Легенда сцены, всенародно любимый артист Александр Збруев не боится экспериментов и готов открывать зрителям новые грани своего таланта. В фойе «Ленкома Марка Захарова» проходит выставка графических работ актера, а в конце марта он представил публике свой моноспектакль.
– Александр Викторович, расскажите «Театралу» о выставке, которая проходит сейчас в «Ленкоме».
– Для меня очень неожиданно, что эти картинки, мои «царапки», как я их называю, превратились в достояние зрителя, который приходит в наш театр, и в фойе перед началом спектакля люди могут ознакомиться с моими работами.
Я о таком раньше не думал, но как-то один человек, который посмотрел мои картинки, сказал: «Саша, а почему бы тебе не сделать выставку?» И я подумал: «Господи, мне уже 87 лет, а почему бы не стать таким наглым и не сделать?» И вот в начале февраля выставка открылась и будет здесь ещё некоторое время. Но уже есть предложения о том, куда она сможет потом переехать.
– Как давно вы рисуете?
– Эти «царапки» собирались какое-то определённое время. Все это делалось во время репетиций и спектаклей. Это то, как я эмоционально воспринимал происходящее. Все работы немножко театральные, и для меня в каждой из них есть определённый человек. Рассказывать, где и кто именно, я конечно, не буду. Мне кажется, каждый зритель, который приходит сюда, этот небольшой ребус сможет разгадать. Я не буду подсказывать! А некоторым моим рисункам я даже сам удивляюсь: «Неужели это я рисовал?»
– Рисовали прямо в процессе репетиций или уже потом, дома?
– Некоторые вещи я царапал прямо на репетициях, пока не был занят в той или иной сцене. Ну и, конечно, дома тоже.
– Это помогало в осмыслении работы или лучше понять партнёров и коллег?
– Нет, напрямую это так не связано. Это та энергия, которую я получал от актёров, с которыми общался. Это их энергия, понимаете?
– Вы в детстве учились в художественной школе?
– Нет-нет, я не учился. Просто рука моя вела меня сама. А потом получался тот самый эмоциональный выплеск.
– Не страшно открываться перед публикой другой, неожиданной гранью?
– Нет, дело в том, что для меня публика – это одно из самых дорогих «обстоятельств», которые существуют в театре. И мне хотелось бы, чтоб публики было больше и чтоб люди знакомились с этими «царапками». Потому что в этом что-то есть. Я вот смотрю, и мне кажется, что у меня получилось что-то необычное.
– Вы смотрите на эти работы уже отстранённо?
– Да, абсолютно. И сейчас я понимаю, про что это. Возможно, зритель не всегда поймёт. Но вот здесь, видите, на этой работе можно увидеть крест. Здесь – свеча, а здесь – пружина… А вот видите, вроде, нормальное лицо, но по нему идёт шрам. Это мой шрам. Тут что-то похожее на сердце. А здесь тоже крест…
– Он будто проходит сквозь персонажа…
– А сквозь нас всех это проходит. Это Господь, который над нами. Потому что мы сами, в принципе, не можем ничего решить. И мы говорим, судьба, судьба… Если пойти в церковь, то любой священник, который там служит, может рассказать, почему с одним человеком всё так, а с другим – не так. Но для этого, может быть, и не надо в церковь ходить, а просто самому почувствовать.
Мои товарищи, например, Олег Янковский, Саша Абдулов, ушли очень рано. А почему они ушли? Может, они уже всё сделали, что могли сделать в этой жизни? Они многое сделали, и Господь их позвал? Может быть. Есть вещи необъяснимые, и не надо их объяснять…
– На ваши рисунки повлияло творчество Сальвадора Дали?
– Думаете, есть его влияние? Мне кажется, нет, это что-то моё. Работы порой похожи друг на друга, как бы манера одна. Но, наверное, это моё внутреннее состояние, эмоциональный выброс. Он должен быть у каждого человека.
– Вы сейчас пишете книгу – это будет автобиография?
– Я не пишу книгу, а наговариваю ее одному литератору. Пока не буду называть его фамилию, потому не всё еще готово. Но да, и там я более-менее откровенен. Потому что всегда есть вещи, которые вслух не говорят, их держат при себе. Тем более, книга эта больше для моего внука, которому скоро будет два года. Мне уже 87 лет и, когда меня позовут туда наверх, я не знаю. А внук мой должен вырасти и увидеть, чем занимался его дед. Там в этой книге, я думаю, будет какой-то мой портрет.
Там есть, конечно, и автобиографические моменты, и главное – с кем я встречался, с какими людьми и что это были за люди. У каждого человека две стороны медали. Одна сторона – это его профессионализм, то, как он ведёт себя на людях, о чем говорит, а другая сторона медали, скрыта от всех. Но иногда можно понять его личность только, когда заглянешь на оборотную сторону.
– Это книга и эти рисунки – это ваша готовность самому повернуться разными гранями и рассказать о разных гранях людей, с которыми в жизни довелось встретиться?
– Ну, очень осторожно. Потому что другая сторона медали бывает очень колючая и неудобная... И для человека, о котором я говорю, и для его родных, которые прочитают, это может быть больно, понимаете? Так что надо об этом тоже думать. Всю правду всё равно не скажешь. И никто никогда не говорит правду до конца в тех обстоятельствах, в которых мы находимся. Мы немножко как кривое зеркало...
– А на сцене актеру удаётся передать какие-то свои скрытые эмоции?
– Ну, на сцене и драматургия, и режиссёр. Но если есть в драматургии то, что тебе близко, и ты можешь поведать об этом зрителю, если тебе захочется через этого драматурга сказать правду, то это хорошее дело в актерской профессии.
– Вы сейчас подготовили моноспектакль. Он основывается на материале вашей книги?
– Там есть какие-то вещи, которые в книгу тоже войдут. Без этого не обойдёшься, если ты рассказываешь о своей жизни и о жизни тех людей, с которыми ты близок, которых ты понимаешь или не понимаешь…
Надо поведать зрителю что-то, чтоб ему стало интересно. Для этого, конечно, прибегаешь к очень значимым в твоей жизни людям. Вот Булат Шалвович Окуджава или Борис Пастернак.... Или просто даже напеваешь какие-то полублатные песни с того двора, в котором ты вырос… Ну, как-то вот так.
– А композицию вы сами составили или вам помогал режиссер?
– Я – сам, но режиссёр все равно необходим. Обязательно должен быть взгляд со стороны. И поэтому Ильдар Гилязев за всем этим внимательно следил.
– Вы в спектакле читаете стихи Окуджавы?
– И пою, и стихи читаю. Тех поэтов, которых я назвал, и других.
Но, знаете, я вспомнил, был такой случай. Не у меня, а у актера, которого я очень хорошо знал, – у Миши Казакова. Как-то он поехал зарабатывать деньги. Ему предложили дать сольные выступления, а он человек, который знал огромное количество стихов, и с утра до вечера мог их читать. Вот он приехал в какой-то город, и там на афише было написано: встреча с народным артистом Михаилом Казаковым, который прочитает стихи такого-то, такого-то, такого-то… Миша вышел на сцену и видит, что половина зала пустая. Он администратору говорит, давайте что-то придумайте, чтоб такого больше не было. Администратор пообещал подумать. На следующий день уже в другом городе Миша выходит на сцену и видит, что полный зал, и он потом администратору говорит: вот это город, который любит поэзию! Тут ему показывают афишу, где написано: Народный артист Михаил Казаков, снимался в таких-то, таких-то, таких фильмах…
– Александр Викторович, очень жду, когда вы выйдете в спектакле «Репетиция оркестра» в роли Переписчика нот. Специально эту постановку пока не смотрела!
– Вам обязательно надо ее увидеть! Это первый спектакль нашего нового художественного руководителя в нашем театре! Мне кажется, зритель смотрит с большим интересом. Там занято огромное количество известных артистов, у всех маленькие роли, но, тем не менее, все на сцене. Вот это моё – этот Переписчик нот, который говорит: «Раньше публика здесь совсем другая была...» Но пока меня что-то останавливает. Сейчас Саша Сирин играет, он очень хороший актёр, и хорошо это делает, но по-своему, естественно. Я бы сделал по-своему. Я много думал, стоит или не стоит. Текст я уже знаю. Это текст, в который можно вложить то, что тебя волнует. Не просто выйти на сцену, а именно с тем, что в тебе есть. У меня есть заряд на это. Но пока не знаю, когда решусь.
– Будем ждать! А вы заметили, что сейчас происходит буквально театральный бум? Невозможно достать билеты!
– Да, это правда, во всех театрах полные залы. Но, как говорит герой Феллини, публика совершенно другая, чем была прежде. Сегодняшней публике нужно побольше посмеяться, побольше комедий, поменьше того, что они видят в бесконечных сериалах, где гоняются, стреляют, убивают, и вообще всё плохо. Плохое есть, но поэтому люди приходят театр совсем за другим. Хочется, чтобы была музыка, чтобы было смешно. Чтобы испытать момент некоторого легкомыслия.
– Александр Викторович, расскажите «Театралу» о выставке, которая проходит сейчас в «Ленкоме».
– Для меня очень неожиданно, что эти картинки, мои «царапки», как я их называю, превратились в достояние зрителя, который приходит в наш театр, и в фойе перед началом спектакля люди могут ознакомиться с моими работами.
Я о таком раньше не думал, но как-то один человек, который посмотрел мои картинки, сказал: «Саша, а почему бы тебе не сделать выставку?» И я подумал: «Господи, мне уже 87 лет, а почему бы не стать таким наглым и не сделать?» И вот в начале февраля выставка открылась и будет здесь ещё некоторое время. Но уже есть предложения о том, куда она сможет потом переехать.
– Как давно вы рисуете?– Эти «царапки» собирались какое-то определённое время. Все это делалось во время репетиций и спектаклей. Это то, как я эмоционально воспринимал происходящее. Все работы немножко театральные, и для меня в каждой из них есть определённый человек. Рассказывать, где и кто именно, я конечно, не буду. Мне кажется, каждый зритель, который приходит сюда, этот небольшой ребус сможет разгадать. Я не буду подсказывать! А некоторым моим рисункам я даже сам удивляюсь: «Неужели это я рисовал?»
– Рисовали прямо в процессе репетиций или уже потом, дома?
– Некоторые вещи я царапал прямо на репетициях, пока не был занят в той или иной сцене. Ну и, конечно, дома тоже.
– Это помогало в осмыслении работы или лучше понять партнёров и коллег?– Нет, напрямую это так не связано. Это та энергия, которую я получал от актёров, с которыми общался. Это их энергия, понимаете?
– Вы в детстве учились в художественной школе?
– Нет-нет, я не учился. Просто рука моя вела меня сама. А потом получался тот самый эмоциональный выплеск.
– Не страшно открываться перед публикой другой, неожиданной гранью?
– Нет, дело в том, что для меня публика – это одно из самых дорогих «обстоятельств», которые существуют в театре. И мне хотелось бы, чтоб публики было больше и чтоб люди знакомились с этими «царапками». Потому что в этом что-то есть. Я вот смотрю, и мне кажется, что у меня получилось что-то необычное.
– Вы смотрите на эти работы уже отстранённо?
– Да, абсолютно. И сейчас я понимаю, про что это. Возможно, зритель не всегда поймёт. Но вот здесь, видите, на этой работе можно увидеть крест. Здесь – свеча, а здесь – пружина… А вот видите, вроде, нормальное лицо, но по нему идёт шрам. Это мой шрам. Тут что-то похожее на сердце. А здесь тоже крест…
– Он будто проходит сквозь персонажа…
– А сквозь нас всех это проходит. Это Господь, который над нами. Потому что мы сами, в принципе, не можем ничего решить. И мы говорим, судьба, судьба… Если пойти в церковь, то любой священник, который там служит, может рассказать, почему с одним человеком всё так, а с другим – не так. Но для этого, может быть, и не надо в церковь ходить, а просто самому почувствовать.
Мои товарищи, например, Олег Янковский, Саша Абдулов, ушли очень рано. А почему они ушли? Может, они уже всё сделали, что могли сделать в этой жизни? Они многое сделали, и Господь их позвал? Может быть. Есть вещи необъяснимые, и не надо их объяснять…
– На ваши рисунки повлияло творчество Сальвадора Дали?
– Думаете, есть его влияние? Мне кажется, нет, это что-то моё. Работы порой похожи друг на друга, как бы манера одна. Но, наверное, это моё внутреннее состояние, эмоциональный выброс. Он должен быть у каждого человека.
– Вы сейчас пишете книгу – это будет автобиография?– Я не пишу книгу, а наговариваю ее одному литератору. Пока не буду называть его фамилию, потому не всё еще готово. Но да, и там я более-менее откровенен. Потому что всегда есть вещи, которые вслух не говорят, их держат при себе. Тем более, книга эта больше для моего внука, которому скоро будет два года. Мне уже 87 лет и, когда меня позовут туда наверх, я не знаю. А внук мой должен вырасти и увидеть, чем занимался его дед. Там в этой книге, я думаю, будет какой-то мой портрет.
Там есть, конечно, и автобиографические моменты, и главное – с кем я встречался, с какими людьми и что это были за люди. У каждого человека две стороны медали. Одна сторона – это его профессионализм, то, как он ведёт себя на людях, о чем говорит, а другая сторона медали, скрыта от всех. Но иногда можно понять его личность только, когда заглянешь на оборотную сторону.
– Это книга и эти рисунки – это ваша готовность самому повернуться разными гранями и рассказать о разных гранях людей, с которыми в жизни довелось встретиться?
– Ну, очень осторожно. Потому что другая сторона медали бывает очень колючая и неудобная... И для человека, о котором я говорю, и для его родных, которые прочитают, это может быть больно, понимаете? Так что надо об этом тоже думать. Всю правду всё равно не скажешь. И никто никогда не говорит правду до конца в тех обстоятельствах, в которых мы находимся. Мы немножко как кривое зеркало...
– А на сцене актеру удаётся передать какие-то свои скрытые эмоции?
– Ну, на сцене и драматургия, и режиссёр. Но если есть в драматургии то, что тебе близко, и ты можешь поведать об этом зрителю, если тебе захочется через этого драматурга сказать правду, то это хорошее дело в актерской профессии.
– Вы сейчас подготовили моноспектакль. Он основывается на материале вашей книги?
– Там есть какие-то вещи, которые в книгу тоже войдут. Без этого не обойдёшься, если ты рассказываешь о своей жизни и о жизни тех людей, с которыми ты близок, которых ты понимаешь или не понимаешь…
Надо поведать зрителю что-то, чтоб ему стало интересно. Для этого, конечно, прибегаешь к очень значимым в твоей жизни людям. Вот Булат Шалвович Окуджава или Борис Пастернак.... Или просто даже напеваешь какие-то полублатные песни с того двора, в котором ты вырос… Ну, как-то вот так.
– А композицию вы сами составили или вам помогал режиссер?
– Я – сам, но режиссёр все равно необходим. Обязательно должен быть взгляд со стороны. И поэтому Ильдар Гилязев за всем этим внимательно следил.
– Вы в спектакле читаете стихи Окуджавы?
– И пою, и стихи читаю. Тех поэтов, которых я назвал, и других.
Но, знаете, я вспомнил, был такой случай. Не у меня, а у актера, которого я очень хорошо знал, – у Миши Казакова. Как-то он поехал зарабатывать деньги. Ему предложили дать сольные выступления, а он человек, который знал огромное количество стихов, и с утра до вечера мог их читать. Вот он приехал в какой-то город, и там на афише было написано: встреча с народным артистом Михаилом Казаковым, который прочитает стихи такого-то, такого-то, такого-то… Миша вышел на сцену и видит, что половина зала пустая. Он администратору говорит, давайте что-то придумайте, чтоб такого больше не было. Администратор пообещал подумать. На следующий день уже в другом городе Миша выходит на сцену и видит, что полный зал, и он потом администратору говорит: вот это город, который любит поэзию! Тут ему показывают афишу, где написано: Народный артист Михаил Казаков, снимался в таких-то, таких-то, таких фильмах…
– Александр Викторович, очень жду, когда вы выйдете в спектакле «Репетиция оркестра» в роли Переписчика нот. Специально эту постановку пока не смотрела!
– Вам обязательно надо ее увидеть! Это первый спектакль нашего нового художественного руководителя в нашем театре! Мне кажется, зритель смотрит с большим интересом. Там занято огромное количество известных артистов, у всех маленькие роли, но, тем не менее, все на сцене. Вот это моё – этот Переписчик нот, который говорит: «Раньше публика здесь совсем другая была...» Но пока меня что-то останавливает. Сейчас Саша Сирин играет, он очень хороший актёр, и хорошо это делает, но по-своему, естественно. Я бы сделал по-своему. Я много думал, стоит или не стоит. Текст я уже знаю. Это текст, в который можно вложить то, что тебя волнует. Не просто выйти на сцену, а именно с тем, что в тебе есть. У меня есть заряд на это. Но пока не знаю, когда решусь.
– Будем ждать! А вы заметили, что сейчас происходит буквально театральный бум? Невозможно достать билеты!
– Да, это правда, во всех театрах полные залы. Но, как говорит герой Феллини, публика совершенно другая, чем была прежде. Сегодняшней публике нужно побольше посмеяться, побольше комедий, поменьше того, что они видят в бесконечных сериалах, где гоняются, стреляют, убивают, и вообще всё плохо. Плохое есть, но поэтому люди приходят театр совсем за другим. Хочется, чтобы была музыка, чтобы было смешно. Чтобы испытать момент некоторого легкомыслия.
