Владимир Скворцов: «Корнель изначально обозначил пьесу как «трагикомедию»»

Режиссёр Владимир Скворцов рассказал в интервью перед премьерой о том, как не бояться мандража, зачем столетней пьесе современное звучание и где в истории про месть прячется комедия. А художник по костюмам Виктория Севрюкова и сценограф Мария Рыбасова рассказали о том как, проходила совместная работа над спектаклем.
 
– Владимир, премьера для актёров и режиссёров – всегда лихорадочный период. Вы любите это состояние? Что чувствуете перед выпуском?
– Знаете, как бывает – обычно выпускаешь премьеру в цейтноте и времени катастрофически не хватает, всегда не успеваешь и так далее. В данном случае все распределилось таким образом, что мы до премьеры могли провести несколько «целиковых» прогонов и cкорректировать себя в рамках уже готового  спектакля. Хотя это волнение перед премьерой, – оно присутствует всегда, но в данном случае мы решили с артистами относиться к премьерным показам как к работе над ошибками.
 
Я всегда говорю артистам: «Относитесь к каждому спектаклю  как к пробе – проверяйте тот или иной момент». Конечно, мандраж убрать нельзя, но если воспринимать выход на сцену как рабочий момент, он отступает. Вчера одни ошибки исправили, сегодня – другие. При этом, любой выход на сцену для артистов – праздник. Вот так и совмещаем.
 
– Пьесы, по вашим словам, часто «приходят сами» и зреют годами. Как «Сид» возник в вашей режиссёрской судьбе? Это был ваш выбор или предложение театра?
– Мой Мастер по режиссуре Борис Афанасьевич Морозов открыл мне множество пьес, про которые я или не знал, или забыл. Про «Сида» я думал после разговоров с ним уже несколько лет. Я лично очень люблю открывать заново старые тексты – так случилось осенью прошлого года в Волковском театре в Ярославле, где я поставил спектакль «Затейник» по одноименной пьесе Виктора Розова. Так вышло и с «Сидом».
Руководство Челябинского академического драматического театра имени Наума Орлова предложило поставить спектакль, я предложил два варианта поэтической классики, и приняли к постановке  «Сида».
 
Ну, а в самом деле – почему бы не сделать эту историю именно здесь, на этой громадной сцене в Культурной столице будущего года?
 
Сам я обожаю поэтическую драматургию. Хотя, пьесы в стихах ставлю редко, по сути до этого был, пожалуй, единственный опыт – «Гамлет (Сумарокова)» в театре «Человек», где я работаю главным режиссером. Мы с этой же командой – Скворцов – режиссер; Мария Рыбасова – декорации; Виктория Севрюкова – костюмы – вместе делали версию «Гамлета» Александра Сумарокова: ту, где Полоний убивает отца Гамлета, а Гамлет, принуждаемый призраком отца к отмщению, мечется между любовью к Офелии и долгом перед отцом. Потом пришло осознание, что сюжет «Русского «Гамлета» имеет схожесть с «Сидом» Пьера Корнеля – та же тема в ином преломлении: любовь или долг. По рассказам, Сумароков переводил шекспировского «Гамлета» с французского, читал параллельно Корнеля и сотворил подобный микс. Кстати, сам Пьер Корнель задумывал пьесу как декламацию – все происходило в помещениях, не предназначенных для подобных показов, они заполнялись зрителями, горели свечи, актёры выходили на авансцену и декламировали. Я слушал «Сида» в оригинале – потрясающей красоты тексты.
 
– На сайте премьера заявлена как «жёсткая, динамичная история дворцовых интриг, далёкая от пыльной классики». Как вы сбиваете эту хрестоматийную пыль?
– Прежде всего, Корнель не задумывал «Сида» как бытовую драму. Хотя, в основе – семейная и любовная драма. Мы искали соответствия современности. Через характеры и типажи, которые сегодня узнаваемы. Через абсурдизм, через сюжетные твисты, через чистоту чувств и взросление героев. Мы искали подобных героев среди современников и находили их.

А темы, которые мы поднимаем, – будут всегда притягивать интересующихся зрителей. Одиночество, любовь, самопожертвование возможность /невозможность простить.

При этом – реплики должны органично рождаться прямо на глазах у публики. Наше «счищение пыли» – это поиск современного звучания: найти в тексте смыслы, которые автор мог и не закладывать, но которые именно сейчас проявляются.

Ну, и зная, что написана пьеса через двадцать лет после смерти Шекспира, и вся Европа находилась под влиянием его драматургии, конечно, можно отыскать немало отсылок к произведениям «Великого барда».
 
– В описании спектакля фигурирует жанр «трагедия/комедия». Где в этой истории о чести и мести проходит эта грань?
– Корнель изначально обозначил пьесу как «трагикомедию», потом её стали называть «трагедией».  Хотя по определению жанра на «трагедию» она не тянет – главные герои все остаются живы, хотя меняются на глазах у зрителя – и герои, и их цели. Комическое – в узнавании: я смотрю на этих детей – на Родриго, на Химену, и вижу сегодняшних детей. Их странные поступки, их ломаный выбор – это и смешно и страшно одновременно. Типажи почти не изменились, я сам лично знаю этих людей. Это горькая улыбка. Интеллигентная.
 
– В анонсе написан вопрос: «Что делать, если самый близкий человек внезапно становится твоим заклятым врагом?» Как этот личный конфликт вписывается в большую политическую игру?
– Эффект бабочки: маленькая неосторожность может через много лет обернуться мировым катаклизмом. И наши дети не должны быть ответственны в будущем за наши поступки или ошибки. Королевские же игры тут завуалированы, но очевидны, а ближе к финалу – все маски вообще сбрасываются. И  дети, которые должны были бы стать счастливыми, оказываются  жертвами чудовищных обстоятельств.
 
– Вы собрали звёздную постановочную команду: Мария Рыбасова, Виктория Севрюкова. Как вам работается вместе?
– С Викторией это наш четвёртый совместный спектакль, с Марией – уже больше десяти. До «Сида» были «Гамлет» Сумарокова, «Любовный напиток» в Театре «ЕТС», «Старомодная комедия» в Театре имени Моссовета. К нам примкнул художник по свету Дмитрий Зименко, с которым делали осенью «Затейника» в Ярославле.  И мне хотелось, чтобы Корнеля делала именно данная команда, тут и элементы фэнтези, и романтика, и хоррор. Мы даже отталкивались от «Игры престолов» – не сюжетно, а эстетически: выпуклые дворцовые интриги, где ребёнок – всего лишь разменная монета. Эта команда умеет создавать не быт, но Вселенную.
 
– Вы много работаете в регионах. Что вам дала работа с труппой Челябинского театра драмы?
– В регионах людям хочется развиваться. Тут подчас работают очень сильные актеры. Здесь потрясающая молодёжь. Я долго выбираю артистов – не по способностям, а по ощущению, насколько их органика совпадает с моей. Это те, с кем я могу говорить на одном языке. Это те, кто готов пойти за мной и со мной. В итоге сложилась команда из тринадцати человек – совершенно потрясающая, с которой я провёл три чудесных месяца. Мы репетировали иногда до шести вечера, и не могли оторваться. Это было сотворчество, мы существовали в одном потоке. А какие удивительные люди – настоящие профессионалы -– работают в цехах! Для них производство спектакля -–это спокойное, без истерик, творчество.  И если частенько в Москве театр – это просто работа, то в регионах – основная часть жизни. И я, работая в региональных театрах в этом сезоне, пришел в выводу – тут все очень даже неплохо, а иногда театральная жизнь намного интереснее, чем в столицах.
 
– Андрей Александрович Гончаров всегда говорил, что театр несмотря ни на что должен давать человеку надежду. Ваш финал «Сида» оставляет надежду?
– Пусть зритель посмотрит спектакль и сам решит. Лично я – за тот финал, после коротого есть о чем подумать и есть что обсудить.
 
Виктория Севрюкова и Мария Рыбасова о создании спектакля «Сид»: «Мы не договаривались, но всё совпало»

 – Как родилась сама идея спектакля? Почему откликнулся именно этот материал?
Виктория Севрюкова: Корнель –  французский классик, сочинивший пьесу на испанскую тему в тот момент, когда отношения между Францией и Испанией были, мягко говоря, ужасными. Пьесу шедевром не называли – скорее недоумевали: «Какие испанцы? Это же наши враги!» Но нас зацепило иное: католическая символика, вера, долг, любовь, ситуация, в которой человек совершает выбор и приносит себя в жертву.
 
Отсюда и возникли соборы – готические, вытянутые ввысь. Вавилонская башня, весь этот образный ряд работает на смысл. Узоры брались с погребальных памятников, с каменной резьбы, со старинных гобеленов. Всё это переводили в печать и наносили на ткань. А доспехи в спектакле настоящие. Но стоит их снять – под ними обнаруживается современная одежда, джинсы. Нам хотелось, чтобы пьесу воспринимало молодое поколение. При этом текст – классический, перевод Лозинского, его никто не упрощал.
 
Мария Рыбасова: Мы договорились с Витой буквально в двух словах, обменялись парой картинок – и начали двигаться в единой логике. Удивительно, как всё сошлось: и орнаменты соборов, и башни, и цветы, и оружие. Мы не сговаривались специально, но в итоге оказалось, что думали об одном.
 
– Мария, расскажите о сценографии. Из каких образов она выросла?
Мария Рыбасова: Володя – режиссёр – долго не мог сформулировать ключевую мысль. А потом произнёс: «Вавилонская башня». Для меня это знак – попытка соединиться, заведомо обречённая на вечное непонимание. Борьба с роком, почти как в греческой трагедии: финал ясен с самого начала, но герои всё равно пытаются переломить судьбу – «А вдруг?».
 
Так возник образ бумажного театра, шахматной партии. У меня даже пол сделан клетчатым, хотя он не бросается в глаза – не хотелось слишком прямолинейных решений. История собрана из отдельных фигур. Появляются две руки – мужская и женская. Женщина прикрывает лицо веткой, её лица не видно, разглядеть можно только мужское. Мы печатали изображения на ткани, а затем вручную расписывали их тончайшими кисточками – на декорации живая живопись поверх печатной основы.
 
И, пожалуй, главный образ – кабан, стоящий над всем этим колесом. Вепрь как символ слепой, бессмысленной ярости. Кабан страшнее осла или льва: он не видит ничего вокруг и уничтожает всё без разбора. Так и детей уничтожили родители – не глядя, ослеплённые собственными страстями.
 
– Расскажите о куклах. Это важная часть спектакля.
Мария Рыбасова: Володя сказал: Инфанта играет ими, как куклами. Все персонажи, кроме неё самой, – куклы. Она расставляет их на стойках, взаимодействует с ними. Словно колдунья, которая заводит весь этот механизм.
 
Хотелось, чтобы они были живые, ручки и ножки болтались, так у них появилась своя пластика. Пришла одна девочка-бутафор, и мы вместе всё разобрали, расписали. Работали с огромным наслаждением! Разделили между тремя мастерами – кто кого делает. Кукле Химены даже сделали стеклянные глазки, прорисовали манжетики, каждую деталь. С большой любовью подошли к их созданию.
 
Виктория Севрюкова: Мы вообще все работаем в одном стиле. Даже не договариваясь специально, соединяем всё в единое целое – потому что чувствуем друг друга. Это настоящий кайф – такое взаимопроникновение. Приходишь с эскизами – и всё совпадает один в один. По рисунку, по духу.
 
Мария Рыбасова: У нас не бывает конфликтов. Я, честно говоря, сто лет не люблю заниматься костюмами. И я счастлива, что в нашем театре отошли от традиции, когда художник делает и сценографию, и костюмы одновременно. Это же невозможно – монтировать декорацию и тут же бежать на примерку. А Вита – гениальная коллега.
 
Виктория Севрюкова: Когда есть полное взаимопонимание и доверие – это главное. Наша история заканчивается выпуском спектакля. У нас не бывает потом минуты славы, как у актёров. Мы просто делаем свою работу и идём дальше. И сделать этот момент по-настоящему счастливым – наша задача.