Мельбурнский Театр живой поэзии «Эмпирей» работает уже более двадцати лет. Его основатель Вячеслав Миллер рассказал «Театралу» о новых проектах, о своём уникальном подходе к сцене и о жизни русскоязычного искусства в Австралии.
– Предыдущая Ваша премьера – спектакль «Полет волков» – посвящена Владимиру Высоцкому, которого вы называете своим вдохновителем. Что в его личности и творчестве продолжает быть для вас важным сегодня?
– Да, я считаю Владимира Семеновича одним из своих наставников в жизни и творчестве. Он является для меня примером беззаветного служения искусству и самоотдачи. Он дарил свое сердце без остатка.
– Основой спектакля стали не только произведения Высоцкого, но и ваш рассказ, ваши стихи, а также работы, в которых играл актер. В этом разговоре с великим бардом, открыли ли вы что-то новое?
– В этой работе я открываю главное – цель высокого искусства и саму суть творчества гениев, которые посвящают свою жизнь этой цели.
Песня Высоцкого «Охота на волков», где волк «выходит за флажки», служит в этой постановке отправной точкой. Главный герой моего рассказа «Полет волков» – вожак волчьей стаи – задается целью возвысить своих сородичей: «Но для чего-то же мы зовемся стаей, как птицы! Зачем-то мы мечтательно воем, устремив взор в небеса в лунные ночи! Теперь, когда мне стало отчетливо ясно наше небесное предназначение, я должен поведать о нем стае, я должен воззвать ее воспарить над землей...» И в конце этого рассказа, призывая волков в полет: «Мы – стая, мы созданы для полета!» – он сам бросается в пропасть с вершины горы...
Этот образ отражает дух самопожертвования во имя великой цели. Высоцкий добрался до своей вершины и взлетел с нее, чтобы продолжать жизнь после смерти, и голос его будет передаваться из поколения в поколение, призывая людей возвыситься... Это мое стихотворение звучит в финале спектакля:
ПОЛЕТ ВОЛКОВ
Голос мой как рокот камнепада
В гневе божьем рушащихся гор.
«Стая мы – а не овечье стадо!» –
Сотрясаю рыком я простор.
Мне на горном пике высоченном
Над обрывом грезится взлететь.
А с низин доносится: «Зачем нам
Падать, если можно просто тлеть».
Нам ли блеять, гордое собратство,
Под пастушью дудку волочась.
Не затем взываю я взобраться
В роковой для нашей стаи час,
Чтоб в ответ услышать: «Не хотим мы
Курам насмех без крыла парить».
«Вас ведут на бойню, как скотину,
Где же ваша сила, ваша прыть!»
Моему рычанью вторит эхо –
Значит глас не заглушить мой впредь.
Я взывал в полет не ради смеха,
А чтоб как волкам нам умереть.
– Не могу не отметить видеоряд, монтаж и музыкальное оформление записи спектакля. Кто помогал вам в ее создании?
– Это не оформление записи спектакля – это составляющие самого спектакля. Ровно то, что вы увидели и услышали в записи, публика увидела и услышала в зрительном зале, только вживую.
Всё это я монтирую сам, причем в процессе написания сценария, а иногда и пьесы. В моем воображении уже звучит та музыка и я вижу то видео, на фоне которых, по моему замыслу, должна пройти та или иная сцена спектакля. Затем я нахожу то, что я услышал и увидел мысленно, и собираю – эта работа занимает долгие месяцы. Чаще всего я использую классическую музыку и документальные кадры; бывает, что отдельные видеокадры прошу отснять своего оператора.
Понимаете, мои спектакли – это не просто видение режиссера произведения автора. Зритель в моем театре получает авторский посыл из первых уст. Поэтому и эту творческо-техническую часть работы над спектаклем я не доверяю никому.
К тому же, всё это собирается с точностью до доли секунды, и кроме меня никто не может рассчитать какой продолжительности будет сцена, монолог или стихотворение, включая паузы.
Фактически я делаю ту работу, которую в кино делают музыкальный редактор и режиссер монтажа после съемки фильма. Но моя задача обратная и намного сложней: мне надо наложить всю постановку (действие, игру актеров, декламацию) на уже собранный мной музыкальный и видео фон.
– Кажется, вам сейчас в целом стал близок язык кино. 2 августа вы выпускаете «Две жизни ангела-черта» – первый полнометражный игровой фильм на русском языке, снятый в Австралии. Почему вы решили обратиться к этому формату?
– Главное не в том, что это первый фильм такого плана в Австралии. Главное – что это первый в мире фильм, снятый в уникальном направлении моего театра – «Театр Живой Поэзии». То есть, во-первых, это экранизация пьесы – полноценного драматического произведения, поставленная ее автором; во-вторых, это не только драматический, но и поэтический фильм, и режиссер является также автором всех стихотворений; в-третьих, он же является и исполнителем главной роли фильма.
Почему я решил после постановки спектакля по этой пьесе поставить художественный фильм? Потому что важнейшим для меня является не сиюминутный успех и бренная слава, а чтобы мои произведения остались в вечности. Я пишу стихи, прозу или драму, делаю скульптуры с надеждой на то, что мои творения будут жить в веках. Кино – один из тех видов искусства, произведения которого можно оставить потомкам.
Театр – самый живой вид искусства, но, к сожалению, не посмотревшие спектакль вживую, даже если хорошо снята постановка, будут иметь только опосредованное впечатление.
– Фильм заявлен как философско-психологическая трагедия с элементами детектива и триллера. Как родилась эта сложная жанровая структура?
– Все мои театральные постановки имеют сложную жанровую структуру уже ввиду специфики Театра Живой Поэзии. У меня нет линейных сюжетов, и как это у меня рождается одному Богу известно.
«Две жизни ангела-черта» затрагивает важнейшую тему искусства – борьба добра и зла, причем в данном случае не только в мире, но и внутри человека, ибо в каждом из нас живет черт и ангел. Видимо, эта внутренняя борьба моей собственной души и явилась первопричиной создания пьесы.
В то же время – это фильм-предупреждение: о силе пропаганды и манипуляции; о морали, коррупции и власти; о том, как легко человек теряет грань между добром и злом.
Фильм основан на фактах применения карательной психиатрии к инакомыслящим, которых заключают в сумасшедшие дома, где они становятся душевнобольными.
– 5 сентября состоится премьера спектакля «Манекены», который обещает быть крайне злободневным. Находите ли вы в своей работе причины превращения людей в манекены? Или, возможно, способ вновь очеловечиться?
– Вы точно уловили концепцию. Именно об этом спектакль «Манекены». И да, к сожалению, сейчас эта тема актуальна как никогда.
В этом спектакле я фактически играю самого себя, и многие его сцены так или иначе действительно происходили в моей жизни. Театральная труппа готовит премьеру трагедии. Режиссёр недоволен репетициями – ему не хватает подлинных чувств. Но актёры не готовы по-настоящему страдать, как их герои.
На возражение артистов: «Так ведь и в жизни у людей нет чувств, а искусство должно отражать жизнь», мой герой отвечает: «Это верно. Но дело в том, что и жизнь отражает искусство... Оттого и жизнь такая, что такое искусство делает ее нормой... Человечество тупеет, и чувства у людей притупляются... Люди теряют свои души и проходят мимо человеческих бед. Самое большое зло – это равнодушие! И не какая-то природная катастрофа погубит этот мир – а равнодушие... Благодаря равнодушию ведутся захватнические войны и истребляются целые народы! Потому что пока самих не коснется, всем наплевать, что происходит вокруг!»
Спасение человечества мой герой находит в высоком искусстве: «Главное – дарить людям то, в чем они так нуждаются – полет души! Иначе они будут ходить по этому миру с деланными улыбками и искусственными сердцами... Мы должны нашим искусством напомнить людям, что у них есть души. Ну вы же не хотите жить в мире, где живут одни манекены!»
– В жизни вы также являетесь борцом за человека?
– Я живу в искусстве, и, как и мой герой в «Манекенах», не отделяю его от жизни. Я полагаю, что всем своим творчеством я борюсь против равнодушия, бездуховности и за человечность.
Понимаете, продолжая мысль моего героя – то, что сейчас во многом происходит в театре, в кино, на телевидении, на эстраде – это и есть та самая карательная терапия, о которой я говорил выше – одурачивание человечества.
Гитлер не сразу душил миллионы людей в газовых камерах. Для начала ему нужно было оболванить немецкий народ. Сначала тупели простые люди, затем, боясь выделяться, – интеллигенция; и в конце концов – никто не возражал против истребления тех, с кем еще недавно был в дружеских отношениях. И в этом нацистам помогало так называемое искусство: уродливые карикатуры на евреев, массовая пошлая буффонада, примитивные вульгарные песенки, варьете и кабаре, рассчитанные на животный инстинкт.
И теперь извращение классики, пошлость и грубость, примитивизм и лжепатриотизм на сцене и на экране не устремит человечество в светлое будущее. Как раз таки это и превращает людей в манекены или животную массу. Я уверен в том, что только высокому искусству по силам спасти разумное человечество.
– Почему показы и фильма, и спектакля «Манекены» пройдут только один раз?
– Знаете, у моего героя в спектакле «Манекены» есть такие строки:
Я познал всех эмоций грани
И в бесчувственной жизни погряз,
Как актер, что играет в драме
То ли в сотый, то ль в тысячный раз.
С одной стороны, мне хочется, чтоб мои спектакли посмотрело как можно больше зрителей и неоднократно, глубже проникая в их суть. С другой – я понимаю, что, в моем случае, поскольку каждый мой спектакль – исповедь, чем больше ты играешь одну и ту же роль, тем менее искренним становишься.
Дело еще и в том, что мои постановки ввиду беспрецедентной эмоциональной нагрузки, требуют долгого перерыва, чтобы мне прийти в себя: потому что я не играю на сцене – я живу, причем живу на разрыв аорты... Возможно, поскольку я раскрываю перед зрителем свою собственную душу, по энергетическим затратам даже Гамлет в исполнении Высоцкого (эту сцену со мной в роли Высоцкого вы видели в «Полете волков») – не сравнится с тем, что я делаю на сцене.
Хотя, может случиться, что после премьеры «Манекенов», воспаленные чувства мои поутихнут, и я начну играть с легким профессиональным холодком, – тогда задумаюсь о международных гастролях, поскольку, повторяю, тема, затронутая в этом спектакле, ищет своего решения во всем мире, и я свято верю в то, что его предлагаю.
Но, фильм «Две жизни-ангела черта», надеюсь, пройдет в кинотеатрах не только в Мельбурне.
– Можно ли сказать, что ваши работы – части одного большого высказывания? Или это не так?
– Я думаю, что это верная формулировка, и в нашей беседе я уже об этом говорил. Я изначально ставил целью театра «Эмпирей» духовное обогащение личности и возвышение души человека – и к достижению ее неизменно стремлюсь в каждой своей работе.
– Вы уже почти двадцать лет работаете в Австралии. Как изменился русский театр за рубежом за это время?
– Я бы назвал наш театр – русскоязычным. Все мы – граждане Австралии и выходцы из разных республик Советского Союза, и объединяет нас русский язык и страстное желание создавать высокое искусство. В этом плане наш театр не изменился.
Но интерес к русской культуре ежегодно снижается по известным причинам, которые популярности нам не прибавляют. Многих бывших наших соотечественников настораживает именно то, что, как вы сказали, театр – русский. И я бы с пониманием к этому относился, если бы эти же самые люди перестали есть русскую еду, пить русскую водку, ходить в русские рестораны, и валом посещать концерты русского стендапа, низкого качества антрепризы приезжих русских артистов или фарсовые комедии местной русской самодеятельности.
Но слава богу, все артисты нашего театра, как и наши постоянные зрители, – духовно богатые личности, тонко чувствующие искусство, и я очень дорожу каждым из них.
– Чем сейчас живет театр «Эмпирей»? Над какими спектаклями работаете?
– Живет наш театр исключительно духовной пищей.
Наш репертуар – это либо полностью мои пьесы со стихами, либо мое соавторство с классиками. Таким образом я уже имел честь стать соавтором Чехова, Лермонтова и Высоцкого, причем я не то, что называется, «осовремениваю» классику, напротив: я не изменяю ни одного слова, ни одного смысла великих писателей и поэтов, – но соединяю это своей прозой и поэзией так, что, на мой взгляд, углубляю и дополняю их образы и идеи.
Как говорил известный герой «Берегись автомобиля»: «А не взяться ли нам за нашего, так сказать, Вильяма Шекспира». Так вот на очереди наша совместная работа с Шекспиром. И этот спектакль будет совершенно оригинальной конструкции: в одной постановке параллельно будут идти три трагедии великого драматурга, где главные герои в моем исполнении время от времени будут перевоплощаться в меня самого, в актера, декламируя мои стихотворения.
Есть также несколько моих собственных пьес, ожидающих своей очереди сценического проявления, одна из них – «Жизнь после смерти» – мое оригинальное прочтение Евангелия, а именно трех дней после казни Иисуса. Я проживал восемь лет в Иерусалиме и изучал и впитывал этот материал на Святой земле. А мой жизненный опыт создания нового театрального направления помог мне мысленно пережить историю человека – основоположника новой религии.
– Предыдущая Ваша премьера – спектакль «Полет волков» – посвящена Владимиру Высоцкому, которого вы называете своим вдохновителем. Что в его личности и творчестве продолжает быть для вас важным сегодня?
– Да, я считаю Владимира Семеновича одним из своих наставников в жизни и творчестве. Он является для меня примером беззаветного служения искусству и самоотдачи. Он дарил свое сердце без остатка.
– Основой спектакля стали не только произведения Высоцкого, но и ваш рассказ, ваши стихи, а также работы, в которых играл актер. В этом разговоре с великим бардом, открыли ли вы что-то новое?
– В этой работе я открываю главное – цель высокого искусства и саму суть творчества гениев, которые посвящают свою жизнь этой цели.
Песня Высоцкого «Охота на волков», где волк «выходит за флажки», служит в этой постановке отправной точкой. Главный герой моего рассказа «Полет волков» – вожак волчьей стаи – задается целью возвысить своих сородичей: «Но для чего-то же мы зовемся стаей, как птицы! Зачем-то мы мечтательно воем, устремив взор в небеса в лунные ночи! Теперь, когда мне стало отчетливо ясно наше небесное предназначение, я должен поведать о нем стае, я должен воззвать ее воспарить над землей...» И в конце этого рассказа, призывая волков в полет: «Мы – стая, мы созданы для полета!» – он сам бросается в пропасть с вершины горы...
Этот образ отражает дух самопожертвования во имя великой цели. Высоцкий добрался до своей вершины и взлетел с нее, чтобы продолжать жизнь после смерти, и голос его будет передаваться из поколения в поколение, призывая людей возвыситься... Это мое стихотворение звучит в финале спектакля:
ПОЛЕТ ВОЛКОВ
Голос мой как рокот камнепада
В гневе божьем рушащихся гор.
«Стая мы – а не овечье стадо!» –
Сотрясаю рыком я простор.
Мне на горном пике высоченном
Над обрывом грезится взлететь.
А с низин доносится: «Зачем нам
Падать, если можно просто тлеть».
Нам ли блеять, гордое собратство,
Под пастушью дудку волочась.
Не затем взываю я взобраться
В роковой для нашей стаи час,
Чтоб в ответ услышать: «Не хотим мы
Курам насмех без крыла парить».
«Вас ведут на бойню, как скотину,
Где же ваша сила, ваша прыть!»
Моему рычанью вторит эхо –
Значит глас не заглушить мой впредь.
Я взывал в полет не ради смеха,
А чтоб как волкам нам умереть.
– Не могу не отметить видеоряд, монтаж и музыкальное оформление записи спектакля. Кто помогал вам в ее создании?
– Это не оформление записи спектакля – это составляющие самого спектакля. Ровно то, что вы увидели и услышали в записи, публика увидела и услышала в зрительном зале, только вживую.
Всё это я монтирую сам, причем в процессе написания сценария, а иногда и пьесы. В моем воображении уже звучит та музыка и я вижу то видео, на фоне которых, по моему замыслу, должна пройти та или иная сцена спектакля. Затем я нахожу то, что я услышал и увидел мысленно, и собираю – эта работа занимает долгие месяцы. Чаще всего я использую классическую музыку и документальные кадры; бывает, что отдельные видеокадры прошу отснять своего оператора.
Понимаете, мои спектакли – это не просто видение режиссера произведения автора. Зритель в моем театре получает авторский посыл из первых уст. Поэтому и эту творческо-техническую часть работы над спектаклем я не доверяю никому.
К тому же, всё это собирается с точностью до доли секунды, и кроме меня никто не может рассчитать какой продолжительности будет сцена, монолог или стихотворение, включая паузы.
Фактически я делаю ту работу, которую в кино делают музыкальный редактор и режиссер монтажа после съемки фильма. Но моя задача обратная и намного сложней: мне надо наложить всю постановку (действие, игру актеров, декламацию) на уже собранный мной музыкальный и видео фон.
– Кажется, вам сейчас в целом стал близок язык кино. 2 августа вы выпускаете «Две жизни ангела-черта» – первый полнометражный игровой фильм на русском языке, снятый в Австралии. Почему вы решили обратиться к этому формату?
– Главное не в том, что это первый фильм такого плана в Австралии. Главное – что это первый в мире фильм, снятый в уникальном направлении моего театра – «Театр Живой Поэзии». То есть, во-первых, это экранизация пьесы – полноценного драматического произведения, поставленная ее автором; во-вторых, это не только драматический, но и поэтический фильм, и режиссер является также автором всех стихотворений; в-третьих, он же является и исполнителем главной роли фильма.
Почему я решил после постановки спектакля по этой пьесе поставить художественный фильм? Потому что важнейшим для меня является не сиюминутный успех и бренная слава, а чтобы мои произведения остались в вечности. Я пишу стихи, прозу или драму, делаю скульптуры с надеждой на то, что мои творения будут жить в веках. Кино – один из тех видов искусства, произведения которого можно оставить потомкам.
Театр – самый живой вид искусства, но, к сожалению, не посмотревшие спектакль вживую, даже если хорошо снята постановка, будут иметь только опосредованное впечатление.
– Фильм заявлен как философско-психологическая трагедия с элементами детектива и триллера. Как родилась эта сложная жанровая структура?
– Все мои театральные постановки имеют сложную жанровую структуру уже ввиду специфики Театра Живой Поэзии. У меня нет линейных сюжетов, и как это у меня рождается одному Богу известно.
«Две жизни ангела-черта» затрагивает важнейшую тему искусства – борьба добра и зла, причем в данном случае не только в мире, но и внутри человека, ибо в каждом из нас живет черт и ангел. Видимо, эта внутренняя борьба моей собственной души и явилась первопричиной создания пьесы.
В то же время – это фильм-предупреждение: о силе пропаганды и манипуляции; о морали, коррупции и власти; о том, как легко человек теряет грань между добром и злом.
Фильм основан на фактах применения карательной психиатрии к инакомыслящим, которых заключают в сумасшедшие дома, где они становятся душевнобольными.
– 5 сентября состоится премьера спектакля «Манекены», который обещает быть крайне злободневным. Находите ли вы в своей работе причины превращения людей в манекены? Или, возможно, способ вновь очеловечиться?
– Вы точно уловили концепцию. Именно об этом спектакль «Манекены». И да, к сожалению, сейчас эта тема актуальна как никогда.
В этом спектакле я фактически играю самого себя, и многие его сцены так или иначе действительно происходили в моей жизни. Театральная труппа готовит премьеру трагедии. Режиссёр недоволен репетициями – ему не хватает подлинных чувств. Но актёры не готовы по-настоящему страдать, как их герои.
На возражение артистов: «Так ведь и в жизни у людей нет чувств, а искусство должно отражать жизнь», мой герой отвечает: «Это верно. Но дело в том, что и жизнь отражает искусство... Оттого и жизнь такая, что такое искусство делает ее нормой... Человечество тупеет, и чувства у людей притупляются... Люди теряют свои души и проходят мимо человеческих бед. Самое большое зло – это равнодушие! И не какая-то природная катастрофа погубит этот мир – а равнодушие... Благодаря равнодушию ведутся захватнические войны и истребляются целые народы! Потому что пока самих не коснется, всем наплевать, что происходит вокруг!»
Спасение человечества мой герой находит в высоком искусстве: «Главное – дарить людям то, в чем они так нуждаются – полет души! Иначе они будут ходить по этому миру с деланными улыбками и искусственными сердцами... Мы должны нашим искусством напомнить людям, что у них есть души. Ну вы же не хотите жить в мире, где живут одни манекены!»
– В жизни вы также являетесь борцом за человека?
– Я живу в искусстве, и, как и мой герой в «Манекенах», не отделяю его от жизни. Я полагаю, что всем своим творчеством я борюсь против равнодушия, бездуховности и за человечность.
Понимаете, продолжая мысль моего героя – то, что сейчас во многом происходит в театре, в кино, на телевидении, на эстраде – это и есть та самая карательная терапия, о которой я говорил выше – одурачивание человечества.
Гитлер не сразу душил миллионы людей в газовых камерах. Для начала ему нужно было оболванить немецкий народ. Сначала тупели простые люди, затем, боясь выделяться, – интеллигенция; и в конце концов – никто не возражал против истребления тех, с кем еще недавно был в дружеских отношениях. И в этом нацистам помогало так называемое искусство: уродливые карикатуры на евреев, массовая пошлая буффонада, примитивные вульгарные песенки, варьете и кабаре, рассчитанные на животный инстинкт.
И теперь извращение классики, пошлость и грубость, примитивизм и лжепатриотизм на сцене и на экране не устремит человечество в светлое будущее. Как раз таки это и превращает людей в манекены или животную массу. Я уверен в том, что только высокому искусству по силам спасти разумное человечество.
– Почему показы и фильма, и спектакля «Манекены» пройдут только один раз?
– Знаете, у моего героя в спектакле «Манекены» есть такие строки:
Я познал всех эмоций грани
И в бесчувственной жизни погряз,
Как актер, что играет в драме
То ли в сотый, то ль в тысячный раз.
С одной стороны, мне хочется, чтоб мои спектакли посмотрело как можно больше зрителей и неоднократно, глубже проникая в их суть. С другой – я понимаю, что, в моем случае, поскольку каждый мой спектакль – исповедь, чем больше ты играешь одну и ту же роль, тем менее искренним становишься.
Дело еще и в том, что мои постановки ввиду беспрецедентной эмоциональной нагрузки, требуют долгого перерыва, чтобы мне прийти в себя: потому что я не играю на сцене – я живу, причем живу на разрыв аорты... Возможно, поскольку я раскрываю перед зрителем свою собственную душу, по энергетическим затратам даже Гамлет в исполнении Высоцкого (эту сцену со мной в роли Высоцкого вы видели в «Полете волков») – не сравнится с тем, что я делаю на сцене.
Хотя, может случиться, что после премьеры «Манекенов», воспаленные чувства мои поутихнут, и я начну играть с легким профессиональным холодком, – тогда задумаюсь о международных гастролях, поскольку, повторяю, тема, затронутая в этом спектакле, ищет своего решения во всем мире, и я свято верю в то, что его предлагаю.
Но, фильм «Две жизни-ангела черта», надеюсь, пройдет в кинотеатрах не только в Мельбурне.
– Можно ли сказать, что ваши работы – части одного большого высказывания? Или это не так?
– Я думаю, что это верная формулировка, и в нашей беседе я уже об этом говорил. Я изначально ставил целью театра «Эмпирей» духовное обогащение личности и возвышение души человека – и к достижению ее неизменно стремлюсь в каждой своей работе.
– Вы уже почти двадцать лет работаете в Австралии. Как изменился русский театр за рубежом за это время?
– Я бы назвал наш театр – русскоязычным. Все мы – граждане Австралии и выходцы из разных республик Советского Союза, и объединяет нас русский язык и страстное желание создавать высокое искусство. В этом плане наш театр не изменился.
Но интерес к русской культуре ежегодно снижается по известным причинам, которые популярности нам не прибавляют. Многих бывших наших соотечественников настораживает именно то, что, как вы сказали, театр – русский. И я бы с пониманием к этому относился, если бы эти же самые люди перестали есть русскую еду, пить русскую водку, ходить в русские рестораны, и валом посещать концерты русского стендапа, низкого качества антрепризы приезжих русских артистов или фарсовые комедии местной русской самодеятельности.
Но слава богу, все артисты нашего театра, как и наши постоянные зрители, – духовно богатые личности, тонко чувствующие искусство, и я очень дорожу каждым из них.
– Чем сейчас живет театр «Эмпирей»? Над какими спектаклями работаете?
– Живет наш театр исключительно духовной пищей.
Наш репертуар – это либо полностью мои пьесы со стихами, либо мое соавторство с классиками. Таким образом я уже имел честь стать соавтором Чехова, Лермонтова и Высоцкого, причем я не то, что называется, «осовремениваю» классику, напротив: я не изменяю ни одного слова, ни одного смысла великих писателей и поэтов, – но соединяю это своей прозой и поэзией так, что, на мой взгляд, углубляю и дополняю их образы и идеи.
Как говорил известный герой «Берегись автомобиля»: «А не взяться ли нам за нашего, так сказать, Вильяма Шекспира». Так вот на очереди наша совместная работа с Шекспиром. И этот спектакль будет совершенно оригинальной конструкции: в одной постановке параллельно будут идти три трагедии великого драматурга, где главные герои в моем исполнении время от времени будут перевоплощаться в меня самого, в актера, декламируя мои стихотворения.
Есть также несколько моих собственных пьес, ожидающих своей очереди сценического проявления, одна из них – «Жизнь после смерти» – мое оригинальное прочтение Евангелия, а именно трех дней после казни Иисуса. Я проживал восемь лет в Иерусалиме и изучал и впитывал этот материал на Святой земле. А мой жизненный опыт создания нового театрального направления помог мне мысленно пережить историю человека – основоположника новой религии.
