей Васильевич – гениальный артист, фантастический педагог. Общие репетиции со звездами были непростые.
Помню, как Миша Ефремов, которого я встретил на пробах фильма «Граница. Таежный роман», подошел ко мне и сказал: «Знаю, что тебя вводят на Треплева. Главная сцена – с матерью и повязкой, именно она». До меня роль Треплева исполнял он. Потом мне очень много помогала Татьяна Евгеньевна Лаврова, которая играла Аркадину. Она была на 100% Аркадиной в жизни. Ей одной разрешалось курить прямо за кулисами. Она говорила, чтобы я не обращал внимания на замечания маститых партнеров, потому что все они уже старые.
Помню, я готовился у беседки с колоннами, которая по рельсам выезжала на авансцену из глубины. Вячеслав Михайлович все время спрашивал у помрежа: «А кто сегодня Треплева-то играет у нас?» Ему говорят удивленно: «Андрюша Финягин». А он в ответ: «Андрюша Финягин? Кто это? Я не знаю». А это самое начало спектакля, и нужно после такого дружеского напутствия старшего коллеги как-то взять себя в руки и сыграть. Я часто вспоминал об этом, когда играл в ШДИ Сорина в «Чайке». Именно благодаря этой роли я познакомился с Антоном Юрьевичем Яковлевым. А вспоминал я потому, что это была тоже непростая история. Я не понимал, как мне его играть, однако оказалось, что сыграть Сорина в 45 легче, чем в 21 год Треплева. Тогда главным для меня было хоть как-то соответствовать великим актерам, с которыми я играю. Быть рядом и не очень портить их гениальную игру. Проходит время, и ты понимаешь, что все это в тебе осталось. Это общение с великими. Игра на одной сцене с ними. Их советы, опыт. Это все осталось со мной.
– Часто вспоминаете своего мастера, Олега Ефремова?
– Конечно, именно он взял меня на курс! Часто вспоминаю его последнюю встречу с нами. Он приехал в Мелихово на спектакль «Бабье царство» за четыре дня до смерти. Мы играли на Мелиховском фестивале спектакль, который уже был в репертуаре театра. Перед показом он сказал, что после выходных мы встретимся и будем обсуждать, как делать театр дальше.
Конечно, навсегда запомнились его слова о том, что главное – быть людьми и искать человека. В нем были неутомимый поиск смысла и справедливости, море обаяния. Я вспоминаю Олега Николаевича каждый день. Педагоги, которые были с нами – это тоже его ученики. Они были его продолжением, его гвардией. Это Дмитрий Владимирович Брусникин, Роман Ефимович Козак, Алла Борисовна Покровская. Поэтому, так или иначе, ефремовская бацилла театрального донкихотства была впитана нами безоговорочно.
Я помню, как мы с мамой пришли на спектакль «Возможная встреча», где Олег Николаевич играл вместе с Любшиным и Смоктуновским. А потом на «Кабалу святош». Моя мама – большая театралка, и она часто водила меня на спектакли. Но именно во МХАТе во мне родилось желание быть здесь. Этот зеленый бархат, это дерево, эта сцена и люди, выходящие на нее – все рождало какую-то магию. Когда я осмелился ходить по вступительным экзаменам в театральные вузы, то еще не знал, что Олег Николаевич набирает курс. Помню, что прочитал об этом в «Московском комсомольце» и подумал: «Господи, вот кому-то повезет». Случилось так, что повезло мне. Я никогда не забуду его напутствий, разборов наших работ. Он задал невероятную планку.
Стилист / Светлана Голякова; визажист / Татьяна Агеева; образ / бренд мужской одежды премиум-класса BM – На данный момент в вашем послужном списке уже четыре театра…
– Да, судьба рисует очень причудливые узоры. У каждого артиста все складывается по-разному. Я, может быть, и счастлив был прийти в один театр и остаться там на века. Но одновременно с этим я понимаю, что за все судьбе благодарен. Благодарен и Олегу Павловичу Табакову, который выставил меня за двери МХАТа. Именно тогда у меня началась та самая взрослая жизнь. Потом я раз за разом понимал, что, несмотря ни на что, нужно идти дальше, ошибаться, дышать полной грудью. Я ни разу не пожалел о моментах, когда менял свою судьбу.
– Когда расформировали вашу студию во МХАТе, что вы чувствовали?
– Удивительная вещь, когда все произошло, в это было настолько невозможно поверить, что на меня напало какое-то абсолютное спокойствие. Сознание просто не вмещало произошедшее событие. Все лето я ходил, как завороженный, до того момента, пока не показался осенью в ТЮЗ. Как сейчас помню, 11 сентября 2001 года, в трагический день для мира, когда в Нью-Йорке рух - нули башни-близнецы, меня взяли в московский ТЮЗ. Я оказался в ТЮЗе – театре с очень мощной режиссурой, и я бесконечно впитывал, вбирал в себя это. В какой-то мере я находился под гнетом этой режиссуры и очень многому учился.
– Помните свой первый спектакль в ТЮЗе?
– Конечно, это был спектакль «Алинур», на который меня взяла Генриетта Наумовна. Пьеса Всеволода Мейерхольда написана по мотивам сказки Оскара Уайльда «Звездный мальчик». Это был детский спектакль, у них не было главного героя, а я как раз пришел показаться. И меня взяли. Я начал репетировать. Интересно, что это была мировая премьера, ранее «Алинур» никогда не ставился. А Всеволод Эмильевич писал на ее титульном листе: «Я посвящаю эту пьесу первому исполнителю роли Алинура». Вот так. Еще забавно, что я в свое время играл на сцене МХАТа Треплева. А первым исполнителем этой роли на сцене МХАТа был Всеволод Эмильевич Мейерхольд.
Так я начал свою карьеру в ТЮЗе. Потом были спектакли «Вкус меда» в постановке Генриетты Наумовны Яновской. Роль у меня была небольшая, но за нее мы вместе с моей замечательной партнершей Наташей Мотевой даже номинировались на премию «Чайка» в категории лучшая эротическая сцена – у нас была очень эффектная сцена секса на канате.
Потом была «Нелепая поэмка» в постановке Камы Мироновича Гинкаса, был гениальный спектакль «Гроза» Генриетты Наумовны. Последним спектаклем, который я выпустил, стала «Дульсинея Тобосская» Виктора Крамера, где я играл человека похожего на Дон Кихота.
В ТЮЗе было очень-очень много всего. Отчасти это было продолжением Школы-студии и МХАТа. То, чему меня научили Кама Миронович и Генриетта Наумовна, навсегда со мной. Я им очень признателен.
Придя в «Школу драматического искусства», я ощутил некоторый шок от свободы, которая у меня появилась на сцене. Я привык к тому, что все срежиссировано, выстроено, а здесь нужно было идти самому. Появилось такое количество воздуха, что вначале я даже от него задыхался. Еще меня абсолютно очаровало пространство, которое создали Анатолий Васильев и Игорь Попов. Это один из немногих театров, который полностью спроектировал театральный художник. От этого он такой интересный, неожиданный, очень непростой для освоения и наполнения, но очень любопытный и вдохновляющий. Здесь работали разные режиссеры и очень разные артисты. И здесь, несмотря на всю свободу, я учился быть собой. Учился настаивать на своем не только на сцене, но и в жизни. Учился отстаивать свои интересы, идеи, свое личное достоинство.
– Вы снялись почти в 70 лентах. Киноработ у вас не меньше, чем театральных?
– В разные моменты было по-разному. Сейчас я рад, что в моей жизни все-таки больше театра. Мне кажется, справедливость все равно восторжествовала.
Я очень люблю сниматься в кино. Когда долго нет проектов, начинаю очень скучать. Кино – это всегда глоток свежего воздуха, это все время что-то новое. С возрастом эта история становится еще приятнее, потому что во время съемок ты используешь все, что настругал в себе в театре. Театр – это непрекращающаяся тяжелая работа. На репетициях ты все время преодолеваешь себя, вытаскиваешь из себя что-то.
В «Герое нашего времени» я читаю строчку из стихотворения Арсения Тарковского. Она заканчивается так: «Найдешь и у пророка слово, но слово лучше у немого, и ярче краска у слепца, когда отыскан угол зренья и ты при вспышке озаренья собой угадан до конца». Здесь такая же история. Когда ты и герой совпали, ты – живешь, летаешь, и у тебя рождается что-то, чего ты сам от себя не ожидаешь. Но до этого надо очень много поработать. Константин Аркадьевич Райкин однажды сказал, что если в театральном деле у тебя получилась какая-то легкость, значит, ты где-то за нее уже отпахал.
– Точкой отсчета вашей кинокарьеры можно считать сериал «Любовница», где вы сыграли неоднозначного, неуравновешенного Феликса. Как проходили съемки?
– Конечно, в течение съемочного процесса комфорта было очень мало. В проекте снимался Тигран Кеосаян, а моей партнершей была Ира Розанова. Оператором был Григорий Беленький – муж Иры Розановой. Все начиналось с постельной сцены в экспедиции в Сочи. Я был дико зажат, а мне надо было играть любовь к прекрасной Розановой. Ничего не получалось. Тигран кричал: «Ты не можешь изобразить, что хочешь ее, что она тебе нравится? Ее хочет вся страна! Что это такое?» После чего становилось еще хуже. Ира Розанова постоянно спрашивала: «Чего ты зажимаешься?» И я зажимался еще больше. Сильнее всех меня поддерживал, как ни странно, Гриша Беленький. Может быть, в итоге все получилось как-то от противного. Мне было настолько страшно и жутко. Казалось, что я все делаю не так. А в конечном счете все срослось очень удачно, и до сих пор этот сериал показывают. Каким-то образом после него меня заметили.
Я помню каждый объект наших съемок. Это был октябрь, мы снимались в полуразрушенной крепости где-то в горах. Борис Георгиевич Невзоров играл моего отца, который меня же и убивает. Потом мы снимались с ним в другом фильме. Это тоже было удивительным общением, он меня очень поддерживал.
– Как вы себя ощущаете, когда работаете над созданием отрицательных образов? Не всем это дается легко.
– Я себя чувствую очень хорошо. Видимо, вместе с ролями из меня выходит что-то негативное. Я выдыхаю, мне становится спокойно. Как известно, негативных, отрицательных персонажей играть интереснее, потому что зло всегда выпуклей, разнообразней. Поэтому я всегда с радостью берусь за злодеев. Для меня важнее всего, чтобы персонаж был живым, сложным.
– Какой проект стал для вас самым необычным, возможно, сложным?
– В 2010 году я снимался в сериале «Морпехи». Здесь я уже был поопытнее. Съемки эти были грандиозны тем, что мы совершенно неожиданно очутились на корабле, который отправился в открытое море. Мы должны были снимать наши сцены во время военных учений.
Между стрельбищами мы выходили на палубу и быстро снимали все, что нам нужно. Еды было мало. Помню, что всю неделю, которую мы там пробыли, мы были очень голодные. Воды тоже практически не было. Условия, конечно, были нечеловеческие. Мы продолжили съемки в Севастополе. Они затянулись до ноября. На улице было совсем не жарко. Помню, нам подрисовывали загар, и мы постоянно были в термобелье, носили фуфайки. А потом съемки перенеслись в Панаму, в бандитский город Колон. Там нас чуть не поубивали. Мы снимались в фавелах, где живут криминальные элементы. Однажды мне потребовалось бежать сквозь эти улицы с муляжным пистолетом в военной форме советского морского офицера. Я тогда думал: «Господи, хоть бы из этих разбитых окон меня никто не подстрелил». Я играл дезертирующего офицера. Поэтому тот ужас, который я испытывал в реальности, был очень кстати. Было незабываемо.
А еще на этих съемках мне посчастливилось быть в одном кадре с Валентином Иосифовичем Гафтом, который играл врача. Я дико его боялся, потому что помнил рассказы Аллы Борисовны Покровской, которая работала с ним в «Современнике». Говорили, что страшнее, чем Гафт, партнера нет. Он уничтожал тебя. Мог уйти со сцены, делать замечания перед всем залом. Однако на съемках он был будто бы другим человеком. Он был уже в возрасте, приехал к нам с Ольгой Остроумовой, которая его во всем поддерживала, всегда была рядом. Похож, знаете, на ангела, мудреца с лицом библейского старца. И он сразу же начал мне читать свои новые эпиграммы и стихи. Так мы плавно из его творческого вечера перешли на площадку. Я переживал только о том, что наших дублей было так мало. Я сказал ему: «Валентин Иосифович, спасибо большое». И он мне: «Слушай, старичок, ну мы, по-моему, с тобой неплохо почирикали, да?»
– Наверное, таких замечательных знакомств было немало?
– Конечно! Как-то мы снимались в сериале «Похищение богини» с потрясающим Альбертом Леонидовичем Филозовым. Он играл там совершенно не свойственную для себя роль мерзавца и негодяя. Я играл, надо сказать, довольно положительного человека, о котором ошибочно думают плохо. Помню, что с Альбертом Леонидовичем у нас было несколько сцен, и играл он потрясающе. Я тогда очень захотел встретиться с ним вновь. И судьба мне улыбнулась. Мы встретились в театре, на спектакле «Первый номер» по пьесе Нила Саймона, где вместе с нами играл и Василий Иванович Бочкарев.
– Снимаетесь ли в чем-то прямо сейчас?
– Нет, в данный момент я с нетерпением жду выхода сериала «Порода». Наверное, это самый масштабный проект, в котором я участвовал – полтора года съемок. Его покажут по «Первому каналу» уже весной. Это очень серьезная историческая сага, которая охватывает период с 1918 по 1953 год. Надеюсь, что тот шекспировский масштаб, который заложили в историю сценаристы, удалось воплотить в кадре.
