В Театре Современной Драматургии премьера. «Бог резни» – новый спектакль режиссера Артёма Данина, где бытовая ссора двух семей вырастает до масштаба библейской притчи. Актриса Театра Моссовета Марина Кондратьева рассказала, как случайное письмо обернулось творческим подарком, почему ее героиня слепа в своей любви и при чем здесь Каин c Авелем.
– Марина, как вы оказались в этом проекте?
– Это чистое чудо. Мы давно обсуждали «Бога резни» с Олей Кабо и моим братом Сергеем Годиным, перебирали другие пьесы, но всякий раз возвращались к этой. Не хватало лишь площадки, которая приняла бы спектакль. Случилось так, что в это время я искала место для нашей семейной постановки «В нашем доме», и написала письмо Артёму Данину, художественному руководителю ТСД: что есть спектакль, можно ли прислать видео, не возьмете ли нас резидентами. Отправила – и думаю: будь что будет. А в ответ Артём пишет: «Я бы хотел пригласить вас на роль». Оказалось, он параллельно искал актрису на роль Аннет в «Боге резни». Все совпало с точностью до дней.
– Вы актриса академического театра, привыкли работать в другой эстетике. Каково было окунуться в сюрреалистический мир Артёма Данина? Какие задачи он перед вами ставил?
– Это счастье – попробовать себя в иной плоскости. Такой театр открывает совершенно новые возможности, и актерские, и человеческие. Это как окунуться в прорубь. При этом Артём прекрасно владеет психологическим театром: мы сначала договаривались о внутренних мотивировках, а потом он предлагал игру. Ему 30 лет, но в нем соединились две школы – классический разбор и полет фантазии, драйв. Для меня это расширение горизонта. Мои дети, современные театральные люди, говорят: «Мама, как мы за тебя рады, что у тебя есть возможность поработать в таком театре, в таком спектакле». Это дорогого стоит.
– То есть вы с удовольствием вышли из зоны комфорта?
– С огромным. Был момент присматривания, притирки, а потом я почувствовала, что мы совпадаем в каких-то творческих вибрациях. Я доверилась и пошла за Артёмом с радостью и интересом.
– В «Боге резни» ваша героиня оказывается в эпицентре столкновения двух семей. В чем, на ваш взгляд, ее главное устремление? Что она на самом деле защищает – собственное представление о справедливости или родительский авторитет?
– Прежде всего – своего ребенка. Пьеса нерусская, и тема ювенальной юстиции там стоит острее. У нее муж юрист, она вроде бы защищена, но сначала пытается прикрыть сына: «Да, он виноват, он раскаивается», – хотя тот и не думает раскаиваться. Она сглаживает, снимает претензии. А когда конфликт выходит на новый уровень, встает на дыбы, как кошка за своего котенка. И тут дело уже не в справедливости. Она говорит: у ее мальчика своя правда, да, он побил, но его спровоцировали, было за что. Сначала аргумент «он маленький», потом «он поступил справедливо», а дальше – «он вообще прав». Это стадии слепой материнской любви.
– А в чем, по-вашему, корень трагедии?
– В том, что люди не могут услышать друг друга. Собрались с добрыми намерениями разобраться, примириться – а запутались, включился разрушительный механизм, и всё стало бесполезно. Они пытаются найти словесную формулу: хулиганство, самооборона, умышленное причинение вреда, смягчающие обстоятельства. «Ваш мальчик виноват». – «Да, виноват». – «Он не так уж виноват». – «Ваш виноват». И так по кругу. Меня поразило, что первое убийство на земле – Каин и Авель – случилось, когда делить было нечего. Вся земля в их распоряжении. Но на уровне понятий: я живу правильно, ты неправильно, значит, тебя надо устранить. Вот эта природа конфликта – не дележ, а убежденность в собственной правоте.
– Аннотация обещает: «смешное постепенно становится тревожным». Как вы сами определяете жанр того, что происходит на сцене?
– Нам хотелось юмора, смешных подробностей – и для актеров, и для зрителей. Но Артём вывел историю из бытовой плоскости в сюрреалистическую. В капле воды отражается океан: две семьи – капля, а в ней мировые процессы. То, что на уровне семьи выглядит как ссора, на уровне государства – резня, геноцид. И когда в пьесе возникает тема дыма, я думаю о газовых камерах: высококультурная нация, построившая концлагеря. Это страшно общечеловечески – то, что люди не смогли договориться три тысячи лет назад и не могут сейчас.
– Сложнее ли это, чем играть чистую трагедию?
– Пожалуй, психоэмоционально это самая затратная моя роль. Всё как в джазе: одна тема, вступает другой инструмент, и вот уже совсем иная мелодия – но это единое произведение. Переключаться в процессе – драйв, сложность и удовольствие одновременно. И еще пространство: сцена маленькая, камерная. Там не спрячешься ни за имя театра, ни за звездных партнеров. Крупный план, как в кино. Только если ты по-настоящему включаешься в роль – театр живет. Это живая энергия, и в этом кайф.
– А что для вас важно в зрителе?
– Чтобы был живой, сердечный отклик. Чтобы зритель увидел правду героя: что у него болит, почему он так поступает. Мы можем осуждать человека, а потом приоткрывается его история – и пазл складывается. Однажды я узнала, что известный артист, производивший впечатление рафинированного интеллигента, вырос в коммуналке со страшным пьющим отцом. И всё встало на места. Вот если персонаж вызывает такое узнавание, если зритель думает: «Да, я понимаю, у меня тоже это болит», – это счастье. Театр – увеличительное стекло: посмотреть на себя со стороны, пройти с героем его путь и решить: нет, я так не пойду.
– О чем, по-вашему, должен задуматься зритель, выходя из зала?
– О том, как важно быть в мирном устроении внутри себя. Это ключ к решению любых конфликтов – не государственных, бытовых. Серафим Саровский сказал: «Стяжи мир внутри себя, и вокруг тебя спасутся тысячи». Если ты сам не мирен, как ты разберешься с конфликтами? Мы не можем влиять на глобальные процессы, но отвечаем за тот мир, что в нашей зоне доступа. И если человек внутренне созидателен – он и вокруг созидает. Нельзя разрушать внутри себя и созидать извне. То, что ты приносишь в мир, к тебе и возвращается.
– Марина, как вы оказались в этом проекте?
– Это чистое чудо. Мы давно обсуждали «Бога резни» с Олей Кабо и моим братом Сергеем Годиным, перебирали другие пьесы, но всякий раз возвращались к этой. Не хватало лишь площадки, которая приняла бы спектакль. Случилось так, что в это время я искала место для нашей семейной постановки «В нашем доме», и написала письмо Артёму Данину, художественному руководителю ТСД: что есть спектакль, можно ли прислать видео, не возьмете ли нас резидентами. Отправила – и думаю: будь что будет. А в ответ Артём пишет: «Я бы хотел пригласить вас на роль». Оказалось, он параллельно искал актрису на роль Аннет в «Боге резни». Все совпало с точностью до дней.
– Вы актриса академического театра, привыкли работать в другой эстетике. Каково было окунуться в сюрреалистический мир Артёма Данина? Какие задачи он перед вами ставил?– Это счастье – попробовать себя в иной плоскости. Такой театр открывает совершенно новые возможности, и актерские, и человеческие. Это как окунуться в прорубь. При этом Артём прекрасно владеет психологическим театром: мы сначала договаривались о внутренних мотивировках, а потом он предлагал игру. Ему 30 лет, но в нем соединились две школы – классический разбор и полет фантазии, драйв. Для меня это расширение горизонта. Мои дети, современные театральные люди, говорят: «Мама, как мы за тебя рады, что у тебя есть возможность поработать в таком театре, в таком спектакле». Это дорогого стоит.
– То есть вы с удовольствием вышли из зоны комфорта?
– С огромным. Был момент присматривания, притирки, а потом я почувствовала, что мы совпадаем в каких-то творческих вибрациях. Я доверилась и пошла за Артёмом с радостью и интересом.
– В «Боге резни» ваша героиня оказывается в эпицентре столкновения двух семей. В чем, на ваш взгляд, ее главное устремление? Что она на самом деле защищает – собственное представление о справедливости или родительский авторитет?
– Прежде всего – своего ребенка. Пьеса нерусская, и тема ювенальной юстиции там стоит острее. У нее муж юрист, она вроде бы защищена, но сначала пытается прикрыть сына: «Да, он виноват, он раскаивается», – хотя тот и не думает раскаиваться. Она сглаживает, снимает претензии. А когда конфликт выходит на новый уровень, встает на дыбы, как кошка за своего котенка. И тут дело уже не в справедливости. Она говорит: у ее мальчика своя правда, да, он побил, но его спровоцировали, было за что. Сначала аргумент «он маленький», потом «он поступил справедливо», а дальше – «он вообще прав». Это стадии слепой материнской любви.
– А в чем, по-вашему, корень трагедии?
– В том, что люди не могут услышать друг друга. Собрались с добрыми намерениями разобраться, примириться – а запутались, включился разрушительный механизм, и всё стало бесполезно. Они пытаются найти словесную формулу: хулиганство, самооборона, умышленное причинение вреда, смягчающие обстоятельства. «Ваш мальчик виноват». – «Да, виноват». – «Он не так уж виноват». – «Ваш виноват». И так по кругу. Меня поразило, что первое убийство на земле – Каин и Авель – случилось, когда делить было нечего. Вся земля в их распоряжении. Но на уровне понятий: я живу правильно, ты неправильно, значит, тебя надо устранить. Вот эта природа конфликта – не дележ, а убежденность в собственной правоте.
– Аннотация обещает: «смешное постепенно становится тревожным». Как вы сами определяете жанр того, что происходит на сцене?
– Нам хотелось юмора, смешных подробностей – и для актеров, и для зрителей. Но Артём вывел историю из бытовой плоскости в сюрреалистическую. В капле воды отражается океан: две семьи – капля, а в ней мировые процессы. То, что на уровне семьи выглядит как ссора, на уровне государства – резня, геноцид. И когда в пьесе возникает тема дыма, я думаю о газовых камерах: высококультурная нация, построившая концлагеря. Это страшно общечеловечески – то, что люди не смогли договориться три тысячи лет назад и не могут сейчас.
– Сложнее ли это, чем играть чистую трагедию?
– Пожалуй, психоэмоционально это самая затратная моя роль. Всё как в джазе: одна тема, вступает другой инструмент, и вот уже совсем иная мелодия – но это единое произведение. Переключаться в процессе – драйв, сложность и удовольствие одновременно. И еще пространство: сцена маленькая, камерная. Там не спрячешься ни за имя театра, ни за звездных партнеров. Крупный план, как в кино. Только если ты по-настоящему включаешься в роль – театр живет. Это живая энергия, и в этом кайф.
– А что для вас важно в зрителе?
– Чтобы был живой, сердечный отклик. Чтобы зритель увидел правду героя: что у него болит, почему он так поступает. Мы можем осуждать человека, а потом приоткрывается его история – и пазл складывается. Однажды я узнала, что известный артист, производивший впечатление рафинированного интеллигента, вырос в коммуналке со страшным пьющим отцом. И всё встало на места. Вот если персонаж вызывает такое узнавание, если зритель думает: «Да, я понимаю, у меня тоже это болит», – это счастье. Театр – увеличительное стекло: посмотреть на себя со стороны, пройти с героем его путь и решить: нет, я так не пойду.
– О чем, по-вашему, должен задуматься зритель, выходя из зала?
– О том, как важно быть в мирном устроении внутри себя. Это ключ к решению любых конфликтов – не государственных, бытовых. Серафим Саровский сказал: «Стяжи мир внутри себя, и вокруг тебя спасутся тысячи». Если ты сам не мирен, как ты разберешься с конфликтами? Мы не можем влиять на глобальные процессы, но отвечаем за тот мир, что в нашей зоне доступа. И если человек внутренне созидателен – он и вокруг созидает. Нельзя разрушать внутри себя и созидать извне. То, что ты приносишь в мир, к тебе и возвращается.
