В Театре Вахтангова Галина Коновалова сыграла роль, которую не сыграла ни одна из выдающихся актрис. Если Юлия Борисова это, прежде всего, Турандот или, скажем, Кручинина… Если Цецилия Мансурова это Филумена или Беатриче… Если Алла Казанская это Нина из «Маскарада», а Елизавета Алексеева – Епанчина из «Идиота», то Галина Коновалова в ряду славных свершений театра прославилась, в первую очередь, своей абсолютно неповторимой наблюдательностью и талантом хранительницы очага.
С годами ее наблюдательность в сочетании с остроумием и цепкой памятью вылились в совершенно особый сплав. Если кто-либо из артистов-воспоминателей о чем-нибудь забывал, всегда можно было уточнить у Галины Львовны (в труппу Театра Вахтангова она была принята в 1936 году).
Если не помнила Галина Львовна, значит не помнил уже никто.
«Часто слышу от молодых актрис: ах, мне 27 лет, больших ролей не сыграла, режиссер меня «не видит» – надо уходить. Я всегда им говорю: господи, все свои крупные роли я сыграла только после девяноста. У вас еще куча времени».
Эта фраза Галины Коноваловой превратилась в театре в апокриф. Она действительно переиграла великое множество комсомолок, горничных, нянюшек, кумушек, приживалок и секретарш, а популярной стала только благодаря постановкам Римаса Туминаса.
Достаточно вспомнить ее няню Марину из «Дяди Вани», Московскую кузину из «Евгения Онегина» и, конечно, Бывшую артистку императорских театров из «Пристани»…
К слову: с «Дядей Ваней» и «Онегиным» вахтанговцы объехали полмира и на таможне не раз случался конфуз, когда проверяющие, увидев в паспорте дату рождения актрисы – 1 августа 1916 года – инициировали дополнительную проверку. Проверки, как правило, оканчивались восторгами. Французский таможенник, например, сказал Коноваловой: «Вы в прекрасной форме, мадам!» На что актриса ответила: «А какое содержание!»
Сам Римас Туминас не раз отмечал, что когда в 2007 году он возглавил Театр Вахтангова, то именно в диалогах с Коноваловой встретил удивительную расположенность и на редкость сердечное отношение к нему, режиссеру, которого коллектив поначалу принимал не вполне однозначно.
«В работе над «Дядей Ваней» вы напомнили мне мать», – любил повторять он, на что однажды на вечере в Доме актера Галина Львовна ответила: «Хорошо, не бабушку!» И зал буквально взорвался смехом.
Над своим возрастом иронизировала беспрерывно (равно как и над любой темой, которая крепко сидела в сознании и не давала покоя). Вообще ирония в устах актрисы никогда не звучала как вялая попытка юмора, желание пошутить любой ценой. Ирония для вахтанговцев того поколения это, прежде всего, разновидность диалога с миром – совершенно особая оптика, являющаяся, к тому же, и ярким признаком таланта. А в случае с Галиной Коноваловой это еще и черта парадоксального мышления и, разумеется, острословия.
Когда в сентябре 2011 года Римас Туминас открывал юбилейный 90-й сезон, он сказал, что для театра это, безусловно, праздник, но есть для вахтанговцев «еще одна боле важная, более красивая дата…»
Речь шла, разумеется, о Коноваловой, которая накануне отметила свое 95-летие (она была старше театра на пять лет, но несмотря на это, энергичнее многих других корифеев).
Поэтому Римасу Туминасу договорить она не дала и прямо со своего места в зале крикнула:
– Начинается!
В большом зрительском фойе (там проходил сбор труппы, поскольку Новая сцена еще только строилась) раздался свист, топот, крики «браво», и шумный актерский коллектив буквально вынудил Галину Львовну выйти к микрофону.
– Этот возраст – такой кошмар, что вы и представить себе не можете, – сказала она. – И у меня сейчас ощущение, что я нахожусь на репетиции собственных похорон. С удовольствием поменялась бы с каждой из вас своим возрастом. Я всё время боюсь, что стану похожа на ту актрису, которая появляется на экране и ей задают один и тот же вопрос: «Как же вы так хорошо сохранились?» И чем она старше, чем глубже у нее морщины, чем хуже она выглядит, тем подобострастнее ее расспрашивают: «Ну, как же вы так сохранились!» И она всегда отвечает одинаково: «Я сохранилась, потому что никогда никому не завидовала». Не верьте. Это вранье, и в театре так не бывает. Лично я завидую абсолютно всему. И удачно сыгранной роли, и возрасту, и тому, что моя соседка сделала ремонт на кухне, а я еще нет…
Ремонт – это, конечно, для красного словца. Истинную зависть (и, разумеется, обеспокоенность) Галины Львовны вызывала любая сопричастность к театру.
Вот, например, штрих из ранних воспоминаний (в 1940 году у Галины Коноваловой и ее мужа вахтанговского актера Владимира Осенева родилась дочь Елена, что заметно повлияло на занятость актрисы в спектаклях): «Никогда не забуду, как меня, понуро стоявшую у окна нашего любимого (еще не разбомбленного) фойе, окликнул Василий Куза и сказал:
– Эх ты, нашла время рожать! Знаешь, как сейчас наши девушки под командой Вали Данчевой выстроились у райкома комсомола, как они учились маршировать, как по-военному отдавали рапорт начальству?! А ты...
Большей обиды, большего оскорбления он не мог мне нанести. Ни одной роли, ни одной премьере я тогда так не завидовала, как в тот момент – моим марширующим около Киевского райкома подругам. Романтика! И я ее лишена!»
Вообще романтикой, романтическим отношением к собственным идеалам была проникнута вся юность Галины Коноваловой, прошедшая в послереволюционной Москве 1920-х годов. Эта приподнятость, неуемная энергия, столь характерная для той эпохи, повлияла и на характер.
«Я с самых ранних лет чувствовала себя неотъемлемой частью этого нового мира, о котором так торжественно пели в «Интернационале», – написала Галина Коновалова в своей книге «Это было недавно…», посвященной Театру Вахтангова 1930-х – 1940-х годов. – Это теперь узнаёшь, что, оказывается, все тогда были «жертвами режима», уже тогда мечтавшими о свержении советской власти, и так далее. Я же, хоть это сейчас и не модно, должна признаться – росла в совсем другом измерении. Я мечтала вырасти только для того, чтобы быть принятой в комсомол (для этого прибавила себе год, во что теперь никто не верит), мечтала, став взрослой, бороться «за дело рабочего класса», завидовала тем девочкам постарше, которые пытались устроиться в молодежные бригады по рытью котлованов для будущего метрополитена. Таков был дух времени, такова была среда. Всё население нашей «Лоскутной гостиницы» жило надеждой на «светлое будущее», и мы, дети, росли в твердой уверенности, что это «светлое будущее» вот-вот наступит. Бытом не занимался никто. Быт просто не существовал!»
«Лоскутная гостиница» размещалась в кварталах на месте нынешней Манежной площади. В 1920-е годы она превратилась в коммуну: в бывших номерах расселили новоявленных горожан. Родители актрисы хотя и не были «рабочим классом», но попали туда как заслуженные большевики: отец до этого работал в эстонском торгпредстве, мать, портниха по профессии, перенесла все тяготы бакинского подполья и, как утверждала Галина Львовна, «маму всю жизнь волновали лишь две проблемы – как приблизить наступление мировой революции и как сделать так, чтоб ее дети не простужались». И дополняла: «Поскольку решение первой ее печали зависело не совсем от нее, вернее, не только от ее пламенного желания, она весь свой необузданный темперамент, как говорится, весь пыл души, бросила на выполнение своей второй жизненной задачи».
Темперамент вкупе с активной гражданской позицией, безусловно, передался и дочери, которую до последних лет жизни сложно было застать дома. Если не было репетиций – значит, Галина Львова в училище. Если нет занятий в училище, значит нашлось важное дело в театре (с 1971 года она бессменно заведовала труппой). Плюс бесконечная отзывчивость, извечное стремление куда-то бежать и кого-то спасать...
Еще одна примелькавшаяся фраза, часто произносимая в финальном отрезке жизни Галины Львовны: «Я настолько привыкла с юности всем помогать, что и сегодня без конца помогаю младшим. Старших просто не осталось».
И в этой горькой иронии заключалась саднящая правда: как на свете всё мимолетно и скоротечно, даже когда тебе посчастливилось прожить почти целый век.
Всё ведь, казалось, было только вчера.
«Со мной на курсе в школе при Театра Вахтангова (училища еще не было) училась Нина Никитина, очаровательная девушка с широченными плечами (тогда очень модными), с осиной талией и ногами столь длинными, что казалось, они растут действительно из ушей, – рассказывала Галина Львовна. – Нина прекрасно танцевала, великолепно пела, была очаровательна и всем очень нравилась. Я так просто была в нее влюблена.
Жила Нина далеко от центра, где-то в Симоновской слободе (близ завода АМО). В один недобрый вечер у нас в комнате в «Лоскутке» раздался звонок телефона, и взволнованный голос секретаря нашей Школы Бориса Ильинского мне сообщил, что завтра в одиннадцать часов утра на репетицию спектакля «Шляпа», который ставит Рубен Николаевич Симонов, вызывается Нина, которую Рубен Николаевич занимает в спектакле, и надо ее об этом известить.
Положение было отчаянное: одиннадцать часов вечера, Нина живет далеко, телефона у нее нет, метро туда нет (еще не построили), на трамвае через всю Москву доберешься только к утру. Что делать? Пауза затягивалась.
И тогда я, будучи настоящей подругой, истой комсомолкой, сделала то, что, по моим понятиям, должен был сделать настоящий друг и патриот театра. После немыслимо затянувшейся паузы я заявила:
– Ну ладно, давайте приду я (в смысле спасу подругу и не сорву репетицию самого Симонова).
И вот тут-то я услышала в ответ то, что потом много-много раз слышала в театре. Иронически-холодный голос на том конце провода:
– ...Да, но Рубен Николаевич хочет занять ее!
Весь мой пыл, весь энтузиазм в одну секунду был разбит о жестокую действительность. «Рубен Николаевич хочет занять ее!» Это было мое очередное знакомство с жестокостью театра».
В устах Галины Львовны любая история, любой «штрих к портрету» того или иного артиста, несмотря на давность происшедшего, звучал настолько живо, словно это было вот только что. И фактически, как говорил Римас Туминас, Галина Коновалова разожгла в Вахтанговском доме «настоящее пламя, сделала очаг, который согревает всех теплом и сердечной энергией». При этом на дух не переносила (и в этом не было ни капли кокетства), когда ее называли «старейшей актрисой»: поучения, назидания, наставления и всевозможные «завещания потомкам» – явно не ее стиль. Да и воспоминаниями тоже не особо спешила делиться: всё улеглось, устоялось для прежних поколений, а новым – как объяснишь!
Как объяснишь, например, что значит эвакуация, голодная зима, промозглый неотапливаемый спортзал одной из омских школ, где разместили вахтанговцев, и беспрерывные репетиции на этом фоне музыкальной комедии «Мадемуазель Нитуш» (речь, разумеется, о постановке 1944 года с Людмилой Целиковской и Владимиром Осеневым в главных ролях).
Но все же в начале 2000-х годов, видя все более и более углубляющийся разрыв времен, отчетливо рвущуюся нить истории, Галина Коновалова словно сама того не ожидая, фактически принялась строить мостик между давно ушедшим поколением прославленных вахтанговских артистов и теми, кто пришел им на смену (на научном языке это называется действенность эмоциональной памяти).
Делала это не программно, а скорее – по велению сердца («нельзя не сказать…», «нельзя не напомнить…», «не смогла промолчать…» и т.д.). Ее удивила, например, запись передачи «Линия жизни» с Юрием Любимовым, где весь разговор строился исключительно вокруг Таганки, словно и не было до этого долгих лет работы Юрия Петровича в Вахтанговском театре.
«Я слушала, слушала, – говорила Галина Коновалова. – Мне это, наконец, надоело, и я в конце передачи взяла микрофон и сказала, что мы, дескать, с Юрой в этом зале единственные, кому скоро сто лет, поэтому многие, увы, не знают, что до Таганки Юрий Любимов был великолепным артистом нашего театра и пришел к вахтанговцам из расформированного МХАТа Второго…»
Она словно использовала любую возможность восстановить исторический разрыв (опять же – гражданский темперамент!). И в результате сонмище интервью, телепрограмм, документальных фильмов и театральных вечеров с ее участием фактически «зарифмовали», соединили театр Римаса Туминаса с театром эпохи Рубена Симонова.
Галина Львовна долгие годы оставалась единственной в труппе, кто не просто застал довоенный коллектив (и, конечно, Театр Вахтангова в годы войны), но и умел рассказывать о нем во всей полноте его побед и поражений, во всей яркости непохожих характеров и одаренных натур – так, что, казалось, нет никакой пропасти: легенды оживали…
* * *
На протяжении нескольких лет (2010 – 2014) Галина Коновалова вела в «Театрале» рубрику «Легенда сцены». Из серии тех очерков сложилась книга «Вахтанговские легенды», которая знакома сегодня многим зрителям (тираж допечатывался не раз). И хотя эта рубрика рождалась непросто (наиболее частые аргументы Галины Львовны звучали так: «Я уже всё написала в своей первой книге»; «Кому это интересно – на дворе другой век»; «Время ушло» и так далее), всё равно находился какой-нибудь повод (как правило, он был из серии – «исправить вопиющую несправедливость»), и Галина Львовна бралась за работу.
В первый раз она решила выступить на страницах «Театрала», когда вдруг обнаружилось, что никто из юных артистов, поступивших в Щукинский театральный институт, никогда не слышал имени Цецилии Мансуровой.
– Конечно, мы ничего не исправим, но давайте хотя бы сделаем это для себя, – говорила она.
Тот очерк прочли не только наши читатели – прочли его и вахтанговцы, заглянули во время «Дяди Вани» в гримерку:
– Галина Львовна, пишите еще!
Да и повод для следующей публикации созрел весьма подходящий, о чем актриса сама рассказала редакции:
– Тут у нас снимали фильм к юбилею Юрки Яковлева (патриарх вахтанговской сцены был для нее, конечно же, Юркой. – В.Б.), но, чувствую, не нашла точных слов. Нельзя ли на страницах «Театрала» сделать вторую попытку?»
И так происходило раз за разом. И рубрика постепенно пополнялась новыми «сюжетами»… Рубен Симонов, Михаил Ульянов, Петр Фоменко, Юлия Борисова, Борис Захава, Василий Лановой, Владимир Этуш, Алла Казанская, Елизавета Алексеева и многие другие становились героями очерков Галины Коноваловой.
О том же Юрии Яковлеве писала:
«Я перед Юрием Васильевичем виновата, потому что мне принадлежит не самая удачная острота. В 1952 году, когда Юрий только пришел в наш театр после училища, меня кто-то встретил и спросил:
– А что это за артист? – и показал на Яковлева.
Я взглянула на его длинную, худую фигуру и сказала:
– Это очень тонкий артист.
Потому что Юра в те годы был невероятно худой, высокий, с длинной шейкой – словно вылупившийся птенец. Его телосложение было в прямом смысле поглощено теловычитанием.
Но как интересно бывает: моя шутливая характеристика оказалась весьма точной. Спустя годы о Яковлеве действительно узнали, как об артисте тончайшего психологического рисунка, который способен раскрывать самые потаенные глубины человеческой души».
Когда в 2013 году Галина Коновалова оказалась в больнице, дирекция театра, посоветовавшись с «Театралом», решила издать все готовые очерки отдельной книгой. Требовалось дописать еще целый ряд глав – была надежда, что это хотя бы немного взбодрит актрису. И работу она действительно продолжила… буквально под капельницами. А полгода спустя на презентации в Театре Вахтангова так говорила об этом решении:
– Я лежала в больнице, ко мне пришли директор Кирилл Крок и Римас Туминас – стали уговаривать дописать книгу. Пришлось согласиться, поскольку лежа, как известно, сложно отказывать.
…В последний год своей жизни Галина Львовна не раз приезжала на «Пристань» прямо из больничной палаты. Играла свой эпизод («Благосклонное участие» по Бунину) и возвращалась снова «под капельницы». Юлия Рутберг говорит, что в такие дни все артисты, не занятые в сценах с Коноваловой, буквально толпились за кулисами – сопереживая настоящему подвигу:
– На один из спектаклей попал мой иностранный приятель, а потом спросил: «А что это за бабушка – почему ей так все аплодировали?» Бабушка! Я долго искала слова, чтобы обозначить силу и мощь этой неповторимой личности. Вся театральная Вселенная, все ее ангелы и боги в день «Пристани» были здесь, на Арбате.
Александр Олешко любит рассказывать, как на премьере «Пристани» среди великого множества первоклассных артистов, мэтров Вахтанговской сцены, он первым делом спешил поздравить Галину Коновалову:
– В антракте я побежал к ней в гримерку. Галина Львовна сидела в окружении своих многочисленных и столь же ошеломленных успехом коллег, увидела меня и сказала: «У каждой бездарности есть свой поклонник. Вот идет мой!»
Колоссальная самоирония не подводила ее и в минуты истинного триумфа.
С годами ее наблюдательность в сочетании с остроумием и цепкой памятью вылились в совершенно особый сплав. Если кто-либо из артистов-воспоминателей о чем-нибудь забывал, всегда можно было уточнить у Галины Львовны (в труппу Театра Вахтангова она была принята в 1936 году).
Если не помнила Галина Львовна, значит не помнил уже никто.
«Часто слышу от молодых актрис: ах, мне 27 лет, больших ролей не сыграла, режиссер меня «не видит» – надо уходить. Я всегда им говорю: господи, все свои крупные роли я сыграла только после девяноста. У вас еще куча времени».
Эта фраза Галины Коноваловой превратилась в театре в апокриф. Она действительно переиграла великое множество комсомолок, горничных, нянюшек, кумушек, приживалок и секретарш, а популярной стала только благодаря постановкам Римаса Туминаса.
Достаточно вспомнить ее няню Марину из «Дяди Вани», Московскую кузину из «Евгения Онегина» и, конечно, Бывшую артистку императорских театров из «Пристани»…
К слову: с «Дядей Ваней» и «Онегиным» вахтанговцы объехали полмира и на таможне не раз случался конфуз, когда проверяющие, увидев в паспорте дату рождения актрисы – 1 августа 1916 года – инициировали дополнительную проверку. Проверки, как правило, оканчивались восторгами. Французский таможенник, например, сказал Коноваловой: «Вы в прекрасной форме, мадам!» На что актриса ответила: «А какое содержание!»
Сам Римас Туминас не раз отмечал, что когда в 2007 году он возглавил Театр Вахтангова, то именно в диалогах с Коноваловой встретил удивительную расположенность и на редкость сердечное отношение к нему, режиссеру, которого коллектив поначалу принимал не вполне однозначно.«В работе над «Дядей Ваней» вы напомнили мне мать», – любил повторять он, на что однажды на вечере в Доме актера Галина Львовна ответила: «Хорошо, не бабушку!» И зал буквально взорвался смехом.
Над своим возрастом иронизировала беспрерывно (равно как и над любой темой, которая крепко сидела в сознании и не давала покоя). Вообще ирония в устах актрисы никогда не звучала как вялая попытка юмора, желание пошутить любой ценой. Ирония для вахтанговцев того поколения это, прежде всего, разновидность диалога с миром – совершенно особая оптика, являющаяся, к тому же, и ярким признаком таланта. А в случае с Галиной Коноваловой это еще и черта парадоксального мышления и, разумеется, острословия.
Когда в сентябре 2011 года Римас Туминас открывал юбилейный 90-й сезон, он сказал, что для театра это, безусловно, праздник, но есть для вахтанговцев «еще одна боле важная, более красивая дата…»
Речь шла, разумеется, о Коноваловой, которая накануне отметила свое 95-летие (она была старше театра на пять лет, но несмотря на это, энергичнее многих других корифеев).
Поэтому Римасу Туминасу договорить она не дала и прямо со своего места в зале крикнула:
– Начинается!
В большом зрительском фойе (там проходил сбор труппы, поскольку Новая сцена еще только строилась) раздался свист, топот, крики «браво», и шумный актерский коллектив буквально вынудил Галину Львовну выйти к микрофону.
– Этот возраст – такой кошмар, что вы и представить себе не можете, – сказала она. – И у меня сейчас ощущение, что я нахожусь на репетиции собственных похорон. С удовольствием поменялась бы с каждой из вас своим возрастом. Я всё время боюсь, что стану похожа на ту актрису, которая появляется на экране и ей задают один и тот же вопрос: «Как же вы так хорошо сохранились?» И чем она старше, чем глубже у нее морщины, чем хуже она выглядит, тем подобострастнее ее расспрашивают: «Ну, как же вы так сохранились!» И она всегда отвечает одинаково: «Я сохранилась, потому что никогда никому не завидовала». Не верьте. Это вранье, и в театре так не бывает. Лично я завидую абсолютно всему. И удачно сыгранной роли, и возрасту, и тому, что моя соседка сделала ремонт на кухне, а я еще нет…
Ремонт – это, конечно, для красного словца. Истинную зависть (и, разумеется, обеспокоенность) Галины Львовны вызывала любая сопричастность к театру.
Вот, например, штрих из ранних воспоминаний (в 1940 году у Галины Коноваловой и ее мужа вахтанговского актера Владимира Осенева родилась дочь Елена, что заметно повлияло на занятость актрисы в спектаклях): «Никогда не забуду, как меня, понуро стоявшую у окна нашего любимого (еще не разбомбленного) фойе, окликнул Василий Куза и сказал:
– Эх ты, нашла время рожать! Знаешь, как сейчас наши девушки под командой Вали Данчевой выстроились у райкома комсомола, как они учились маршировать, как по-военному отдавали рапорт начальству?! А ты...
Большей обиды, большего оскорбления он не мог мне нанести. Ни одной роли, ни одной премьере я тогда так не завидовала, как в тот момент – моим марширующим около Киевского райкома подругам. Романтика! И я ее лишена!»
Вообще романтикой, романтическим отношением к собственным идеалам была проникнута вся юность Галины Коноваловой, прошедшая в послереволюционной Москве 1920-х годов. Эта приподнятость, неуемная энергия, столь характерная для той эпохи, повлияла и на характер.
«Я с самых ранних лет чувствовала себя неотъемлемой частью этого нового мира, о котором так торжественно пели в «Интернационале», – написала Галина Коновалова в своей книге «Это было недавно…», посвященной Театру Вахтангова 1930-х – 1940-х годов. – Это теперь узнаёшь, что, оказывается, все тогда были «жертвами режима», уже тогда мечтавшими о свержении советской власти, и так далее. Я же, хоть это сейчас и не модно, должна признаться – росла в совсем другом измерении. Я мечтала вырасти только для того, чтобы быть принятой в комсомол (для этого прибавила себе год, во что теперь никто не верит), мечтала, став взрослой, бороться «за дело рабочего класса», завидовала тем девочкам постарше, которые пытались устроиться в молодежные бригады по рытью котлованов для будущего метрополитена. Таков был дух времени, такова была среда. Всё население нашей «Лоскутной гостиницы» жило надеждой на «светлое будущее», и мы, дети, росли в твердой уверенности, что это «светлое будущее» вот-вот наступит. Бытом не занимался никто. Быт просто не существовал!»
«Лоскутная гостиница» размещалась в кварталах на месте нынешней Манежной площади. В 1920-е годы она превратилась в коммуну: в бывших номерах расселили новоявленных горожан. Родители актрисы хотя и не были «рабочим классом», но попали туда как заслуженные большевики: отец до этого работал в эстонском торгпредстве, мать, портниха по профессии, перенесла все тяготы бакинского подполья и, как утверждала Галина Львовна, «маму всю жизнь волновали лишь две проблемы – как приблизить наступление мировой революции и как сделать так, чтоб ее дети не простужались». И дополняла: «Поскольку решение первой ее печали зависело не совсем от нее, вернее, не только от ее пламенного желания, она весь свой необузданный темперамент, как говорится, весь пыл души, бросила на выполнение своей второй жизненной задачи».
Темперамент вкупе с активной гражданской позицией, безусловно, передался и дочери, которую до последних лет жизни сложно было застать дома. Если не было репетиций – значит, Галина Львова в училище. Если нет занятий в училище, значит нашлось важное дело в театре (с 1971 года она бессменно заведовала труппой). Плюс бесконечная отзывчивость, извечное стремление куда-то бежать и кого-то спасать...
Еще одна примелькавшаяся фраза, часто произносимая в финальном отрезке жизни Галины Львовны: «Я настолько привыкла с юности всем помогать, что и сегодня без конца помогаю младшим. Старших просто не осталось».
И в этой горькой иронии заключалась саднящая правда: как на свете всё мимолетно и скоротечно, даже когда тебе посчастливилось прожить почти целый век.
Всё ведь, казалось, было только вчера.
«Со мной на курсе в школе при Театра Вахтангова (училища еще не было) училась Нина Никитина, очаровательная девушка с широченными плечами (тогда очень модными), с осиной талией и ногами столь длинными, что казалось, они растут действительно из ушей, – рассказывала Галина Львовна. – Нина прекрасно танцевала, великолепно пела, была очаровательна и всем очень нравилась. Я так просто была в нее влюблена.
Жила Нина далеко от центра, где-то в Симоновской слободе (близ завода АМО). В один недобрый вечер у нас в комнате в «Лоскутке» раздался звонок телефона, и взволнованный голос секретаря нашей Школы Бориса Ильинского мне сообщил, что завтра в одиннадцать часов утра на репетицию спектакля «Шляпа», который ставит Рубен Николаевич Симонов, вызывается Нина, которую Рубен Николаевич занимает в спектакле, и надо ее об этом известить.
Положение было отчаянное: одиннадцать часов вечера, Нина живет далеко, телефона у нее нет, метро туда нет (еще не построили), на трамвае через всю Москву доберешься только к утру. Что делать? Пауза затягивалась.
И тогда я, будучи настоящей подругой, истой комсомолкой, сделала то, что, по моим понятиям, должен был сделать настоящий друг и патриот театра. После немыслимо затянувшейся паузы я заявила:
– Ну ладно, давайте приду я (в смысле спасу подругу и не сорву репетицию самого Симонова).
И вот тут-то я услышала в ответ то, что потом много-много раз слышала в театре. Иронически-холодный голос на том конце провода:
– ...Да, но Рубен Николаевич хочет занять ее!
Весь мой пыл, весь энтузиазм в одну секунду был разбит о жестокую действительность. «Рубен Николаевич хочет занять ее!» Это было мое очередное знакомство с жестокостью театра».
В устах Галины Львовны любая история, любой «штрих к портрету» того или иного артиста, несмотря на давность происшедшего, звучал настолько живо, словно это было вот только что. И фактически, как говорил Римас Туминас, Галина Коновалова разожгла в Вахтанговском доме «настоящее пламя, сделала очаг, который согревает всех теплом и сердечной энергией». При этом на дух не переносила (и в этом не было ни капли кокетства), когда ее называли «старейшей актрисой»: поучения, назидания, наставления и всевозможные «завещания потомкам» – явно не ее стиль. Да и воспоминаниями тоже не особо спешила делиться: всё улеглось, устоялось для прежних поколений, а новым – как объяснишь!
Как объяснишь, например, что значит эвакуация, голодная зима, промозглый неотапливаемый спортзал одной из омских школ, где разместили вахтанговцев, и беспрерывные репетиции на этом фоне музыкальной комедии «Мадемуазель Нитуш» (речь, разумеется, о постановке 1944 года с Людмилой Целиковской и Владимиром Осеневым в главных ролях).
Но все же в начале 2000-х годов, видя все более и более углубляющийся разрыв времен, отчетливо рвущуюся нить истории, Галина Коновалова словно сама того не ожидая, фактически принялась строить мостик между давно ушедшим поколением прославленных вахтанговских артистов и теми, кто пришел им на смену (на научном языке это называется действенность эмоциональной памяти).
Делала это не программно, а скорее – по велению сердца («нельзя не сказать…», «нельзя не напомнить…», «не смогла промолчать…» и т.д.). Ее удивила, например, запись передачи «Линия жизни» с Юрием Любимовым, где весь разговор строился исключительно вокруг Таганки, словно и не было до этого долгих лет работы Юрия Петровича в Вахтанговском театре.
«Я слушала, слушала, – говорила Галина Коновалова. – Мне это, наконец, надоело, и я в конце передачи взяла микрофон и сказала, что мы, дескать, с Юрой в этом зале единственные, кому скоро сто лет, поэтому многие, увы, не знают, что до Таганки Юрий Любимов был великолепным артистом нашего театра и пришел к вахтанговцам из расформированного МХАТа Второго…»
Она словно использовала любую возможность восстановить исторический разрыв (опять же – гражданский темперамент!). И в результате сонмище интервью, телепрограмм, документальных фильмов и театральных вечеров с ее участием фактически «зарифмовали», соединили театр Римаса Туминаса с театром эпохи Рубена Симонова.
Галина Львовна долгие годы оставалась единственной в труппе, кто не просто застал довоенный коллектив (и, конечно, Театр Вахтангова в годы войны), но и умел рассказывать о нем во всей полноте его побед и поражений, во всей яркости непохожих характеров и одаренных натур – так, что, казалось, нет никакой пропасти: легенды оживали…
* * *На протяжении нескольких лет (2010 – 2014) Галина Коновалова вела в «Театрале» рубрику «Легенда сцены». Из серии тех очерков сложилась книга «Вахтанговские легенды», которая знакома сегодня многим зрителям (тираж допечатывался не раз). И хотя эта рубрика рождалась непросто (наиболее частые аргументы Галины Львовны звучали так: «Я уже всё написала в своей первой книге»; «Кому это интересно – на дворе другой век»; «Время ушло» и так далее), всё равно находился какой-нибудь повод (как правило, он был из серии – «исправить вопиющую несправедливость»), и Галина Львовна бралась за работу.
В первый раз она решила выступить на страницах «Театрала», когда вдруг обнаружилось, что никто из юных артистов, поступивших в Щукинский театральный институт, никогда не слышал имени Цецилии Мансуровой.
– Конечно, мы ничего не исправим, но давайте хотя бы сделаем это для себя, – говорила она.
Тот очерк прочли не только наши читатели – прочли его и вахтанговцы, заглянули во время «Дяди Вани» в гримерку:
– Галина Львовна, пишите еще!
Да и повод для следующей публикации созрел весьма подходящий, о чем актриса сама рассказала редакции:
– Тут у нас снимали фильм к юбилею Юрки Яковлева (патриарх вахтанговской сцены был для нее, конечно же, Юркой. – В.Б.), но, чувствую, не нашла точных слов. Нельзя ли на страницах «Театрала» сделать вторую попытку?»
И так происходило раз за разом. И рубрика постепенно пополнялась новыми «сюжетами»… Рубен Симонов, Михаил Ульянов, Петр Фоменко, Юлия Борисова, Борис Захава, Василий Лановой, Владимир Этуш, Алла Казанская, Елизавета Алексеева и многие другие становились героями очерков Галины Коноваловой.
О том же Юрии Яковлеве писала:
«Я перед Юрием Васильевичем виновата, потому что мне принадлежит не самая удачная острота. В 1952 году, когда Юрий только пришел в наш театр после училища, меня кто-то встретил и спросил:
– А что это за артист? – и показал на Яковлева.
Я взглянула на его длинную, худую фигуру и сказала:
– Это очень тонкий артист.
Потому что Юра в те годы был невероятно худой, высокий, с длинной шейкой – словно вылупившийся птенец. Его телосложение было в прямом смысле поглощено теловычитанием.
Но как интересно бывает: моя шутливая характеристика оказалась весьма точной. Спустя годы о Яковлеве действительно узнали, как об артисте тончайшего психологического рисунка, который способен раскрывать самые потаенные глубины человеческой души».
Когда в 2013 году Галина Коновалова оказалась в больнице, дирекция театра, посоветовавшись с «Театралом», решила издать все готовые очерки отдельной книгой. Требовалось дописать еще целый ряд глав – была надежда, что это хотя бы немного взбодрит актрису. И работу она действительно продолжила… буквально под капельницами. А полгода спустя на презентации в Театре Вахтангова так говорила об этом решении:
– Я лежала в больнице, ко мне пришли директор Кирилл Крок и Римас Туминас – стали уговаривать дописать книгу. Пришлось согласиться, поскольку лежа, как известно, сложно отказывать.
…В последний год своей жизни Галина Львовна не раз приезжала на «Пристань» прямо из больничной палаты. Играла свой эпизод («Благосклонное участие» по Бунину) и возвращалась снова «под капельницы». Юлия Рутберг говорит, что в такие дни все артисты, не занятые в сценах с Коноваловой, буквально толпились за кулисами – сопереживая настоящему подвигу:
– На один из спектаклей попал мой иностранный приятель, а потом спросил: «А что это за бабушка – почему ей так все аплодировали?» Бабушка! Я долго искала слова, чтобы обозначить силу и мощь этой неповторимой личности. Вся театральная Вселенная, все ее ангелы и боги в день «Пристани» были здесь, на Арбате.
Александр Олешко любит рассказывать, как на премьере «Пристани» среди великого множества первоклассных артистов, мэтров Вахтанговской сцены, он первым делом спешил поздравить Галину Коновалову:
– В антракте я побежал к ней в гримерку. Галина Львовна сидела в окружении своих многочисленных и столь же ошеломленных успехом коллег, увидела меня и сказала: «У каждой бездарности есть свой поклонник. Вот идет мой!»
Колоссальная самоирония не подводила ее и в минуты истинного триумфа.
