«Всё, что связано с Юриным уходом, так непостижимо мистично, настолько пронизано черным юмором, что кажется, будто жизнь подражает Юриным спектаклям. Сегодня даже одеты все, как в его постановках», – сказал Константин Райкин во время панихиды на Кунцевском кладбище. 21 сентября урну с прахом выдающегося режиссера захоронили в Москве спустя 40 дней после скоропостижной смерти (напомним, Юрий Бутусов погиб 9 августа в Болгарии).
Здесь и правда всё было проникнуто театром, но без «красивого обмана», за который заплатил зритель и который можно в любую минуту прервать, а театром, где трагедия, увы, оказалась жестокой правдой жизни. Она была сыграна единственный раз – на глазах поколения зрителей, которым посчастливилось быть современниками Юрия Бутусова.
И кто бы из артистов и близких ни говорил о режиссере, рефреном звучала мысль о том, что это был человек, в душе которого соединялись контрастные качества – невероятный трепет, ранимость, нежность, любовь на фоне извечного беспокойства, нервозности, острого чувства искренности и, конечно же, силы, переходящей порой в чрезвычайную требовательность к себе и к партнерам.
Контрасты сопутствовали и панихиде. В какой-то момент сквозь пасмурное сентябрьское небо пробились солнечные лучи и на мгновенье осветили зеленую поляну в конце 9-го участка, где на ярко-красной стремянке был установлен черно-белый портрет Юрия Бутусова, несколько лампад и деревянный силуэт вороны (животная символика и, в особенности, птицы часто являлись важными элементами сценографии его постановок). Временами играл квартет, звучали тихие речи (не нужны микрофоны, когда боль объединяет всех), появился молодой могильщик в серой спецодежде (сколько похорон он видит в течение рабочего дня!), но остановился, опершись на оранжевую ручку своей лопаты – прислушался, о чем-то задумался… Сквозь толпу прошла женщина в черном капюшоне (это зрительница, которой нужно было уходить), но театральная атмосфера подсказывала другой образ – метафоричный, мистический, совершенно нездешний. Такое могло быть в спектакле Бутусова. А стало, увы, страшной реальностью.
«Трудно найти в себе силы говорить, – сказал Константин Райкин. –Подтверждение Юриной гениальности в том, что жизнь просто подражает его спектаклям. Мне кажется, Юра хихикает от того процесса нелепого отчасти, который происходил на прощании в Софии. И далее эти несколько прощаний в России, и наш родной город Петербург, который, к сожалению, и здесь оказался верен как самым позорным своим качествам, так и самым прекрасным. Вот эта двойственность не дает покоя…»
Константин Аркадьевич имел в виду, что город не нашел возможности выделить для захоронения Юрия Бутусова достойное место на кладбище: предлагалась разве что «ячейка» в колумбарии, но семья Юрия Николаевича намерена поставить в качестве надгробия памятник в виде дерева, отсылающий к прославленному спектаклю «В ожидании Годо», в этом почему-то отказали.
«Понимаете, человек, видимо, это гораздо больше, чем просто физическое тело, живое существо, – продолжил Константин Райкин. – Человеческое проявляется еще и в том, что Юра Бутусов теперь живет в нас. Он поселился в каждом из здесь присутствующих и еще в тысячах и тысячах его зрителей, его фанатов, потому что самое прекрасное, тонкое, болевое, что есть в нас, мы всегда находили в его спектаклях. Это то, что будет объединять нас и впредь.
Работа с Юрием это, может быть, самое дорогое, что у меня в жизни в этой профессии существовало, и самое болезненное. Он же мучитель невероятный и при этом – самый родной, искренне-нежный… Глубочайшая божественная порядочность, ранимость, бескожность, которая была в нем и которую он зарождал во всех, кто с ним имел дело... Я думаю, что мы все должны стать родными друг другу благодаря Юре, как и бывало на его спектаклях. Я помню эти зрительские лица, когда под занавес возникало ощущение, что у нас сговор. И что мы можем обняться со всем зрительным залом. Я такого не испытывал практически никогда. Мы в самые сложные дни, в самые тяжелейшие, играли его спектакль. И после, когда спектакль заканчивался, мне казалось, что мы навеки друзья с этими людьми, которые сегодня присутствовали в зрительном зале. У нас было ощущение братства. Мы за одно. Мы близкие люди, потому что мы прошли этот процесс Юриного спектакля.
Его уход – это тоже какое-то непостижимое событие. Непостижимое! Его нельзя принять. И даже тот факт, что мы несколько раз с ним прощаемся, свидетельствует об этом: мы пытаемся как-то постичь его физическое отсутствие, но… не находим слов, не находим никаких оправданий. Всё это так неожиданно, резко и непредсказуемо».
В начале сентября память Юрия Бутусова почтили и в Театре им. Ленсовета, где он был главным режиссером в 2011-2017 годах, и в Александринке (в 2008 году Юрий Николаевич выпустил здесь спектакль «Человек = человек»), но все равно на панихиду в Москву приехал целый ряд петербужцев. В их числе, например, Анна Алексахина, вместе с которой Юрий Бутусов выпустил актерский курс.
Был здесь и Сергей Волков, получивший в 2016 году «Золотую маску» за роль в спектакле «Кабаре Брехт» (Сергей Волков с 2019 года – актер Театра им. Вахтангова, а с 2024 года – актер МХТ им. Чехова). «Мне кажется, не прошло и дня, чтобы кто-то не упоминал фамилию Бутусов, – сказал он. – Каждый день о нем говорят: Бутусов, Бутусов, Бутусов… Я стал бояться, как бы наш дорогой Юрий Николаевич во всем этом не забронзовел, не сакрализировался, не стал памятником, не стал милым уютным усатым портретом где-то в театре на стене. Это самый живой человек в моей жизни. Он и сомневающийся, и сопротивляющийся, и яростный, и нежный, и юный, и бунтующий человек. Смертью для него всегда была остановка – любование самим собой, своими успехами, достижениями. Он постоянно – каждый день! – себя переворачивал и создавал в театре такое пространство, где душа понемногу растет. Трудно, невыносимо тяжело, но… растет. И мне бы очень не хотелось, чтобы он стал для нас воспоминанием и памятником, чтобы он был поводом для нашего уютного и тихого почитания. Мне бы хотелось, чтобы Юрий Николаевич оставался залогом нашего совместного, непрерывного, яростного, радостного поиска красоты в нашей профессии, в нашей жизни».
«Мы с Машей (жена Юрия Бутусова. – «Т».) в Питере увидели письма, – отметил актер РАМТа Евгений Редько. – Просто зрители, приезжая в Питер, кладут свои письма и записки в Театре им. Ленсовета к портрету, к цветам. Это невероятно. Люди живут близостью этого художника, этого поэта театра. Потому что только поэты могут так красиво, так невероятно рассказать нам в совершенстве рифмы, стиха о нас самих. И поэт театра Юрий Бутусов будет продолжать не давать успокоиться не только спектаклями, которые идут, но и своими драгоценными мыслями, обладающими силой духа и чувства».
Панихида закончилась словами Марии Бутусовой: «Спасибо за большую любовь. Спасибо за то, что вы так любили его и он это чувствовал. Как человек действительно сомневающийся и нервный, беспокойный, непостоянный, он все время нуждался в подтверждении своих действий и в том, что это людям нужно. И что актеры хотят, мечтают работать. Хотя он всегда скромничал, но ему это было важно. Я уверена, что сейчас он чувствует нашу любовь», – сказала Мария и, присев возле груды песка, сообщила, что напоследок мы послушаем квартет, после чего каждый сможет подойти и бросить в могилу свою горсть земли. А через пару минут воцарилась оглушающая тишина, какую не всегда встретишь в театре. Наверное, о таких минутах Пастернак писал: «И тут кончается искусство, // И дышат почва и судьба».
Здесь и правда всё было проникнуто театром, но без «красивого обмана», за который заплатил зритель и который можно в любую минуту прервать, а театром, где трагедия, увы, оказалась жестокой правдой жизни. Она была сыграна единственный раз – на глазах поколения зрителей, которым посчастливилось быть современниками Юрия Бутусова.И кто бы из артистов и близких ни говорил о режиссере, рефреном звучала мысль о том, что это был человек, в душе которого соединялись контрастные качества – невероятный трепет, ранимость, нежность, любовь на фоне извечного беспокойства, нервозности, острого чувства искренности и, конечно же, силы, переходящей порой в чрезвычайную требовательность к себе и к партнерам.
Контрасты сопутствовали и панихиде. В какой-то момент сквозь пасмурное сентябрьское небо пробились солнечные лучи и на мгновенье осветили зеленую поляну в конце 9-го участка, где на ярко-красной стремянке был установлен черно-белый портрет Юрия Бутусова, несколько лампад и деревянный силуэт вороны (животная символика и, в особенности, птицы часто являлись важными элементами сценографии его постановок). Временами играл квартет, звучали тихие речи (не нужны микрофоны, когда боль объединяет всех), появился молодой могильщик в серой спецодежде (сколько похорон он видит в течение рабочего дня!), но остановился, опершись на оранжевую ручку своей лопаты – прислушался, о чем-то задумался… Сквозь толпу прошла женщина в черном капюшоне (это зрительница, которой нужно было уходить), но театральная атмосфера подсказывала другой образ – метафоричный, мистический, совершенно нездешний. Такое могло быть в спектакле Бутусова. А стало, увы, страшной реальностью.
«Трудно найти в себе силы говорить, – сказал Константин Райкин. –Подтверждение Юриной гениальности в том, что жизнь просто подражает его спектаклям. Мне кажется, Юра хихикает от того процесса нелепого отчасти, который происходил на прощании в Софии. И далее эти несколько прощаний в России, и наш родной город Петербург, который, к сожалению, и здесь оказался верен как самым позорным своим качествам, так и самым прекрасным. Вот эта двойственность не дает покоя…»Константин Аркадьевич имел в виду, что город не нашел возможности выделить для захоронения Юрия Бутусова достойное место на кладбище: предлагалась разве что «ячейка» в колумбарии, но семья Юрия Николаевича намерена поставить в качестве надгробия памятник в виде дерева, отсылающий к прославленному спектаклю «В ожидании Годо», в этом почему-то отказали.
«Понимаете, человек, видимо, это гораздо больше, чем просто физическое тело, живое существо, – продолжил Константин Райкин. – Человеческое проявляется еще и в том, что Юра Бутусов теперь живет в нас. Он поселился в каждом из здесь присутствующих и еще в тысячах и тысячах его зрителей, его фанатов, потому что самое прекрасное, тонкое, болевое, что есть в нас, мы всегда находили в его спектаклях. Это то, что будет объединять нас и впредь.
Работа с Юрием это, может быть, самое дорогое, что у меня в жизни в этой профессии существовало, и самое болезненное. Он же мучитель невероятный и при этом – самый родной, искренне-нежный… Глубочайшая божественная порядочность, ранимость, бескожность, которая была в нем и которую он зарождал во всех, кто с ним имел дело... Я думаю, что мы все должны стать родными друг другу благодаря Юре, как и бывало на его спектаклях. Я помню эти зрительские лица, когда под занавес возникало ощущение, что у нас сговор. И что мы можем обняться со всем зрительным залом. Я такого не испытывал практически никогда. Мы в самые сложные дни, в самые тяжелейшие, играли его спектакль. И после, когда спектакль заканчивался, мне казалось, что мы навеки друзья с этими людьми, которые сегодня присутствовали в зрительном зале. У нас было ощущение братства. Мы за одно. Мы близкие люди, потому что мы прошли этот процесс Юриного спектакля.
Его уход – это тоже какое-то непостижимое событие. Непостижимое! Его нельзя принять. И даже тот факт, что мы несколько раз с ним прощаемся, свидетельствует об этом: мы пытаемся как-то постичь его физическое отсутствие, но… не находим слов, не находим никаких оправданий. Всё это так неожиданно, резко и непредсказуемо».
В начале сентября память Юрия Бутусова почтили и в Театре им. Ленсовета, где он был главным режиссером в 2011-2017 годах, и в Александринке (в 2008 году Юрий Николаевич выпустил здесь спектакль «Человек = человек»), но все равно на панихиду в Москву приехал целый ряд петербужцев. В их числе, например, Анна Алексахина, вместе с которой Юрий Бутусов выпустил актерский курс.
Был здесь и Сергей Волков, получивший в 2016 году «Золотую маску» за роль в спектакле «Кабаре Брехт» (Сергей Волков с 2019 года – актер Театра им. Вахтангова, а с 2024 года – актер МХТ им. Чехова). «Мне кажется, не прошло и дня, чтобы кто-то не упоминал фамилию Бутусов, – сказал он. – Каждый день о нем говорят: Бутусов, Бутусов, Бутусов… Я стал бояться, как бы наш дорогой Юрий Николаевич во всем этом не забронзовел, не сакрализировался, не стал памятником, не стал милым уютным усатым портретом где-то в театре на стене. Это самый живой человек в моей жизни. Он и сомневающийся, и сопротивляющийся, и яростный, и нежный, и юный, и бунтующий человек. Смертью для него всегда была остановка – любование самим собой, своими успехами, достижениями. Он постоянно – каждый день! – себя переворачивал и создавал в театре такое пространство, где душа понемногу растет. Трудно, невыносимо тяжело, но… растет. И мне бы очень не хотелось, чтобы он стал для нас воспоминанием и памятником, чтобы он был поводом для нашего уютного и тихого почитания. Мне бы хотелось, чтобы Юрий Николаевич оставался залогом нашего совместного, непрерывного, яростного, радостного поиска красоты в нашей профессии, в нашей жизни».
«Мы с Машей (жена Юрия Бутусова. – «Т».) в Питере увидели письма, – отметил актер РАМТа Евгений Редько. – Просто зрители, приезжая в Питер, кладут свои письма и записки в Театре им. Ленсовета к портрету, к цветам. Это невероятно. Люди живут близостью этого художника, этого поэта театра. Потому что только поэты могут так красиво, так невероятно рассказать нам в совершенстве рифмы, стиха о нас самих. И поэт театра Юрий Бутусов будет продолжать не давать успокоиться не только спектаклями, которые идут, но и своими драгоценными мыслями, обладающими силой духа и чувства». Панихида закончилась словами Марии Бутусовой: «Спасибо за большую любовь. Спасибо за то, что вы так любили его и он это чувствовал. Как человек действительно сомневающийся и нервный, беспокойный, непостоянный, он все время нуждался в подтверждении своих действий и в том, что это людям нужно. И что актеры хотят, мечтают работать. Хотя он всегда скромничал, но ему это было важно. Я уверена, что сейчас он чувствует нашу любовь», – сказала Мария и, присев возле груды песка, сообщила, что напоследок мы послушаем квартет, после чего каждый сможет подойти и бросить в могилу свою горсть земли. А через пару минут воцарилась оглушающая тишина, какую не всегда встретишь в театре. Наверное, о таких минутах Пастернак писал: «И тут кончается искусство, // И дышат почва и судьба».
