Яна Соболевская: «Просто ты обретаешь бесстрашие»

В Театре Вахтангова она стремительно набрала высоту в спектаклях Юрия Бутусова, обрела свободу и силу, а в последнее время – статус ведущей актрисы: Яну Соболевскую знают по множеству ролей, от Элен в «Войне и мире» до Коры в «Солнце Ландау». Это интервью мы записали до трагической вести об уходе её мужа, народного артиста России Владимира Симонова. Разговор состоялся 13 октября, в день, когда театральная Москва прощалась с Алексеем Бартошевичем. Поэтому беседа началась с вопроса о людях, которые, как и он, заслужили всеобщее обожание. А рядом с Яной такие были…

– Юрий Бутусов. В последнее время думаю, как было бы хорошо подружиться с «вовремя». Как было бы хорошо, если бы люди, которые достойны похвал и всяческой любви, в любых её проявлениях, были обласканы, когда они могли это прочувствовать, когда они были живы, когда творили, прорывались, становились на ноги… Все-таки важно знать, что ты любим. Очень важно. Это даёт силы, энергию, способную преодолеть всё, что угодно – и в театральном мире, и в мире вообще.

Когда Римас Туминас только пришёл в Театр Вахтангова, его не сразу приняли. Пришлось доказывать, что он большой художник, гений. Но потом он находился на вершине, на пике всеобщей любви. У Юрия Николаевича была другая вершина. Он не всегда был понят и принят. Это был путь, похожий на кардиограмму.

– Что вы поняли про театр благодаря работе с Юрием Бутусовым?

– Когда я только пришла в Театр Вахтангова и Туминас позволил мне поучаствовать в спектакле «Минетти», Бутусов уже ставил «Бег». Мне предложили заглянуть на репетиции, познакомиться. Я принесла диск с «Войцеком», со своей работой – при - рода того спектакля была чем-то близка, была рядом с бутусовским театром. Мы поговорили. Но в «Бег» он не позвал. Потом, когда я посмотрела первый прогон, это было, конечно, колоссальное потрясение.

Спустя время мне сказали: «Возможно, позовёт тебя в «Пера Гюнта»…» Уже как главный режиссёр Юрий Николаевич пришел на репетицию «Фрекен Жюли», присмотреться (мы, конечно, трепетали, все участники, а нас было трое). Позвал, но не сразу: уже шли репетиции. И вот я получила долгожданное сообщение: «Завтра на чердаке». Бутусов дал нам с Пашей Поповым почитать диалог Пера Гюнта и «зеленой женщины». Но я ушла со стойким чувством, что никто не позвонит.

Могу сказать с уверенностью на 100%, что театр Бутусова – это свобода. Театр, который я понимаю, театр, где я – автор, где мне легко и в то же время трудно. Театр, где я счастлива.

– Сергей Волков рассказывал, что вы жили достаточно обособленно, автономно, как секта внутри Театра Вахтангова.

– Да, как лаборатория, куда ни один посторонний не может просочиться. Как мастерская художника, где заперты все двери, окна. И входной билет есть только у тех, кто принимает участие в поиске. Но несмотря на замкнутость, потом, перед тысячным залом, у тебя не возникает страха, ты за время репетиций обретаешь силу и уверенность, что никто, кроме самого Бутусова, не может это нарушить словом, взглядом, присутствием, никто не может пошатнуть. – Спектакль «Король Лир» изменился с уходом Юрия Бутусова?

– Он вышел не окрылённым, не свободным, что ли…. Он не всегда собирался в той точке, которая задана. Блуждал около. Сейчас «Лир» уже обретает силу и какую-то свободу. Но иногда она выходит за рамки той вертикали, которую отстраивал режиссер. И тогда появляются уже другие смыслы.

Этого не было в «Пере Гюнте». Никогда. При том что, конечно же, он был сложный. И он был иной. Я убеждена, что, если бы сейчас спектакль вернули, он бы звучал, не потерялся бы на общем фоне театральных процессов. Безусловно, мы изменились. Много чего за это время произошло. Но мы бы встретились ровно в той точке, в которой с ним расстались. И смогли бы каждый раз в это место возвращаться, что, собственно, и делали. Без пресловутого старания быть понятными всем.

Помню, после премьерного показа Бутусов собрал нас и сказал: «Можете собой гордиться». На следующее утро мы были уже совершенно безголосые, и я не смогла исполнить два вокальных отрывка. Что только в меня ни вливали – не помогло. И, слава Богу, что он тогда еще не добавил арию Петра «О, ради слез моих» из «Страстей по Матфею»: не знаю, что бы я делала. Она звучала потом и стала для меня точкой, куда стремился мой «абсолютизм», мое желание сделать идеально, потому что именно Бах должен был звучать светло, тонко и красиво.

– Бутусов приносил на репетиции разную музыку, разные картины…

– Референсы, да. В фонотеке Юрия Николаевича, кажется, был колоссальный запас. Мы долго искали язык. Было много всяких проб. Я даже была на пороге отчаяния, потому что шёл уже месяц второй репетиций, а я все никак не могла пробиться к роли. Не могла понять, через что мне «заходить».

Но Бутусов давал возможность не бояться быть любым. Тебе не нужно было показывать себя с лучшей стороны, «натираться пудрой», быть красивым, хорошим, удобным. Ты мог вынуть даже мерзкие качества, уродливые проявления... Понятно, что это не психотерапия. Это театр. Это путь. Когда ты всё это достал – самого несчастного себя, самого неправильного себя, может быть, не понимающего себя – ты можешь научиться с этим работать, этим управлять, этим пользоваться. Прятать и доставать, когда надо.

Встреча с Бутусовым – это «потом ничего не страшно». Любая режиссура, любые сложности. Просто ты обретаешь бесстрашие, оно же – твои латы, твоя защита, твоя сила. Крылья вырастают, маленькие и большие. Сам становишься больше, выше... Это было в «Пере Гюнте». У всех. Мы превращались в колоссов в том спектакле. Я в какой-то момент почувствовала, что пространство не имело границ. То есть оно настолько расширялось, вверх и вниз, во все стороны, что выходило за рамки сцены, зала, театра... Это было удивительное время. Я очень по нему скучаю.
– По чему скучаете больше всего?

– Я скучаю по дерзновению. Скучаю по тому, чего уже не может быть. Наверно, где-то и существует творец, с которым возможны такие «полёты». Хочется верить. Но сегодня могу сказать, что это из разряда несбыточных мечт. Скучаю по нашей команде из «Пера Гюнта», по тому взаимодействию, которое между нами было, по той энергии, по той высоте, по стихам Тарковского, по большой любви.

…Скучаю по Римасу. Я могу назвать себя счастливым человеком, потому что все-таки успела с ним встретиться на территории театра. Когда он пригласил меня в «Войну и мир», увидела, что он иначе репетирует (этой инаковости я сначала сопротивлялась внутри себя). Не могла понять, зачем на репетиции присутствует много артистов и просто посторонних, с которыми он все время – в диалоге. Казалось, что это всё – на показ (но это не так!). При том что ты пытаешься познакомиться с режиссёром, понять его «птичий язык», вообще понять, чего он хочет. Да, потом уже мне не понадобились его слова – мне достаточно было его молчания.

Туминас меня проверял, давал то одно, то другое – почитайте. Мы с Пашей Поповым – поскольку после работы с Бутусовым «вырастили» в себе дерзость и смелость – не боялись пробовать, предлагать.

Но Римас, конечно, все равно делал так, как он хотел. Он настраивал актерский инструмент каждого очень скрупулёзно: подкручивал все «колки», выверял все тоны и регулировал обертоны. И в итоге спектакль звучал, как оркестр. Туминас был абсолютный симфонист. Хотя Бутусов тоже. Но один – дирижер-композитор, он сочинил произведение и сам им дирижирует. Он точно знал, где, что и как должно звучать. А другой дирижировал сочинением, где каждый – композитор своей роли.

– Что вам помогло «проявить» самое главное в образе Элен?

– Наблюдение. Я ждала. Жадно наблюдала. Долго высиживала. Не могу сказать, что это мой метод. Но в наблюдении я много нахожу – и шагаю дальше. Помогло то, что я видела, «как» и «что» искали в пробах. Научалась записывать «птичий язык», какие-то обрывки фраз, понятные только тебе, какие-то мысли, которые вдруг у тебя рождаются. Иногда помогала злость, «разозленность» на себя. Она была направлена в сцену – и вдруг выводила на точность.

– Какой получали фидбэк?

– Римас Владимирович никогда не хвалил меня щедро. И в этом он был прав. Когда слишком хвалят, «мажут маслом», чувствуется какая-то неправда. А в дистанцировании Туминаса, как и Бутусова, всегда чувствовалась любовь.

– На репетициях «Войны и мира», знаю, был счастливый пиджачок…

– Мне сказали, что нужны не просто репетиционные рубашки и юбки, а подходящий костюм. Я пошла в костюмерную и нашла зелёный, бархатный пиджачок с корсетной вставкой. Он стягивал и заставлял держать осанку, «стержень». И нашла ещё один, чёрный, но с таким же силуэтом. Долго репетировала в нем – и не расставалась с перчатками. Их не сняли ни Римас, ни Мария Данилова, художник по костюмам. Она даже потом сказала: «Яна, мне так нравятся ваши образы, что я бы их оставила». Они позволили найти пластику Элен, её внешнюю сдержанность, в которой есть какая-то лёгкость, задумчивость, скрытая сексуальная энергия – и нет жеманства.

В перчатке – другая рука: она не разрешает тебе вольных жестов, которые знакомы в быту. Бытовая жизнь тебя оставляет, ты даже перестаёшь это контролировать, просто утрачиваешь с ней всякую связь. Это даже не помогает, а освобождает. Когда делали сцену в опере, я настояла, чтобы были перчатки – не голые руки. И Маша принесла, она вообще очень чувствует женщину. Я поняла это, когда мы встретились снова в спектакле «Солнце Ландау».

– В «Короле Лире» вы несколько раз меняет образы, точнее ваша Гонерилья…

– На самом деле, основное – это брюки, в принципе неженские, и довольно мужской сюртук. Меняются только рубашки – они из белых становятся чёрными. И обувь. Потому что в финале, когда она убивает сестру и себя, – совсем мужские туфли.
Для меня Гонорилья – это девочка, которую не любили, потому что очень хотели, чтобы она была мальчиком. И она всячески старалась им быть.

– Гонерилья сначала не выглядит бесчувственной, неблагодарной тварью: и рука дрожит, и слезы… А потом вдруг начинает множить зло.

– Это просто неизбежность, стихия, которой не можешь сопротивляться. Это как предначертанное. Знаете, бывают люди с характером, который не могут переделать. Бессмысленно убеждать, наставлять. Они, может быть, и сами не рады. Но не могут иначе.

Мне кажется, та точка, в которой Гонерилья встречается с Лиром, это уже пик их тяжелейших отношений. Оттуда нет возврата, нет шага назад. Там можно только сосуществовать со своими демонами. Там слёзы бессилия и ярости.

Там есть остановка, попытка остановить агрессию. Если бы Лир обернулся, как Орфей на Эвридику… Но он этого не делает. И она остается с нелюбовью. С готовностью сжечь все на свете, себя в том числе.
– Вы киноман с бесконечно длинным списком любимых фильмов. Возвращаетесь к каким-то, или они вас возвращают и помогают в театральных работах?

– Да, кино для меня – это источник вдохновения в театре. Много из того, что я очень давно смотрела, – и это была другая я, – конечно же, требует пересмотра. Эти названия, эти имена приходят, когда, звучит вопрос: где искать? Это, опять же, про наблюдение. Но экранизации произведений, с которыми работаю, я не смотрю принципиально. Один раз посмотрела «Войцек» Вернера Херцога, с Клаусом Кински в главной роли – и зря это сделала, потому что фильм не оставлял меня очень долго. Мне понадобилось много времени, чтобы «обнулиться». Прежде чем что-то начать, все-таки надо расчистить свои «шкатулочки», избавиться от ненужного, от того, что мешает – заводит тебя в тупик или ведет по неправильному пути.

Кстати, Юрий Николаевич много говорил о Кински – и как раз он помог в одном этюде, который для меня в «Пере Гюнте» стал отправной точкой, с него, собственно, началось понимание. Бутусов даже похвалил, сказав: «О! Это заявка на Пера Гюнта».

– Значит, «Дау» Хржановского вы не смотрели?

– Нет, но намеревалась. Возможно, посмотрю попозже. Мне интересно.

– Как ваша Кора относится к «теории счастья» Дау? Если говорить про недавнюю премьеру «Солнце Ландау».

– Мне кажется, никакая «теория счастья» не работает. Это просто формула. Вы знаете, я опиралась на единственный – и хочется думать, достоверный – источник их жизни. Это книга «Академик Ландау. Как мы жили». Есть люди, которые были знакомы с Корой и Дау – и ругали её, говорили, что это всё неправда, что она двух слов связать не могла, и за неё это написали. Говорили, что она «изнасиловала» Ландау, то есть женила на себе, и ни о какой любви речь не шла – был исключительно меркантильный интерес и т.д и т.п. Но вдруг я нашла опровержение их сына Игоря, который ни секунды не сомневался в словах матери.

Я верю, что она 10 лет писала эти мемуары. Я верю, что она его так любила.

Я не знаю, насколько Кора была счастлива. В окружении Дау на неё не обращали внимания, не воспринимали всерьез, считали просто «красивой ёлочной игрушкой». В их отношениях было «много мерзости, но и прелести тоже». Думаю, что правду мы никогда не узнаем, но нужна ли она? Во всех её кухонных подробностях. Нам с режиссером Анатолием Шульевым хотелось, чтобы это были красивые люди. Дау очень любил поэзию – за это мы и зацепились, хотели, чтобы это были поэтические, красивые отношения, чтобы эти двое были друг с другом до конца – и ни у кого не было возможности кинуть в них камень.
– В образе Коры вы, конечно, безумно красивы. Как думаете, красота – это божественный дар или всё-таки результат работы над собой?

– Думаю, божественный дар. Если говорить вообще о красоте, мне кажется, это внутренняя энергия. Способность любить. Знаете, есть люди, которые просто на это не способны. Когда меня в Китае спросили про Элен, – сложно было объяснить, перевести, наше образное мышление плохо поддается переводу, – но я сказала, что Элен не в состоянии любить. Она не может, как бы ни хотела, ни жаждала испытать это чувство. Нет дара.

– Если говорить про работу над собой. Сайт телеканала «Культура» уверяет, что вы занимаетесь конным спортом.

– Это не так. Сейчас, по крайней мере. Но, возможно, я вернусь к встрече с лошадьми. Потому что в прошлом году, осенью, было очень сильное желание поездить верхом. Хотелось, чтобы у меня была своя лошадка, и я могла за ней ухаживать. Хотелось почувствовать, как это. Мне кажется, здорово. Одна моя знакомая увлекается конным спортом. Я даже сказала ей: «Пожалуйста, заставь меня...» Или нужно самой себя заставить.

– Музыке вы оставили какое-то место в своей жизни, хотя бы маленькую выгородку?

– В последнее время я создаю новый плейлист для себя. Медленно. Музыка – тоже источник вдохновения, как и визуальные искусства. Это очень сильный раздражитель. Я думала, что стану оперной певицей. Профессионально занималась вокалом.

– Почему бросили?

– Перестало получаться и приносить радость. Это стало рутиной, надобностью. Стало мукой. И потом вдруг появился театр. Совершенно случайно. Спасибо родителям, очень консервативным людям, которые не сказали «нет уж, хочешь сначала одно, потом другое» – и отпустили на театральный путь. – Эта тяга к сцене, музыкальной или театральной, она была с детства?

– Да, я в четыре года уже пела. Мама с хорошим слухом, и тётя поёт, и бабушка. Дед по маминой линии сам научился играть на аккордеоне и пел всегда, все эти русские народные: «Ромашки спрятались, поникли лютики». И по папиной линии прабабушка пела в церкви.

Я люблю петь тогда, когда хочу, и то, что хочу. В «Пере Гюнте» было то, что хотелось и нашлось с подачи Бутусова, конечно. Но к оперному искусству не возвращаюсь… Возможно, это стало триггером: путь не прошла, «споткнулась». Потому что были завышены требования к себе, мечталось минимум о «Ла Скала» или «Метрополитен-опера». Но не сложились отношения с педагогом, поиск моего, как в театре говорят, «амплуа». В классическом оперном пении это драматическое сопрано. Если бы не появился театр, возможно, я барахталась бы в опере – и это, наверное, была бы трагедия.

Многие идут сначала в музыкальное училище, а я сразу поступила в консерваторию, где на вокальном отделении есть подкурс исключительно для вокалистов. В музыкальной школе не училась: и родители не настояли, и интереса не было, а жаль.

Мне не хватало музыкального образования – и чтобы добрать, я ушла после 9-го класса из общеобразовательной школы в вечернюю, а по утрам как вольный слушатель ходила в консерваторию, на все пары потока, в том числе на историю зарубежной и русской музыки, гармонию и сольфеджио (это, конечно, «высшая математика»), сидела в фонотеках. Меня даже спрашивали наравне со всеми.

Кстати, дочь учится в музыкальной школе. Если бы не видела способностей, конечно, бы не отправила её туда и не настаивала, потому что стараюсь всё-таки не давить. Но и не давать слабину.

– Родители вас не водили на оперные постановки?

– Нет, они вообще далеки от театра.

– А вы дочь теперь водите?

– Да, она очень любит театр. Она не была за кулисами, хотя ей очень хочется, но уже много раз была в Театре Вахтангова. На 100-летии театра Римас Туминас лично подписал ей брошюрку. Она хорошо поет. Ну, собственно, есть в кого: папа тоже с голосом…

И я люблю петь. Понимаю, что не достигла бы профессиональных высот в опере, которые, я считаю, должны быть. Иначе не стоит даже касаться оперного искусства. Можно просто петь романсы – но это тоже требует мастерства – для себя и родных, для тех, кто будет принимать и любить тебя такой, какая ты есть.

– Когда появился ребёнок, как пришлось перестраиваться, перераспределять свои ресурсы и время?

– Дочь давала мне свободу и возможность заниматься театром: было очень много работы, много выпусков. Конечно же, она скучала и скучает до сих пор. Есть спектакли, которые она не любит. Знает все названия и расстраивается, когда слышит про «Войну и мир» – это значит, что сегодня мама придет уже ночью.
Родила я довольно поздно. Долго не могла войти в свою привычную физическую форму и не понимала, что делать. Когда набираешь 15 килограмм, конечно, по-другому транслируешь себя в мир.

Правда, это не помешало выпустить «Пера Гюнта». Вес уже незаметно начал уходить, и когда дело дошло до «Короля Лира», Бутусов сказал мне как-то в буфете: «Ну, ты можешь похудеть или нет?» Я говорю: «Юрий Николаевич, могу, конечно. Я не виновата. Не ем булки с утра до ночи. Наоборот, делаю всё специально для того, чтобы вернуться к себе прежней».
– Как вы поняли, что театр – это уже почти зависимость, и без него теперь никак?

– Не сразу. Это был очень долгий путь. После института я, как слепой котёнок, вообще ничего не понимала о театре. Пошла в театр очень сложный, современный, экспериментальный, к режиссёру, который уже был известен. Мы долго искали общий язык – нашли только через пять лет. А потом появился Клим. Делали вместе одну историю, но не закончили. Я испугалась, ушла, а оказалось, что меня любили. Гештальт не закрыт. Надо бы встретиться. Все никак не выходит. Вроде живёшь в одном городе с человеком, но не находишь время увидеться. Это, кстати, к разговору про «вовремя», с которого мы начали.

Потом была Лариса Парис, выпускница Школы-студии МХАТ. Невероятный человек, режиссер, актриса, создала свой театр. Мы выпустили «Вишневый сад», «Маленькие трагедии», почти закончили Достоевского, «Бедные люди». Я могу сказать, что это все мои учителя.

– А в Театр Вахтангова как вы пришли?

– Меня привёл мой муж, Владимир Симонов. В театре меня не ждали, потому что я чужак, не вахтанговской школы – понимаю коллег. Это начало было похоже на то, как детей бросают в воду, чтобы они научились плавать: выплывешь – значит, выплывешь. Мне повезло здесь с режиссёрами, с партнерами. Кстати, в Театре Вахтангова прекрасные службы: гримеры, костюмеры, обувщики и, на мой взгляд, самые лучшие монтировщики. Это, конечно, очень ценно.

После «Минетти» меня позвала Гульназ Балпеисова в свою работу, можно сказать, вслепую: она не знала меня как актрису. Я с удовольствием пошла, так как четыре года ничего не репетировала, ничего нового не выпускала. Это было непросто. Было ощущение, что ты – под увеличительным стеклом. Имеешь ли ты право вообще здесь находиться?

Эта работа, «Фрекен Жюли», получилась, её любили зрители и мы сами. Потом решили перенести на Симоновскую сцену, потому что в «Студии» нам стало «тяжело дышать» – хотелось больше пространства. Но мы ошиблись: эта сцена требовала объяснений, а спектакль был построен так, чтобы его нельзя было объяснять. На шестом месяце я последний раз играла эту роль, Кристины.

– Получается, Юрий Бутусов вас заметил именно во «Фрекен Жюли»?

– Наверное, да. Но потом, когда мы выпустили «Пера Гюнта», на банкете после премьеры, уже изрядно осмелев от близости, от того, что мы прошли длинный путь, я говорю: «Юрий Николаевич, а вы посмотрели мой диск?» Он сказал: «Посмотрел. Это было интересно. Но в «Беге» для тебя не было роли». Хорошо, что я спросила, а то бы ходила и мучилась. Не думаю, что он лукавил. Наверняка посмотрел, потому что был из пытливых.

– Знаете, последнее время накопилась усталость от театра, кажется, что многие премьеры – мимо. Как думаете, про что сейчас театр и зачем?

– Я через театр говорю, с собой тоже. Просто сейчас столько разбитых сердец, жизней, смыслов. Многие пытаются обрести эти смыслы заново и находятся в состоянии непонимания, «про что» они. Одно время было много работ, сделанных настолько высоко, настолько сильно, что, кажется, режиссёры «барахтаются» между чужими шедеврами. Но знаете, что всегда могли и могут творцы, гении в искусстве? Предугадывать будущее. Это в какой-то степени ответ на вопрос, про что сейчас театр.

– Есть ли место, где вам хорошо, поэтому вы туда стараетесь возвращаться при любой возможности, чтобы перезагрузиться?

– Я в поиске нового места силы. Скорее всего, это природа, где нет никого. Сейчас такие жизненные обстоятельства, что это место – там, где я могу уединиться, например, гримёрная. Раньше это был Московский дом книги на Новом Арбате. Мне нравилось просто бродить, выискивать себе книги. Не нашла это место в храме. Хотя сейчас приметила церковь во Власьевском переулке – дворик, куда может прийти любой, с детьми, с собачками, и почувствовать тепло.

Иногда это фильм, опять же, «место силы», куда я могу направить своё внимание и уйти от ненужных мыслей. Расслабиться. Это не спорт, к сожалению. Но я медленно к нему иду.

– Если бы сейчас сняли все запреты, и можно было полететь в любом направлении, что бы вы выбрали?

– Я бы с удовольствием побывала в Венеции, в Париже, на Сицилии, в скандинавских странах. Ещё раз поехала бы в Тромсё, это в Норвегии, где когда-то была на гастролях, или в Гётеборг. Этот город в Швеции мне очень напомнил Питер. Я вообще люблю скандинавов. Люблю осень, листопад. Очень радуюсь, что сейчас в нашем дворе много листвы. Райское время. Продлить бы ещё на пару месяцев – пусть даже дождь, холод, лишь бы листья совсем не опали. В общем, осень – это моя пора.