Дмитрий Чеботарёв – один из самых востребованных актёров страны: в его фильмографии более 70 киноработ. Из-за плотного съемочного графика в 2024 году Дмитрий покинул труппу «Электротеатра Станиславский», но не расстался со сценой. И в этом сезоне актер появился в премьере театрального агентства «Арт-Партнер» – в постановке Данилы Чащина «Каренина» актер сыграл роль Вронского. «Театралу» Дмитрий рассказал, как нашел свое воплощение этого образа, что дает зрительская любовь и чему его научил Борис Юхананов.
– Дмитрий, у вас состоялась большая премьера в этом сезоне – «Каренина» Даниила Чащина. Спектакль отличается от оригинала, и от этого персонажи тоже кажутся несколько иными. Как искали образ Вронского, как он рождался?
– Мне очень хотелось бы надеяться, что при всем сжатом формате нашей интерпретации суть взаимоотношений между персонажами все равно сохранилась. Вронский остался Вронским, Анна – Анной, Каренин – Карениным. Единственный новый персонаж – Лидия, собирательный образ, сотканный из нескольких линий романа, она выступает в роли проводницы. Все остальное, мне хочется верить, не вводит зрителя в заблуждение. Само решение, вынесенное в заглавие, – лихорадочный сон Анны. Это, с одной стороны, развязывает руки: во сне события сжимаются до своей квинтэссенции. С другой – нужно было сохранить живость персонажей, чтобы это все равно были живые люди, а не просто схемы.
Что касается Вронского, прежде я думал, что он самый неинтересный персонаж в романе. Самым интересным мне казался Каренин: его драма очень ясна, его поступки понятны. А вот почему Вронский ведет себя именно так, для меня оставалось загадкой, пока мы не начали работать. В какой-то момент я понял: мой Вронский – человек, который быстро охладевает к успеху. Ему никогда не будет достаточно. Поэтому в его жизни есть и скачки, и стремление к поиску адреналина, к чему-то новому. В нашем спектакле он, казалось бы, едет к Китти, значит, в его судьбе все решено. Но на пути он понимает, что не хочет, чтобы все было решено. Встречает Анну, добивается ее. И как только она говорит: «Я твоя», он тут же отступает: «Может, мы ошиблись. Может, если бы удержали себя в руках, ничего этого бы не было».
Я для себя определил эти отношения через Бунина. В «Солнечном ударе» Бунин определяет свой взгляд на любовь: это что-то недолговечное, очень яркое и болезненное, что поглощает целиком, но обязательно пройдет. Когда я пришел к этому пониманию, Вронский стал мне ближе. Я могу ошибаться, но эта трактовка мне импонирует, и мне в ней комфортно.
– Вронский убежден, что поступает правильно – он не злодей и не герой. Как выдерживаете это противоречие два часа на сцене, не оправдывая и не осуждая?
– Он искренен, вот и весь ответ. Он искренне любил Китти и искренне любил Анну. Не держит фигу в кармане. Просто его ощущение жизни, его восприятие человеческих чувств таково, что он не может иначе. Именно поэтому у меня и возник образ солнечного удара, как метафоры его природы. Даже выстрел в себя его как-то амортизирует, не останавливает. Он такой. И это не вина – это устройство.
– С Данилом Чащиным вы работали не один раз. И каждый герой в его проектах новый, не похожий. Например, в «Улице Шекспира» – совсем другой герой, берущий ответственность на себя.
– Любая история не похожа на другую, если она написана по-своему. Поменяй одно слово в сцене, и все уже будет звучать иначе. Мы с Даней сделали два кинопроекта и два театральных и не собираемся останавливаться. Мне кажется, мы нашли плодотворный творческий тандем: говорим на одном языке, хотя поначалу это было совсем не так. Даня более чувственный в разборе, более эмоциональный, я же более прагматичный и структурированный. На первой работе мы несколько раз упирались лбами: я говорю о сути, а он – о чувствах. Потом наступил момент, когда мы, говоря разными словами, начали приходить к одной точке. Он ставит задачу – я иду своим путем, но прихожу туда, куда нужно. Расходимся в формулировках, сходимся в смысле. Это самое главное.
В «Карениной» мы специально сделали отсылку к «Последнему лету», которое ставили вместе в Театре наций. В том спектакле мой персонаж, когда заходит в тупик, говорит: «Я выкурю одну папиросу и вернусь». Мы перенесли этот жест и сюда: Вронский в похожий момент произносит те же слова. Но с совершенно разным багажом: один курит, потому что разучился чувствовать и не знает, как действовать, другой – потому что его разрывает и нужно разобраться, что делать с этими эмоциями. Такой небольшой привет от одной работы к другой.
– В чем проявляется тот общий язык вашего общения с режиссером? Вы работали с Константином Богомоловым, с Борисом Юханановым и с Натальей Менендес. У всех очень разный режиссерский язык. Помогает ли вам определенный «актерский переводчик»?
– С Даней Чащиным у нас схожее чувство юмора! Для меня очень важно в рабочем процессе, когда можно вместе посмеяться. А вообще я считаю, что режиссер – главный. Он придумал, нашел материал, собрал команду, выстроил репетиционный процесс. Ты можешь быть ему полезным, можешь через его смыслы выразиться, можешь стать звездой его спектакля! Но все смыслы закладывает режиссер, и он за них отвечает. Поэтому меня не смущает, когда режиссер говорит, что делать. Я сначала делаю, потом спрашиваю зачем. Один режиссер мне сказал: «Дим, я с тобой обожаю работать, потому что ты сначала делаешь, а потом спрашиваешь». Когда я выступаю как постановщик или как со-создатель, тогда я могу задать вопрос, но как актер должен помочь режиссеру. И через эту помощь я уже ищу, как мне самовыразиться и стать полноправным участником спектакля, обрести интересность, обрести смыслы, увидеть их через его задумку. Но первостепенен, конечно, режиссер.
– Вы работали с Ромео Кастеллуччи – одним из самых требовательных режиссеров. Что он изменил в вашем представлении о профессии?
– После Ромео я не боюсь ничего в театре. Нет ничего, что могло бы меня удивить, напугать, завести в тупик. Кастеллуччи при постановке не надеется, что его спектакль будет жить долго, поэтому вкладывает максимум смыслов, делает эмоциональный и визуальный удар, играет несколько раз и все. Когда он узнал, что мы играем его постановку семь лет, искренне изумился. И очень благодарил Бориса Юрьевича Юхананова.
Работа с ним – отдельная история. Сжатые сроки работы, пять дней постановки, выдуманный язык «Дженералиссимо», который Ромео придумал вместе с сестрой еще в 1985 году. И при этом абсолютная точность требований.
Он мне, кстати, до сих пор должен бутылку лимончелло! Однажды Ромео сказал, что в одной сцене хотел бы, чтобы я заплакал. Я спросил: «Каким глазом?» Он не понял. Я объяснил: «Вот стою так. Хотите из правого или из левого?» Он говорит: «Из левого… но это же невозможно». Я говорю: «Возможно, спорим на бутылку лимончелло!». Проходим сцену, доходим до нужного момента – у меня течет слеза из левого глаза. Когда Кастеллуччи столкнулся с русской драматической школой, он говорил, что мы совсем другие. С нами можно делать вещи, которые он с другими артистами никогда не делал. Это другая интенсивность, другая степень погружения.
– А как повлиял на ваш творческий путь Борис Юхананов?
– В первую очередь он повлиял на меня в человеческом плане. Это, наверное, самое важное. Когда Борис Юрьевич только пришел в театр, мы уже слышали много обещаний, но видели только закрытую сцену, распиленный пол, долгий ремонт. Думали: ну, пришел какой-то человек, что-то обещает, а мы уже год не играем спектакли. А потом все, о чем он говорил, стало реальностью.
Я понял, что Юхананов – это человек, который по-настоящему живет своей театральной утопии. Он живет в сказке. Он сказочный. Он создает этот мир! Искренне. И он взял нас с собой в это путешествие, в Небесный Иерусалим. Он говорил, что актер – это ангел. Он не должен думать ни о чем, кроме того, как играть. Не должен думать, где поесть, будет ли готов костюм, вынесут ли реквизит. Он должен думать о том, что он проводник божественный. Он проводник того эмоционального магического луча, который он получает от Всевышнего и от Вселенной, и он должен его транслировать зрителям. И это отношение к актерам очень мне много дало. Расслабило, открыло пространство для творчества.
Я выпускал с ним «Синюю птицу» и «Пиноккио». И мне посчастливилось хотя бы на 20-30% понимать, о чем он говорит. Не знаю, ввиду того ли, что я достаточно много читаю, что я любознательный человек, у меня хорошая память, поэтому какие-то слои смысла, одни из тех, которые я мог считать, я считывал. Так у нас с ним сформировался диалог. Иногда я заходил к нему в кабинет в десять вечера поговорить, а расходились мы в семь утра. Разговаривали о театре, смыслах, идеях, о спектаклях, которые мы можем или не можем поставить. И вот это человеческое отношение и открытость на меня очень сильно повлияли. Потрясающий человек. Всегда отвечал за свои слова. Большой русский художник. Очень жаль, что ушел так рано: у него были колоссальные планы, и каждая идея была масштабнее предыдущей. Он еще много мог рассказать.
– Скучаете по Электротеатру? Достаточно ли вам сейчас театральной занятости в других проектах?
– Я скучаю по людям, по Борису Юрьевичу, по эмоциям: четырнадцать лет все-таки, три художественных руководителя, несколько десятков ролей. Есть по чему скучать. Но ушел я потому, что становилось некрасиво с моей стороны: много съемок, театром не манкировал, и приходилось постоянно кого-то обижать – то театр, то съемочную группу. Это постоянное «тяни-толкай» привело меня к мысли не побояться и выйти в свободное плавание. Это было страшно, если честно. Но разговор с Борисом Юрьевичем был абсолютно спокойным, без скандалов и обид. Я объяснил, что хочу пойти таким путем. У меня нет ресурса постоянно числиться в штате. И по ощущениям, предложений от театров после ухода стало вдвое больше. Люди поняли, что я свободен и могу просто приходить и играть. Сейчас у меня есть несколько театральных предложений, и я сам выбираю, что откликается. Если бы оставался в репертуарном театре, меня бы просто распределяли на спектакли, и все. А теперь могу сказать: это не хочу, это уже играл, а вот это – интересно. Я шел 14 лет к тому, чтобы в этом себе признаться и это себе позволить.
– В вашем 2025-м – девять вышедших проектов, ожидаются премьеры еще шести. Как вы выбираете подходящие проекты. И, что немаловажно, как все успеваете?
– Я очень ревностно отношусь к выбору материала и делаю это по разным критериям. Где-то хочу протестировать себя, где-то познакомиться с режиссером, где-то вижу потенциал в недоработанном сценарии и понимаю, что вместе мы его дотащим. Где-то чувствую: вот эту грань своей природы я еще не изучал, интересно по этому пути пройти. Главный критерий выбора всегда – история в основе картины, которая не рассыпается от двух логических вопросов. Хорошую историю можно испортить, плохую улучшить невозможно. Поэтому у меня нет любимой роли: я отвечаю за каждую и про каждую могу сказать, зачем она мне была нужна. Что касается графика, то было всякое. Однажды за двое суток у меня прошло четыре смены по двенадцать часов с получасовыми переездами между площадками. Сорок восемь рабочих часов. И слава Богу, что мне хватило сил, эмоций, энергии и здоровья на то, чтобы это сделать, но я понял, что так больше не надо, так пахать я больше не хочу. Сейчас стараюсь не брать много проектов параллельно.
Есть еще важная деталь: я долго, шесть лет, сидел без киноработы. Долго сидел в ожидании, в расстройствах, шкрябая по эмоциональному дну. Долго не пригождался. С 2016 года начал пригождаться, стал кому-то нужным, потом необходимым. Конечно же, я за это держусь и стараюсь честно делать свою работу, не только по отношению к себе, к коллегам, к материалам, но и к зрителям. Потому что зритель – это главное, что есть у нас. Если ты уважительно к зрителю относишься, то и он отвечает тебе.
Поэтому у меня сейчас такой период в жизни: есть работа, ее много, и нужно стремиться делать ее честно и с уважением. И тогда, возможно, это все и будет продолжаться. Потому что пришло нелегко и хочется, чтобы не ушло легко. Нужно всегда держать ухо востро. Нужно не терять чувство реальности, вкус, чувство меры, чувство прекрасного. Быть сильным, здоровым, уместным, честным. И все сохранить и приумножить.
– Тихон Жизневский, получая «Звезду Театрала» за ваш совместный проект «Майор Гром: Игра», говорил, как увлеченность фандома показывает, что все усилия не зря. Вы так же ощущаете эту зрительскую любовь?
– Абсолютно согласен с Тихоном. Когда к тебе на автограф-сессию приходят шестнадцать тысяч человек, ты очень хорошо понимаешь, что все не зря. Но одновременно понимаешь, что теперь ты этим людям должен. Они повернулись к тебе лицом – и так же легко пойдут за тобой. Ты для многих из них и ролевая модель, и носитель смыслов, и человек, за которым они наблюдают, у которого могут чему-то научиться или что-то перенять. Очень многие ребята благодарят за мотивацию. Однажды ко мне после спектакля подошел человек и сказал, что я своим творчеством вытаскивал его из депрессии и даже спасал жизнь. Это очень дорогого стоит. Ты понимаешь, что на тебе огромная ответственность. Поэтому я очень внимателен к своему зрителю. Я никогда не откажу никому ни в общении, ни в фото. У меня очень хорошая публика. Ну и, конечно, все не зря. Как говорится, если на этом свете один человек тебя услышал, то значит, Господу Богу достаточно. А тут, когда тебя слышит не один человек, а тысячи, значит, ты действительно зачем-то нужен и верным делом занимаешься.
– Есть ли роль мечты?
– Барон Мюнхгаузен. Гришка Отрепьев. Это еще из детства, из раннего ощущения этих персонажей. Но стремиться – значит делать шаги. А шагов к этим ролям я специально не предпринимал, кроме честной работы. Мне важнее другое: чтобы почти каждый день я читал новые истории и находил в них живых людей. Сделать персонажа настоящим – вот моя задача. У меня есть потребность в подготовительном периоде, в изменении внешности, в создании разных людей. Я пытаюсь это сложить, поженить. И внешне, и внутренне. Может быть, это данность нашей Щукинской школы. Сейчас я хочу, чтобы каждый мой персонаж на экране выходил живым человеком, которого можно ощущать, которого можно понять. Можно его любить, можно ненавидеть, но главное, чтобы он эмоции вызывал. Поэтому к каким-то определенным ролям я сейчас не стремлюсь. Просто люблю свою работу. Это самое главное.
– Кажется, что особенно часто в вашей фильмографии появляются фэнтези-истории: «Майор Гром», «Вампиры средней полосы», «Волшебник Изумрудного города». Как вы думаете, откуда идет эта тенденция в кинематографе? Зритель тянется к сказке?
– Мы все родом из детства. А сказки родом из человеческого детства, из детства человечества. Туда же помещаю мифы, легенды. И если говорить не просто о сказках, а об эпосе, об эпических произведениях, это просто стремление человека, который живет в парадигме политеистической религии, объяснить себе то, что происходит в мире. Но ввиду того, что не было достаточного образования, не было письменности, не было умения читать, оставалось умение «сказить». Люди, сидя у костра, сказками, легендами объясняли очень сложные вещи о мире, его устройстве, но так, чтобы это понимал даже ребенок. Сказки нужны всегда, потому что ты можешь на простом, понятном, порой даже примитивном языке объяснить очень важное. Борис Юрьевич Юхананов, делая «Пиноккио» или «Синюю птицу», представил очень серьезный разговор об очень серьезных субстанциях и очень серьезных материях. Этому явлению много-много-много лет, и стремление к сказочности не вчера появилось. Тот же Толкин, тот же Метерлинк, тот же «Гарри Поттер». Это все просто форма для более понятного донесения смысла. Поэтому всегда человечество обращалось к сказке, возвращалось к тому, чтобы все сложное человеку объяснить очень прямым, понятным языком.
– Недавно вы дебютировали в дубляже в «Сокровищах гномов» и аниме «Стометровка», часто записываете аудиокниги. Для вас это отдельная профессия или продолжение актерской?
– Дубляж был экспериментом. Я очень волновался, потому что для меня это территория абсолютно незнакомая. В работе над «Стометровкой» получил и положительные, и отрицательные отзывы: это аниме, у него есть преданные поклонники, которые знают, как звучит персонаж в оригинале, учитывают, попал, не попал, нашел образ, не нашел. Я понимаю свои речевые особенности, и я все-таки не актер озвучания. Но опыт классный и сложный, и если еще позовут, соглашусь с удовольствием.
Аудиокниги для меня стали если не испытанием, то очень классным тренингом. Все началось с того, что я записывал «Мы» Замятина. Я при - шел и решил это сыграть. Понял, что зритель не видит картинку, значит, мне нужно создать ее аудиовизуально в сознании слушателя. Для каждого персонажа придумывал свою манеру говорить. Потом оказалось, что так делать необязательно: достаточно просто рассказывать историю, читать книгу. Но я хотел превратить это в театр с закрытыми глазами. Кино без изображения. И понял, что вот это мне нравится: когда у тебя забирают визуальное воплощение и оставляют только голос, эмоцию и логику повествования.
Самым большим испытанием стали «Цветы для Элджернона». Произведение написано от лица человека с ментальными особенностями, который соглашается на операцию, достигает интеллектуального расцвета, становится умнее нобелевских лауреатов и профессоров, а потом снова регрессирует. Мне нужно было провести слушателя через всю эту трансформацию только через речь. Некоторые не понимали, почему текст записан с ошибками – но так и написана книга. Это было настоящее актерское испытание.
– Какие проекты выйдут в ближайшее время?
– Если честно, я уже немного за - путался, что выйдет в этом году, что в следующем. Сейчас снимаем «Учителя фехтования» – это история женской сборной России по фехтованию, которую в 2025 году допустили до чемпионата мира без национального флага. Они выступили и победили. Реальная история, но имена и судьбы изменены, все же это художественный фильм. Параллельно начали снимать «Чайку», картину о полете Валентины Терешковой в космос.
Из того, что сейчас ждет выхода: «Вегетация», «Полураспад» – сериал про испытания атомной бомбы в Тоцком, «Небесная тропа» – фильм про восходителей, который мы снимали на Эльбрусе на высоте 5100 метров. Между делом поставили мировой рекорд: выше нас с Алёной Митрошиной в игровом кино никто не снимался, до нас рекорд держал фильм «Эверест» с отметкой 4877 метров. Это я всех уговорил туда залезть! Рекорд зарегистрирован официально. Еще ждут выхода «Длинный протокол» – сериал о большой семье и об ЭКО, и продолжение «Сокровища гномов».
В театре сейчас идут «Последнее лето» с Чащиным в Театре наций, «Каренина» в «Арт-Партнере», «Дачники на Бали» Богомолова на Малой Бронной. Там же моноспектакль «Океан внутри», возможно, сыграю его на «Театральном буль - варе». Есть еще несколько театральных предложений, но я к ним пока очень аккуратно отношусь. Нельзя говорить людям: «идем в выпуск», а через неделю сказать, что начался кинопроект, и все бросить. Поэтому жду, когда все звезды сойдутся.
– Дмитрий, у вас состоялась большая премьера в этом сезоне – «Каренина» Даниила Чащина. Спектакль отличается от оригинала, и от этого персонажи тоже кажутся несколько иными. Как искали образ Вронского, как он рождался?
– Мне очень хотелось бы надеяться, что при всем сжатом формате нашей интерпретации суть взаимоотношений между персонажами все равно сохранилась. Вронский остался Вронским, Анна – Анной, Каренин – Карениным. Единственный новый персонаж – Лидия, собирательный образ, сотканный из нескольких линий романа, она выступает в роли проводницы. Все остальное, мне хочется верить, не вводит зрителя в заблуждение. Само решение, вынесенное в заглавие, – лихорадочный сон Анны. Это, с одной стороны, развязывает руки: во сне события сжимаются до своей квинтэссенции. С другой – нужно было сохранить живость персонажей, чтобы это все равно были живые люди, а не просто схемы.
Что касается Вронского, прежде я думал, что он самый неинтересный персонаж в романе. Самым интересным мне казался Каренин: его драма очень ясна, его поступки понятны. А вот почему Вронский ведет себя именно так, для меня оставалось загадкой, пока мы не начали работать. В какой-то момент я понял: мой Вронский – человек, который быстро охладевает к успеху. Ему никогда не будет достаточно. Поэтому в его жизни есть и скачки, и стремление к поиску адреналина, к чему-то новому. В нашем спектакле он, казалось бы, едет к Китти, значит, в его судьбе все решено. Но на пути он понимает, что не хочет, чтобы все было решено. Встречает Анну, добивается ее. И как только она говорит: «Я твоя», он тут же отступает: «Может, мы ошиблись. Может, если бы удержали себя в руках, ничего этого бы не было».
Я для себя определил эти отношения через Бунина. В «Солнечном ударе» Бунин определяет свой взгляд на любовь: это что-то недолговечное, очень яркое и болезненное, что поглощает целиком, но обязательно пройдет. Когда я пришел к этому пониманию, Вронский стал мне ближе. Я могу ошибаться, но эта трактовка мне импонирует, и мне в ней комфортно.– Вронский убежден, что поступает правильно – он не злодей и не герой. Как выдерживаете это противоречие два часа на сцене, не оправдывая и не осуждая?
– Он искренен, вот и весь ответ. Он искренне любил Китти и искренне любил Анну. Не держит фигу в кармане. Просто его ощущение жизни, его восприятие человеческих чувств таково, что он не может иначе. Именно поэтому у меня и возник образ солнечного удара, как метафоры его природы. Даже выстрел в себя его как-то амортизирует, не останавливает. Он такой. И это не вина – это устройство.
– С Данилом Чащиным вы работали не один раз. И каждый герой в его проектах новый, не похожий. Например, в «Улице Шекспира» – совсем другой герой, берущий ответственность на себя.
– Любая история не похожа на другую, если она написана по-своему. Поменяй одно слово в сцене, и все уже будет звучать иначе. Мы с Даней сделали два кинопроекта и два театральных и не собираемся останавливаться. Мне кажется, мы нашли плодотворный творческий тандем: говорим на одном языке, хотя поначалу это было совсем не так. Даня более чувственный в разборе, более эмоциональный, я же более прагматичный и структурированный. На первой работе мы несколько раз упирались лбами: я говорю о сути, а он – о чувствах. Потом наступил момент, когда мы, говоря разными словами, начали приходить к одной точке. Он ставит задачу – я иду своим путем, но прихожу туда, куда нужно. Расходимся в формулировках, сходимся в смысле. Это самое главное.
В «Карениной» мы специально сделали отсылку к «Последнему лету», которое ставили вместе в Театре наций. В том спектакле мой персонаж, когда заходит в тупик, говорит: «Я выкурю одну папиросу и вернусь». Мы перенесли этот жест и сюда: Вронский в похожий момент произносит те же слова. Но с совершенно разным багажом: один курит, потому что разучился чувствовать и не знает, как действовать, другой – потому что его разрывает и нужно разобраться, что делать с этими эмоциями. Такой небольшой привет от одной работы к другой.
– В чем проявляется тот общий язык вашего общения с режиссером? Вы работали с Константином Богомоловым, с Борисом Юханановым и с Натальей Менендес. У всех очень разный режиссерский язык. Помогает ли вам определенный «актерский переводчик»?
– С Даней Чащиным у нас схожее чувство юмора! Для меня очень важно в рабочем процессе, когда можно вместе посмеяться. А вообще я считаю, что режиссер – главный. Он придумал, нашел материал, собрал команду, выстроил репетиционный процесс. Ты можешь быть ему полезным, можешь через его смыслы выразиться, можешь стать звездой его спектакля! Но все смыслы закладывает режиссер, и он за них отвечает. Поэтому меня не смущает, когда режиссер говорит, что делать. Я сначала делаю, потом спрашиваю зачем. Один режиссер мне сказал: «Дим, я с тобой обожаю работать, потому что ты сначала делаешь, а потом спрашиваешь». Когда я выступаю как постановщик или как со-создатель, тогда я могу задать вопрос, но как актер должен помочь режиссеру. И через эту помощь я уже ищу, как мне самовыразиться и стать полноправным участником спектакля, обрести интересность, обрести смыслы, увидеть их через его задумку. Но первостепенен, конечно, режиссер.
– Вы работали с Ромео Кастеллуччи – одним из самых требовательных режиссеров. Что он изменил в вашем представлении о профессии?
– После Ромео я не боюсь ничего в театре. Нет ничего, что могло бы меня удивить, напугать, завести в тупик. Кастеллуччи при постановке не надеется, что его спектакль будет жить долго, поэтому вкладывает максимум смыслов, делает эмоциональный и визуальный удар, играет несколько раз и все. Когда он узнал, что мы играем его постановку семь лет, искренне изумился. И очень благодарил Бориса Юрьевича Юхананова.
Работа с ним – отдельная история. Сжатые сроки работы, пять дней постановки, выдуманный язык «Дженералиссимо», который Ромео придумал вместе с сестрой еще в 1985 году. И при этом абсолютная точность требований.Он мне, кстати, до сих пор должен бутылку лимончелло! Однажды Ромео сказал, что в одной сцене хотел бы, чтобы я заплакал. Я спросил: «Каким глазом?» Он не понял. Я объяснил: «Вот стою так. Хотите из правого или из левого?» Он говорит: «Из левого… но это же невозможно». Я говорю: «Возможно, спорим на бутылку лимончелло!». Проходим сцену, доходим до нужного момента – у меня течет слеза из левого глаза. Когда Кастеллуччи столкнулся с русской драматической школой, он говорил, что мы совсем другие. С нами можно делать вещи, которые он с другими артистами никогда не делал. Это другая интенсивность, другая степень погружения.
– А как повлиял на ваш творческий путь Борис Юхананов?
– В первую очередь он повлиял на меня в человеческом плане. Это, наверное, самое важное. Когда Борис Юрьевич только пришел в театр, мы уже слышали много обещаний, но видели только закрытую сцену, распиленный пол, долгий ремонт. Думали: ну, пришел какой-то человек, что-то обещает, а мы уже год не играем спектакли. А потом все, о чем он говорил, стало реальностью.
Я понял, что Юхананов – это человек, который по-настоящему живет своей театральной утопии. Он живет в сказке. Он сказочный. Он создает этот мир! Искренне. И он взял нас с собой в это путешествие, в Небесный Иерусалим. Он говорил, что актер – это ангел. Он не должен думать ни о чем, кроме того, как играть. Не должен думать, где поесть, будет ли готов костюм, вынесут ли реквизит. Он должен думать о том, что он проводник божественный. Он проводник того эмоционального магического луча, который он получает от Всевышнего и от Вселенной, и он должен его транслировать зрителям. И это отношение к актерам очень мне много дало. Расслабило, открыло пространство для творчества.
Я выпускал с ним «Синюю птицу» и «Пиноккио». И мне посчастливилось хотя бы на 20-30% понимать, о чем он говорит. Не знаю, ввиду того ли, что я достаточно много читаю, что я любознательный человек, у меня хорошая память, поэтому какие-то слои смысла, одни из тех, которые я мог считать, я считывал. Так у нас с ним сформировался диалог. Иногда я заходил к нему в кабинет в десять вечера поговорить, а расходились мы в семь утра. Разговаривали о театре, смыслах, идеях, о спектаклях, которые мы можем или не можем поставить. И вот это человеческое отношение и открытость на меня очень сильно повлияли. Потрясающий человек. Всегда отвечал за свои слова. Большой русский художник. Очень жаль, что ушел так рано: у него были колоссальные планы, и каждая идея была масштабнее предыдущей. Он еще много мог рассказать.– Скучаете по Электротеатру? Достаточно ли вам сейчас театральной занятости в других проектах?
– Я скучаю по людям, по Борису Юрьевичу, по эмоциям: четырнадцать лет все-таки, три художественных руководителя, несколько десятков ролей. Есть по чему скучать. Но ушел я потому, что становилось некрасиво с моей стороны: много съемок, театром не манкировал, и приходилось постоянно кого-то обижать – то театр, то съемочную группу. Это постоянное «тяни-толкай» привело меня к мысли не побояться и выйти в свободное плавание. Это было страшно, если честно. Но разговор с Борисом Юрьевичем был абсолютно спокойным, без скандалов и обид. Я объяснил, что хочу пойти таким путем. У меня нет ресурса постоянно числиться в штате. И по ощущениям, предложений от театров после ухода стало вдвое больше. Люди поняли, что я свободен и могу просто приходить и играть. Сейчас у меня есть несколько театральных предложений, и я сам выбираю, что откликается. Если бы оставался в репертуарном театре, меня бы просто распределяли на спектакли, и все. А теперь могу сказать: это не хочу, это уже играл, а вот это – интересно. Я шел 14 лет к тому, чтобы в этом себе признаться и это себе позволить.
– В вашем 2025-м – девять вышедших проектов, ожидаются премьеры еще шести. Как вы выбираете подходящие проекты. И, что немаловажно, как все успеваете?
– Я очень ревностно отношусь к выбору материала и делаю это по разным критериям. Где-то хочу протестировать себя, где-то познакомиться с режиссером, где-то вижу потенциал в недоработанном сценарии и понимаю, что вместе мы его дотащим. Где-то чувствую: вот эту грань своей природы я еще не изучал, интересно по этому пути пройти. Главный критерий выбора всегда – история в основе картины, которая не рассыпается от двух логических вопросов. Хорошую историю можно испортить, плохую улучшить невозможно. Поэтому у меня нет любимой роли: я отвечаю за каждую и про каждую могу сказать, зачем она мне была нужна. Что касается графика, то было всякое. Однажды за двое суток у меня прошло четыре смены по двенадцать часов с получасовыми переездами между площадками. Сорок восемь рабочих часов. И слава Богу, что мне хватило сил, эмоций, энергии и здоровья на то, чтобы это сделать, но я понял, что так больше не надо, так пахать я больше не хочу. Сейчас стараюсь не брать много проектов параллельно.
Есть еще важная деталь: я долго, шесть лет, сидел без киноработы. Долго сидел в ожидании, в расстройствах, шкрябая по эмоциональному дну. Долго не пригождался. С 2016 года начал пригождаться, стал кому-то нужным, потом необходимым. Конечно же, я за это держусь и стараюсь честно делать свою работу, не только по отношению к себе, к коллегам, к материалам, но и к зрителям. Потому что зритель – это главное, что есть у нас. Если ты уважительно к зрителю относишься, то и он отвечает тебе.
Поэтому у меня сейчас такой период в жизни: есть работа, ее много, и нужно стремиться делать ее честно и с уважением. И тогда, возможно, это все и будет продолжаться. Потому что пришло нелегко и хочется, чтобы не ушло легко. Нужно всегда держать ухо востро. Нужно не терять чувство реальности, вкус, чувство меры, чувство прекрасного. Быть сильным, здоровым, уместным, честным. И все сохранить и приумножить.
– Тихон Жизневский, получая «Звезду Театрала» за ваш совместный проект «Майор Гром: Игра», говорил, как увлеченность фандома показывает, что все усилия не зря. Вы так же ощущаете эту зрительскую любовь?
– Абсолютно согласен с Тихоном. Когда к тебе на автограф-сессию приходят шестнадцать тысяч человек, ты очень хорошо понимаешь, что все не зря. Но одновременно понимаешь, что теперь ты этим людям должен. Они повернулись к тебе лицом – и так же легко пойдут за тобой. Ты для многих из них и ролевая модель, и носитель смыслов, и человек, за которым они наблюдают, у которого могут чему-то научиться или что-то перенять. Очень многие ребята благодарят за мотивацию. Однажды ко мне после спектакля подошел человек и сказал, что я своим творчеством вытаскивал его из депрессии и даже спасал жизнь. Это очень дорогого стоит. Ты понимаешь, что на тебе огромная ответственность. Поэтому я очень внимателен к своему зрителю. Я никогда не откажу никому ни в общении, ни в фото. У меня очень хорошая публика. Ну и, конечно, все не зря. Как говорится, если на этом свете один человек тебя услышал, то значит, Господу Богу достаточно. А тут, когда тебя слышит не один человек, а тысячи, значит, ты действительно зачем-то нужен и верным делом занимаешься.
– Есть ли роль мечты?
– Барон Мюнхгаузен. Гришка Отрепьев. Это еще из детства, из раннего ощущения этих персонажей. Но стремиться – значит делать шаги. А шагов к этим ролям я специально не предпринимал, кроме честной работы. Мне важнее другое: чтобы почти каждый день я читал новые истории и находил в них живых людей. Сделать персонажа настоящим – вот моя задача. У меня есть потребность в подготовительном периоде, в изменении внешности, в создании разных людей. Я пытаюсь это сложить, поженить. И внешне, и внутренне. Может быть, это данность нашей Щукинской школы. Сейчас я хочу, чтобы каждый мой персонаж на экране выходил живым человеком, которого можно ощущать, которого можно понять. Можно его любить, можно ненавидеть, но главное, чтобы он эмоции вызывал. Поэтому к каким-то определенным ролям я сейчас не стремлюсь. Просто люблю свою работу. Это самое главное.
– Кажется, что особенно часто в вашей фильмографии появляются фэнтези-истории: «Майор Гром», «Вампиры средней полосы», «Волшебник Изумрудного города». Как вы думаете, откуда идет эта тенденция в кинематографе? Зритель тянется к сказке?
– Мы все родом из детства. А сказки родом из человеческого детства, из детства человечества. Туда же помещаю мифы, легенды. И если говорить не просто о сказках, а об эпосе, об эпических произведениях, это просто стремление человека, который живет в парадигме политеистической религии, объяснить себе то, что происходит в мире. Но ввиду того, что не было достаточного образования, не было письменности, не было умения читать, оставалось умение «сказить». Люди, сидя у костра, сказками, легендами объясняли очень сложные вещи о мире, его устройстве, но так, чтобы это понимал даже ребенок. Сказки нужны всегда, потому что ты можешь на простом, понятном, порой даже примитивном языке объяснить очень важное. Борис Юрьевич Юхананов, делая «Пиноккио» или «Синюю птицу», представил очень серьезный разговор об очень серьезных субстанциях и очень серьезных материях. Этому явлению много-много-много лет, и стремление к сказочности не вчера появилось. Тот же Толкин, тот же Метерлинк, тот же «Гарри Поттер». Это все просто форма для более понятного донесения смысла. Поэтому всегда человечество обращалось к сказке, возвращалось к тому, чтобы все сложное человеку объяснить очень прямым, понятным языком.
– Недавно вы дебютировали в дубляже в «Сокровищах гномов» и аниме «Стометровка», часто записываете аудиокниги. Для вас это отдельная профессия или продолжение актерской?
– Дубляж был экспериментом. Я очень волновался, потому что для меня это территория абсолютно незнакомая. В работе над «Стометровкой» получил и положительные, и отрицательные отзывы: это аниме, у него есть преданные поклонники, которые знают, как звучит персонаж в оригинале, учитывают, попал, не попал, нашел образ, не нашел. Я понимаю свои речевые особенности, и я все-таки не актер озвучания. Но опыт классный и сложный, и если еще позовут, соглашусь с удовольствием.
Аудиокниги для меня стали если не испытанием, то очень классным тренингом. Все началось с того, что я записывал «Мы» Замятина. Я при - шел и решил это сыграть. Понял, что зритель не видит картинку, значит, мне нужно создать ее аудиовизуально в сознании слушателя. Для каждого персонажа придумывал свою манеру говорить. Потом оказалось, что так делать необязательно: достаточно просто рассказывать историю, читать книгу. Но я хотел превратить это в театр с закрытыми глазами. Кино без изображения. И понял, что вот это мне нравится: когда у тебя забирают визуальное воплощение и оставляют только голос, эмоцию и логику повествования.
Самым большим испытанием стали «Цветы для Элджернона». Произведение написано от лица человека с ментальными особенностями, который соглашается на операцию, достигает интеллектуального расцвета, становится умнее нобелевских лауреатов и профессоров, а потом снова регрессирует. Мне нужно было провести слушателя через всю эту трансформацию только через речь. Некоторые не понимали, почему текст записан с ошибками – но так и написана книга. Это было настоящее актерское испытание.
– Какие проекты выйдут в ближайшее время?
– Если честно, я уже немного за - путался, что выйдет в этом году, что в следующем. Сейчас снимаем «Учителя фехтования» – это история женской сборной России по фехтованию, которую в 2025 году допустили до чемпионата мира без национального флага. Они выступили и победили. Реальная история, но имена и судьбы изменены, все же это художественный фильм. Параллельно начали снимать «Чайку», картину о полете Валентины Терешковой в космос.
Из того, что сейчас ждет выхода: «Вегетация», «Полураспад» – сериал про испытания атомной бомбы в Тоцком, «Небесная тропа» – фильм про восходителей, который мы снимали на Эльбрусе на высоте 5100 метров. Между делом поставили мировой рекорд: выше нас с Алёной Митрошиной в игровом кино никто не снимался, до нас рекорд держал фильм «Эверест» с отметкой 4877 метров. Это я всех уговорил туда залезть! Рекорд зарегистрирован официально. Еще ждут выхода «Длинный протокол» – сериал о большой семье и об ЭКО, и продолжение «Сокровища гномов».
В театре сейчас идут «Последнее лето» с Чащиным в Театре наций, «Каренина» в «Арт-Партнере», «Дачники на Бали» Богомолова на Малой Бронной. Там же моноспектакль «Океан внутри», возможно, сыграю его на «Театральном буль - варе». Есть еще несколько театральных предложений, но я к ним пока очень аккуратно отношусь. Нельзя говорить людям: «идем в выпуск», а через неделю сказать, что начался кинопроект, и все бросить. Поэтому жду, когда все звезды сойдутся.
