Гендиректор и худрук Московского цирка Никулина на Цветном бульваре – сын выдающегося артиста Юрия Никулина – Максим Никулин. После окончания журфака МГУ он долгое время работал в ведущих российских СМИ. А с 1993 года по приглашению своего отца начал работать в Московском цирке на Цветном бульваре в качестве директора-распорядителя. Отвечал за всю административную работу цирка, курировал все российские и зарубежные связи. В 1997 году, вместе с отцом, создал благотворительный Фонд «Цирк и Милосердие», который помогает как ветеранам цирка, так и начинающим, способным артистам. В интервью «Театралу» Максим Юрьевич рассказал об успехах и проблемах сегодняшнего дня и о планах на будущее.
– Максим Юрьевич, новый сезон Цирк на Цветном бульваре открыл показами программы, которую вы создали к празднику Победы. Программа «Музыка Победы» будет идти у вас и в ноябре?
– Да, а с декабря у нас начнутся детские новогодние спектакли. «Музыка Победы» будет до второй половины ноября. Не хочу заниматься самопиаром, но этот проект, на самом деле, получился. Это видно и по тому, как публика ходит на него и как воспринимает. Билетов нет, потому что интерес есть.
Понимаете, сделать спектакль к какому-то определённому знаковому событию в жизни страны не сложно, а сделать так, чтобы этот спектакль существовал и жил – это совсем другая история.
Отметиться – это достаточно просто. Знаете, ведь часто бывает, отметили дату, флаги убрали, трибуны сдвинули в сторону, и дальше жизнь продолжается. Но мы решили, практически, целиком сезон посвятить этому проекту.
Я не буду рассказывать о спектакле – его надо смотреть. Те, кто видел, сходятся в одном – получилась сильная вещь. Многие говорили, что сперва не понимали, как можно совместить цирк и такую серьёзную и в чем-то болезненную тему войны, но нашей постановочной группе это удалось. При том, что это настоящий цирк с его жанрами, с его номерами. Причем цирк высокого класса. Другого у нас на Цветовом бульваре нет, ведь мы работаем только со звёздами.
Цирк – такой вид искусства, который надо смотреть в цирке. Ни видео, ни кино даже на большом экране – не передаёт ощущение, которое даёт цирк, когда находишься в этом пространстве. Пространство – уникальное, круглое! Театр еще, с натяжкой, конечно, но можно показывать на экране. А цирк – нет. Не будет того ощущения. Это ведь, придумано не вчера и не позавчера, все эти римские цирки и большие массовые зрелища… Нет другого такого зрелищного пространства, где вы, наблюдая за тем, что происходит в манеже или на арене, можете в какой-то момент поднять глаза и встретиться взглядом с людьми, сидящими, напротив. И происходит мгновенный взаимный обмен эмоциями, впечатлениями, ощущениями.
Это пространство – объединяет! И очень важно правильно эти эмоции вызывать и направить их в нужное русло. Вот это наша главная задача. Мало кто понимает, говоря о цирке, что, по сути, это первая встреча каждого человека с искусством! Потому что маленького человека, как правило, первым делом ведут не в филармонию и не в Третьяковскую галерею, а ведут – в цирк! Потому что это понятнее, это доступнее, это ближе. А эмоции, которые он там получает, во много раз сильнее, ярче, чем он, может быть, в дальнейшем при встречах с другими видами искусства. Потому что это – детство, когда всё очень яркое, всё – в первый раз!
– Вы не так давно говорили, что у вашего цирка не складываются отношения с государственными цирками. С чем это связано?
– Надеюсь, что это временно, и потом все вернётся на круги своя. Потому что мы всю жизнь работали и с государственными компаниями достаточно плотно. И обменивались артистами, обменивались номерами и даже программами. И кто-то у нас репетировал, если такая необходимость была. И мы, если нам что-то нужно было, обращались в Росгосцирк. У них цирков много, значит, можно где-то и животных передержать, и дать репетиционные артистам. То есть, шла нормальная творческая работа. С цирком на Вернадского у нас вообще был договор о безвозмездном обмене артистами…
– А сейчас?
– Я даже не понимаю, в чем конфликт. Потому что я ничего плохого им не сделал. Но да, всю свою сознательную жизнь, я критиковал и критикую систему Росгосцирка, потому что она, с моей точки зрения, не работает. Это старая советская система, а всё поменялось. Страна уже другая давно.
Мы живём в других отношениях, в другом в пространстве. И экономическом, и деловом. А та старая машина уже не едет. И это видно. И не надо ее чинить, вкладывать деньги в перетяжку сидений, в замену колёс, переборку двигателя. Надо просто поменять, понимаете? И модели есть. Но когда я об этом говорю, почему-то меня считают вредителем. Но ведь из тридцати цирков, которые были после распада Советского Союза, сегодня работают, по-моему, восемь. Остальные закрыты, кто на ремонт, кто на реконструкцию. Но понятно, что это процесс, практически бесконечный, потому что денег, которые были отпущены на ремонт этих цирков, давным-давно уже нет, а цены выросли, и нужны новые деньги, а денег тоже нет. Значит, всё это будет стоять и потихоньку разрушаться.
В городах-миллионниках, таких как Екатеринбург, например, или Краснодар, или Уфа, всегда были настоящие большие цирки. А сейчас люди там живут без цирка. Живут тем, что на сезон к ним приезжают пять-шесть каких-то шапито. А качество не всегда, скажем прямо, отвечает тому, что люди достойны видеть. Я с этим сам сталкивался не раз. Мы сами сейчас собираемся начать возрождать проект передвижных цирков, потому что нам тоже нужна аудитория.
– Вы не ездите по России с гастрольными программами в стационарные цирки?
– Сейчас нет. Мы выезжаем гастролями только в те цирки, которые не относятся к системе Росгосцирка. Мы работаем с Казанью. Работаем в Симферополе, работаем с Ижевском. Потихонечку начинаем работать в Санкт-Петербурге, но не в цирке, а в «Лахта-Холле». Мы там хорошо отработали в прошлом году в новогоднем спектакле. Поэтому сейчас ведём переговоры о том, чтобы опять на Новый год там сделать детский спектакль.
По идее, гастроли – это ведь не наша прерогатива. Мы – цирк, мы создаём программы, прокатываем, продаём билеты, получаем деньги, вкладываем их в развитие, делаем новые программы, и т.д. Но просто обидно терять то, что наработано. И всегда, когда что-то получается, хочется, чтобы как можно больше людей об этом узнали, это увидели. И люди, которые не могут приехать по каким-то причинам, говорят: «А вы к нам не приедете с вашим спектаклем?» Но это достаточно сложно. Сегодня сложная логистика, сегодня дорого. Но, тем не менее, мы, наверное, на следующий сезон одну «передвижку» запустим по стране.
– А работа с зарубежными партнерами продолжается?
– Да, несмотря ни на что, всё продолжается. Наши артисты работают по зарубежным контрактам. Потому что это бизнес. От людей, которые там занимаются цирком, далеки все политические разборки. Им главное заработать денег, чтобы жить. Поэтому, допустим, первый год, когда санкции там на нас навалили, было какое-то выжидание, а потом потихонечку опять стали приглашать.
И сегодня нет ни одной серьёзной большой цирковой программы в мире, где бы не работали русские артисты. Без нас и без китайцев цирка не будет! На позапрошлом фестивале в Монако не было нас, потому что санкции, и не было китайцев, потому что у них еще продолжалась пандемия. И на фестиваль больно было смотреть. Они там, можно сказать, просто плакали и говорили: «Ну, а что нам показывать без ваших и без китайцев?!» Да, есть хорошие сильные номера в Европе, но их мало, их просто не хватит. Поэтому мы работаем везде, и мои артисты ездят по всем большим фестивалям.
Некоторые страны в силу политической ситуации не могут нас принимать, но те, кто нас принимает, а это Италия, Франция, Испания, меня приглашают в члены жюри. Сейчас я еду в Китай, а недавно вернулся из Перу, до этого был в Америке – на цирковых фестивалях. И наши артисты там тоже работают. И что радует, на всех фестивалях, где работают мои артисты, они выходят на манеж под российскими флагами. Мы – не спортсмены. И когда я работаю в жюри, то я всегда под флагом нашей страны. И во всех афишах, буклетах и программках написано: «Россия».
Люди, которые занимаются цирком, гораздо меньше обращают внимание на какие-то ситуации, которые возникают вне цирка. Для меня главная ценность – это цирк. В цирке нет национальностей. Поэтому не может быть конфликтов на национальной почве. В цирке одна национальность – артист. Не важно, какой цвет у тебя кожи или какой у тебя паспорт.
В цирке не бывает конфликтов на религиозной почве, потому что там один Бог – это Манеж. Понимаете, цирк снимает очень много конфликтов, которые являются болью нашего общества сегодня. Я имею в виду в мире в целом.
Одни из самых больших бед в нашей жизни какие? Наркомания, алкоголизм. А в цирке этого нет. С этим люди просто не смогут работать физически. Сама профессия диктует нормы поведения. Я далёк от идеализма, но в целом так оно и есть.
Когда-нибудь нынешняя ситуация изменится, и надо будет продолжать. Я не очень понимаю политику Росгосцирка. Потому что, казалось бы, когда есть разлад, когда есть конфликт, когда есть недопонимание, надо что-нибудь делать, чтобы это сгладить. А сегодня получается, что мы, практически, единственные, кто представляет российский цирк в мире.
У нас в музее, в архиве Юрия Владимировича Никулина, есть вырезки из газет начала 1970-х годов. Вот только-только закончился Карибский кризис, ещё не очень понятно, что происходит. Ну, уже понятно, что ядерной войны не будет. Это хорошо, но напряжённость ещё сохраняется. И тогда были организованы гастроли советского цирка в Америку. Это была большая и очень сложная поездка, семь с половиной месяцев! И отец рассказывал, когда они только приехали, то накануне премьеры в «Вашингтон Пост» вышла с редакционной статьёй на первой полосе под заголовком «Еще 45 советских шпионов приехали в Вашингтон». А когда они уезжали, то та же «Вашингтон пост», на первой полосе опубликовала статью с заголовком «45 советских артистов сделали за две недели больше, чем сделали бы 45 дипломатов за 45 лет».
Понимаете, искусство сближает! А такое искусство, как цирк, которое общее для всех, оно сближает ещё больше. Без дискуссий, без разговоров.
– В этом году вы взяли ещё на себя и преподавательскую миссию – в Институте им. Кобзона?
– Меня попросили возглавить цирковую кафедру. Я там ребятам, рассказываю о цирке, о его истории, о его жизни. Чтобы, если они захотят прийти работать в цирк, чтобы понимали мир, в который они окунутся. Потому что цирк – это не только клоунада. Это мир, и нужно знать, как он устроен, какие в нем правила и порядки. Так я преподаю погружение в этот особый мир, «Введение в цирк», иначе говоря.
– Есть какой-то свод правил, внутренний цирковой кодекс чести?
– Я бы назвал это не кодексом, а скорее нормами поведения, нормами жизни. Потому что цирк – это такой своеобразный мир. Причем это мир, который многие непосвящённые люди считают очень закрытым. А всё наоборот! Цирк очень открытый, туда войти может, в принципе, любой. Вот выйти отсюда очень трудно. Потому что люди, которые попадают в этот круг – 13 метров – не хотят уходить. Я не мистик, но что-то в этом, может быть, и есть. Цирк от себя не отпускает, если человек соответствует его требованиям. Мы делим мир на цирковых и не цирковых. Причем цирковой – это не значит, что человек работает в цирке или имеет какое-то отношение к цирку. Это человек, который соответствует тем критериям, по которым, в принципе, можно попасть и остаться в этом мире.
10 заповедей никто не отменял, и жить по этим правилам, я считаю, вполне достойно. Но есть более профессиональные вещи. Понимаете, вот если сравнивать, допустим, с театром, то в театре немножко по-другому. Начиная с того, что любой театральный артист, говоря о гастролях или о сезоне, скажет: «Мы отыграли 10 спектаклей». Цирковой скажет: «Мы отработали». Разница, вроде бы, маленькая, но нюанс в этом есть.
– Потому что больше физических сил затрачено?
– Не только. Цирковые, если они выросли в цирке, или если они пришли и остались работать в цирке, начинают гораздо острее и глубже понимать смысл ответственности. И первым делом ответственность за жизнь другого человека. Неважно, в чем эта ответственность заключается. В руках, которые держат лонжу. Или в плечах, на которых стоит партнёр. Или в замке, в котором ты тоже держишь партнёра на высоте под куполом. Неважно! Дело в том, что ты отвечаешь за чужую жизнь. Так же, как и твой партнёр за твою. И вот эта ответственность людей меняет.
В цирке норма – это выйти в манеж температуры 40, или с новокайновой блокадой, после травмы или после удара хищника, и отработать свой номер. Никто не будет это ставить себе в заслугу. Это цирк, так должно быть.
Как в своё время был такой замечательный дрессировщик Валентин Филатов. Он создал медвежий цирк. Был огромный аттракцион! У всех «медвежатников» обычно проблемы со спиной. И вот у дяди Вали вступило в спину перед спектаклем, он двинуться не может. Приехал врач и говорит: «Ну, я могу поставить блокаду, но это только 20 минут действует». А Филатов говорит: «Мне нужно 14!» И они все такие, артисты цирка, да и все сотрудники цирка, понимаете!
Вот это мне хочется передать молодым ребятам, об этом рассказать, объяснить им. Чтобы не было иллюзий и не было потом разочарования. Потому что работа в цирке – это, в общем, достаточно жёсткая вещь. Даже более жёсткая, чем спорт.
– А есть какие-то ограничения по возрасту, по здоровью? Какой-то возрастной предел, как в балете?
– В силовых жанрах, безусловно. Тут зависит просто от человека, от того, что природа ему дала. В принципе, это 40, а то и 30 лет.
– И что потом? Человек уходит на пенсию?
– У нас есть Фонд помощи ветеранам цирка. Называется «Цирк и Милосердие». Мы стараемся поддерживать людей, которые вне цирка. Но понимаете, ведь смысл-то в том, этот круг не отпускает. И люди, которые не могут здесь делать что-то одно, находят себе другое дело здесь же. У нас даже пожарно-сторожевая охрана – это все бывшие цирковые. Билетеры – это практически все бывший цирковой балет. Униформа – практически все бывшие цирковые артисты. Муж с женой заканчивает работу, подрастают дети, они передают им номер, а сами идут к ним в ассистенты.
– Много цирковых династий?
– Достаточно. Сейчас меньше, чем раньше было. Это понятно, потому что изменилась жизнь, изменилось время. Раньше было так, если ты рождался в цирке, «в опилках», как у нас говорят, то ты уже «обречён». Это и понятно, потому что дети здесь учатся стоять на руках быстрее, чем на ногах. Они все время с родителями, они все время в манеже, в гримёрках, все время в цирке. Это их мир с детства.
Да, они лишены, наверное, многого, что доступно их ровесникам. Игр детских каких-то. Хотя здесь сейчас детей полно у нас, бегают, играют. Но они привыкли к этому миру с детства, они выросли в нем. Вот эта ответственность, о которой я говорю, она у них в крови. Помню прекрасно, когда мы маленькими были с сыном отцовского партнёра, Шуйдина, с Андреем, бегали, играли где-то, в Сочи, по-моему. А под навесом стоял сын жонглёра, Саша Кис, и, глотая слезы, кидал три кольца. И так опять по шесть часов в день.
Я сам не пошёл работать в цирк с детства только потому, что у родителей было преимущество перед их коллегами, у них была комната в Москве и бабушка, которая могла со мной сидеть. Было, кому меня оставить. А так все детей с собой же таскали всё время. А это значит, каждые два месяца новая школа, новый город. Все время переезды, ночёвки в гримёрках, иногда, в нетопленных съёмных квартирах… То есть жизнь такая, которой завидовать, собственно, не стоит.
Но сейчас мир изменился. И многие молодые ребята, которые успешно работают, уже сейчас ищут себе какие-то пути отхода. Очень многие идут по каким-то IT специальностям учиться. Кто-то в ГИТИС идёт на режиссуру цирка. То есть сегодня есть возможности. Раньше их не было. Поэтому сегодня династии есть, безусловно, и будут. Но если раньше это была такая основа цирка, в 1950-1960-е годы, то сейчас, конечно, этот процент меньше.
– Как вы находите и выбираете режиссеров-постановщиков для своих программ?
– Искать несложно, потому что мир в цирке мир небольшой и все друг друга знают. Я прекрасно знаю людей, которые занимаются творчеством. Последние пять лет я работаю с Евгением Шевцовым и его женой Ольгой Полторак, она – балетмейстер, он – режиссёр, так что тандем у них очень хороший, очень продуктивный, главное, талантливый.
Несколько месяцев назад в Америке вручалась премия, она считается у них «Оскаром» в сфере шоу-бизнеса и развлечений. И Женя получил этот «Оскар», слетал в Америку специально. То есть это лучшие люди, мы работаем только с лучшими! Нам писали музыку для спектаклей и Максим Дунаевский, и Пресняков-старший. С художником Анатолием Нежным мы работаем. То есть, мы выбираем самых лучших, самых интересных для нас. Потому что планка высоко поднята нами же самими, и ее опускать мы не можем.
– Максим Юрьевич, новый сезон Цирк на Цветном бульваре открыл показами программы, которую вы создали к празднику Победы. Программа «Музыка Победы» будет идти у вас и в ноябре?
– Да, а с декабря у нас начнутся детские новогодние спектакли. «Музыка Победы» будет до второй половины ноября. Не хочу заниматься самопиаром, но этот проект, на самом деле, получился. Это видно и по тому, как публика ходит на него и как воспринимает. Билетов нет, потому что интерес есть.
Понимаете, сделать спектакль к какому-то определённому знаковому событию в жизни страны не сложно, а сделать так, чтобы этот спектакль существовал и жил – это совсем другая история.
Отметиться – это достаточно просто. Знаете, ведь часто бывает, отметили дату, флаги убрали, трибуны сдвинули в сторону, и дальше жизнь продолжается. Но мы решили, практически, целиком сезон посвятить этому проекту.
Я не буду рассказывать о спектакле – его надо смотреть. Те, кто видел, сходятся в одном – получилась сильная вещь. Многие говорили, что сперва не понимали, как можно совместить цирк и такую серьёзную и в чем-то болезненную тему войны, но нашей постановочной группе это удалось. При том, что это настоящий цирк с его жанрами, с его номерами. Причем цирк высокого класса. Другого у нас на Цветовом бульваре нет, ведь мы работаем только со звёздами.
Цирк – такой вид искусства, который надо смотреть в цирке. Ни видео, ни кино даже на большом экране – не передаёт ощущение, которое даёт цирк, когда находишься в этом пространстве. Пространство – уникальное, круглое! Театр еще, с натяжкой, конечно, но можно показывать на экране. А цирк – нет. Не будет того ощущения. Это ведь, придумано не вчера и не позавчера, все эти римские цирки и большие массовые зрелища… Нет другого такого зрелищного пространства, где вы, наблюдая за тем, что происходит в манеже или на арене, можете в какой-то момент поднять глаза и встретиться взглядом с людьми, сидящими, напротив. И происходит мгновенный взаимный обмен эмоциями, впечатлениями, ощущениями.
Это пространство – объединяет! И очень важно правильно эти эмоции вызывать и направить их в нужное русло. Вот это наша главная задача. Мало кто понимает, говоря о цирке, что, по сути, это первая встреча каждого человека с искусством! Потому что маленького человека, как правило, первым делом ведут не в филармонию и не в Третьяковскую галерею, а ведут – в цирк! Потому что это понятнее, это доступнее, это ближе. А эмоции, которые он там получает, во много раз сильнее, ярче, чем он, может быть, в дальнейшем при встречах с другими видами искусства. Потому что это – детство, когда всё очень яркое, всё – в первый раз!
– Вы не так давно говорили, что у вашего цирка не складываются отношения с государственными цирками. С чем это связано?
– Надеюсь, что это временно, и потом все вернётся на круги своя. Потому что мы всю жизнь работали и с государственными компаниями достаточно плотно. И обменивались артистами, обменивались номерами и даже программами. И кто-то у нас репетировал, если такая необходимость была. И мы, если нам что-то нужно было, обращались в Росгосцирк. У них цирков много, значит, можно где-то и животных передержать, и дать репетиционные артистам. То есть, шла нормальная творческая работа. С цирком на Вернадского у нас вообще был договор о безвозмездном обмене артистами…
– А сейчас?
– Я даже не понимаю, в чем конфликт. Потому что я ничего плохого им не сделал. Но да, всю свою сознательную жизнь, я критиковал и критикую систему Росгосцирка, потому что она, с моей точки зрения, не работает. Это старая советская система, а всё поменялось. Страна уже другая давно.
Мы живём в других отношениях, в другом в пространстве. И экономическом, и деловом. А та старая машина уже не едет. И это видно. И не надо ее чинить, вкладывать деньги в перетяжку сидений, в замену колёс, переборку двигателя. Надо просто поменять, понимаете? И модели есть. Но когда я об этом говорю, почему-то меня считают вредителем. Но ведь из тридцати цирков, которые были после распада Советского Союза, сегодня работают, по-моему, восемь. Остальные закрыты, кто на ремонт, кто на реконструкцию. Но понятно, что это процесс, практически бесконечный, потому что денег, которые были отпущены на ремонт этих цирков, давным-давно уже нет, а цены выросли, и нужны новые деньги, а денег тоже нет. Значит, всё это будет стоять и потихоньку разрушаться.
В городах-миллионниках, таких как Екатеринбург, например, или Краснодар, или Уфа, всегда были настоящие большие цирки. А сейчас люди там живут без цирка. Живут тем, что на сезон к ним приезжают пять-шесть каких-то шапито. А качество не всегда, скажем прямо, отвечает тому, что люди достойны видеть. Я с этим сам сталкивался не раз. Мы сами сейчас собираемся начать возрождать проект передвижных цирков, потому что нам тоже нужна аудитория.
– Вы не ездите по России с гастрольными программами в стационарные цирки?
– Сейчас нет. Мы выезжаем гастролями только в те цирки, которые не относятся к системе Росгосцирка. Мы работаем с Казанью. Работаем в Симферополе, работаем с Ижевском. Потихонечку начинаем работать в Санкт-Петербурге, но не в цирке, а в «Лахта-Холле». Мы там хорошо отработали в прошлом году в новогоднем спектакле. Поэтому сейчас ведём переговоры о том, чтобы опять на Новый год там сделать детский спектакль.
По идее, гастроли – это ведь не наша прерогатива. Мы – цирк, мы создаём программы, прокатываем, продаём билеты, получаем деньги, вкладываем их в развитие, делаем новые программы, и т.д. Но просто обидно терять то, что наработано. И всегда, когда что-то получается, хочется, чтобы как можно больше людей об этом узнали, это увидели. И люди, которые не могут приехать по каким-то причинам, говорят: «А вы к нам не приедете с вашим спектаклем?» Но это достаточно сложно. Сегодня сложная логистика, сегодня дорого. Но, тем не менее, мы, наверное, на следующий сезон одну «передвижку» запустим по стране.
– А работа с зарубежными партнерами продолжается?
– Да, несмотря ни на что, всё продолжается. Наши артисты работают по зарубежным контрактам. Потому что это бизнес. От людей, которые там занимаются цирком, далеки все политические разборки. Им главное заработать денег, чтобы жить. Поэтому, допустим, первый год, когда санкции там на нас навалили, было какое-то выжидание, а потом потихонечку опять стали приглашать.
И сегодня нет ни одной серьёзной большой цирковой программы в мире, где бы не работали русские артисты. Без нас и без китайцев цирка не будет! На позапрошлом фестивале в Монако не было нас, потому что санкции, и не было китайцев, потому что у них еще продолжалась пандемия. И на фестиваль больно было смотреть. Они там, можно сказать, просто плакали и говорили: «Ну, а что нам показывать без ваших и без китайцев?!» Да, есть хорошие сильные номера в Европе, но их мало, их просто не хватит. Поэтому мы работаем везде, и мои артисты ездят по всем большим фестивалям.
Некоторые страны в силу политической ситуации не могут нас принимать, но те, кто нас принимает, а это Италия, Франция, Испания, меня приглашают в члены жюри. Сейчас я еду в Китай, а недавно вернулся из Перу, до этого был в Америке – на цирковых фестивалях. И наши артисты там тоже работают. И что радует, на всех фестивалях, где работают мои артисты, они выходят на манеж под российскими флагами. Мы – не спортсмены. И когда я работаю в жюри, то я всегда под флагом нашей страны. И во всех афишах, буклетах и программках написано: «Россия».
Люди, которые занимаются цирком, гораздо меньше обращают внимание на какие-то ситуации, которые возникают вне цирка. Для меня главная ценность – это цирк. В цирке нет национальностей. Поэтому не может быть конфликтов на национальной почве. В цирке одна национальность – артист. Не важно, какой цвет у тебя кожи или какой у тебя паспорт.
В цирке не бывает конфликтов на религиозной почве, потому что там один Бог – это Манеж. Понимаете, цирк снимает очень много конфликтов, которые являются болью нашего общества сегодня. Я имею в виду в мире в целом.
Одни из самых больших бед в нашей жизни какие? Наркомания, алкоголизм. А в цирке этого нет. С этим люди просто не смогут работать физически. Сама профессия диктует нормы поведения. Я далёк от идеализма, но в целом так оно и есть.
Когда-нибудь нынешняя ситуация изменится, и надо будет продолжать. Я не очень понимаю политику Росгосцирка. Потому что, казалось бы, когда есть разлад, когда есть конфликт, когда есть недопонимание, надо что-нибудь делать, чтобы это сгладить. А сегодня получается, что мы, практически, единственные, кто представляет российский цирк в мире.
У нас в музее, в архиве Юрия Владимировича Никулина, есть вырезки из газет начала 1970-х годов. Вот только-только закончился Карибский кризис, ещё не очень понятно, что происходит. Ну, уже понятно, что ядерной войны не будет. Это хорошо, но напряжённость ещё сохраняется. И тогда были организованы гастроли советского цирка в Америку. Это была большая и очень сложная поездка, семь с половиной месяцев! И отец рассказывал, когда они только приехали, то накануне премьеры в «Вашингтон Пост» вышла с редакционной статьёй на первой полосе под заголовком «Еще 45 советских шпионов приехали в Вашингтон». А когда они уезжали, то та же «Вашингтон пост», на первой полосе опубликовала статью с заголовком «45 советских артистов сделали за две недели больше, чем сделали бы 45 дипломатов за 45 лет».
Понимаете, искусство сближает! А такое искусство, как цирк, которое общее для всех, оно сближает ещё больше. Без дискуссий, без разговоров.
– В этом году вы взяли ещё на себя и преподавательскую миссию – в Институте им. Кобзона?
– Меня попросили возглавить цирковую кафедру. Я там ребятам, рассказываю о цирке, о его истории, о его жизни. Чтобы, если они захотят прийти работать в цирк, чтобы понимали мир, в который они окунутся. Потому что цирк – это не только клоунада. Это мир, и нужно знать, как он устроен, какие в нем правила и порядки. Так я преподаю погружение в этот особый мир, «Введение в цирк», иначе говоря.
– Есть какой-то свод правил, внутренний цирковой кодекс чести?
– Я бы назвал это не кодексом, а скорее нормами поведения, нормами жизни. Потому что цирк – это такой своеобразный мир. Причем это мир, который многие непосвящённые люди считают очень закрытым. А всё наоборот! Цирк очень открытый, туда войти может, в принципе, любой. Вот выйти отсюда очень трудно. Потому что люди, которые попадают в этот круг – 13 метров – не хотят уходить. Я не мистик, но что-то в этом, может быть, и есть. Цирк от себя не отпускает, если человек соответствует его требованиям. Мы делим мир на цирковых и не цирковых. Причем цирковой – это не значит, что человек работает в цирке или имеет какое-то отношение к цирку. Это человек, который соответствует тем критериям, по которым, в принципе, можно попасть и остаться в этом мире.
10 заповедей никто не отменял, и жить по этим правилам, я считаю, вполне достойно. Но есть более профессиональные вещи. Понимаете, вот если сравнивать, допустим, с театром, то в театре немножко по-другому. Начиная с того, что любой театральный артист, говоря о гастролях или о сезоне, скажет: «Мы отыграли 10 спектаклей». Цирковой скажет: «Мы отработали». Разница, вроде бы, маленькая, но нюанс в этом есть.
– Потому что больше физических сил затрачено?
– Не только. Цирковые, если они выросли в цирке, или если они пришли и остались работать в цирке, начинают гораздо острее и глубже понимать смысл ответственности. И первым делом ответственность за жизнь другого человека. Неважно, в чем эта ответственность заключается. В руках, которые держат лонжу. Или в плечах, на которых стоит партнёр. Или в замке, в котором ты тоже держишь партнёра на высоте под куполом. Неважно! Дело в том, что ты отвечаешь за чужую жизнь. Так же, как и твой партнёр за твою. И вот эта ответственность людей меняет.
В цирке норма – это выйти в манеж температуры 40, или с новокайновой блокадой, после травмы или после удара хищника, и отработать свой номер. Никто не будет это ставить себе в заслугу. Это цирк, так должно быть.
Как в своё время был такой замечательный дрессировщик Валентин Филатов. Он создал медвежий цирк. Был огромный аттракцион! У всех «медвежатников» обычно проблемы со спиной. И вот у дяди Вали вступило в спину перед спектаклем, он двинуться не может. Приехал врач и говорит: «Ну, я могу поставить блокаду, но это только 20 минут действует». А Филатов говорит: «Мне нужно 14!» И они все такие, артисты цирка, да и все сотрудники цирка, понимаете!
Вот это мне хочется передать молодым ребятам, об этом рассказать, объяснить им. Чтобы не было иллюзий и не было потом разочарования. Потому что работа в цирке – это, в общем, достаточно жёсткая вещь. Даже более жёсткая, чем спорт.
– А есть какие-то ограничения по возрасту, по здоровью? Какой-то возрастной предел, как в балете?
– В силовых жанрах, безусловно. Тут зависит просто от человека, от того, что природа ему дала. В принципе, это 40, а то и 30 лет.
– И что потом? Человек уходит на пенсию?
– У нас есть Фонд помощи ветеранам цирка. Называется «Цирк и Милосердие». Мы стараемся поддерживать людей, которые вне цирка. Но понимаете, ведь смысл-то в том, этот круг не отпускает. И люди, которые не могут здесь делать что-то одно, находят себе другое дело здесь же. У нас даже пожарно-сторожевая охрана – это все бывшие цирковые. Билетеры – это практически все бывший цирковой балет. Униформа – практически все бывшие цирковые артисты. Муж с женой заканчивает работу, подрастают дети, они передают им номер, а сами идут к ним в ассистенты.
– Много цирковых династий?
– Достаточно. Сейчас меньше, чем раньше было. Это понятно, потому что изменилась жизнь, изменилось время. Раньше было так, если ты рождался в цирке, «в опилках», как у нас говорят, то ты уже «обречён». Это и понятно, потому что дети здесь учатся стоять на руках быстрее, чем на ногах. Они все время с родителями, они все время в манеже, в гримёрках, все время в цирке. Это их мир с детства.
Да, они лишены, наверное, многого, что доступно их ровесникам. Игр детских каких-то. Хотя здесь сейчас детей полно у нас, бегают, играют. Но они привыкли к этому миру с детства, они выросли в нем. Вот эта ответственность, о которой я говорю, она у них в крови. Помню прекрасно, когда мы маленькими были с сыном отцовского партнёра, Шуйдина, с Андреем, бегали, играли где-то, в Сочи, по-моему. А под навесом стоял сын жонглёра, Саша Кис, и, глотая слезы, кидал три кольца. И так опять по шесть часов в день.
Я сам не пошёл работать в цирк с детства только потому, что у родителей было преимущество перед их коллегами, у них была комната в Москве и бабушка, которая могла со мной сидеть. Было, кому меня оставить. А так все детей с собой же таскали всё время. А это значит, каждые два месяца новая школа, новый город. Все время переезды, ночёвки в гримёрках, иногда, в нетопленных съёмных квартирах… То есть жизнь такая, которой завидовать, собственно, не стоит.
Но сейчас мир изменился. И многие молодые ребята, которые успешно работают, уже сейчас ищут себе какие-то пути отхода. Очень многие идут по каким-то IT специальностям учиться. Кто-то в ГИТИС идёт на режиссуру цирка. То есть сегодня есть возможности. Раньше их не было. Поэтому сегодня династии есть, безусловно, и будут. Но если раньше это была такая основа цирка, в 1950-1960-е годы, то сейчас, конечно, этот процент меньше.
– Как вы находите и выбираете режиссеров-постановщиков для своих программ?
– Искать несложно, потому что мир в цирке мир небольшой и все друг друга знают. Я прекрасно знаю людей, которые занимаются творчеством. Последние пять лет я работаю с Евгением Шевцовым и его женой Ольгой Полторак, она – балетмейстер, он – режиссёр, так что тандем у них очень хороший, очень продуктивный, главное, талантливый.
Несколько месяцев назад в Америке вручалась премия, она считается у них «Оскаром» в сфере шоу-бизнеса и развлечений. И Женя получил этот «Оскар», слетал в Америку специально. То есть это лучшие люди, мы работаем только с лучшими! Нам писали музыку для спектаклей и Максим Дунаевский, и Пресняков-старший. С художником Анатолием Нежным мы работаем. То есть, мы выбираем самых лучших, самых интересных для нас. Потому что планка высоко поднята нами же самими, и ее опускать мы не можем.
