«Дни нашей жизни» стали хитом еще в прошлом году, когда шли в Учебном театре Школы-студии МХАТ, а теперь выбились в число самых удачных премьер театра «Практика». С выпускным курсом Марины Брусникиной их поставил молодой режиссер из Петербурга, ученик Андрея Могучего.
«Очень перспективный парень, – уверена худрук «Практики». – Понимаю, что он одарен – и должен прозвучать». С новым поколением «брусникинцев» Арсений Мещеряков переверстал диплом в компактный премьерный спектакль (всего час с небольшим) – очень эксцентричный, одновременно страшный и карикатурный. Манера игры, которую здесь у каждого персонажа утрировали до предела, – это «выжимка» их сути и вообще экспрессии, свойственной самому Андрееву – и как писателю, и как человеку.
«Чувствуется, что за раскрашенной маской Арлекина таится скелет», – писал о себе драматург-новатор, «предтеча мирового экспрессионизма»: с одной стороны – бесшабашный, вечно пьяный студент, заводила компании, а с другой – мрачный, пессимистически настроенный, с тремя попытками суицида из-за несчастной любви. Как замечали почти все, кто общался с Андреевым в Московском университете в 1890-х, он склонен был преломлять «все события внешней жизни, все идеи ненормально, болезненно» – со свойственной экспрессионистам тягой к бездне.
Пьесу «Дни нашей жизни» он написал всего за два вечера и не воспринимал всерьез, называл «пустячком». Хотя она автобиографична и «доходит иногда до фотографического сходства», как утверждали представители студенческой богемы того времени. История Глуховцева и институтки Оль-Оль, которой собственная мать торгует оптом и в розницу, повторяет андреевские отношения с девушкой из номеров Фальц-Фейна на Тверской, где селились иногородние студенты. В спектакле «брусникинцев» эта пара похожа на героев русской сказки, только лубочных, «потешных» – Оль-Оль (Рита Якимова) хлопает глазами, как розовая кукла с бантом, густым румянцем и приторно-умильным наивом; Коля (Никита Языков) сотрясает воздух, как оперный бас, сам Шаляпин на сцене Большого, ну, или богатырь – детина такой рослый, что, кажется, одной рукой мог бы целую рать смести. И всепобеждающего настроя – поймать свое счастье, схватить в охапку – в нем не меньше, чем милоты в «конфетной» Оль-Оль.
«Тёплую ностальгическую дымку, сквозь которую поданы все события и лица» в пьесе, в спектакле «Практики» решительно и безжалостно убирают. Карикатуру на сказочно влюбленных стыкуют с уже не миловидной карикатурой на компанию студентов – на Воробьевых горах они не любуются Москвой, не высматривают с высот знакомые, полюбившиеся места, а лихорадочно выпивают: дощатый ящик, бутылки всех видов спиртного, металлические кружки – и сумасшедшая скорость.
Этот приём добавляет и комизма, и жути, особенно на «перемотке» – дёрганые движения выдают в молодых людях какую-то ущербность, затравленность, заражённость какими-то мрачными мыслями, от которых возникает внутренний тремор. На Колю и Олю они наступают из сумерек как одержимые «алкогольным духом», который, кстати, мучал Леонида Андреева, и «демоном театральности» – то есть одержимые вдвойне. Эффект усиливает «побелка» на лицах, чернота или зелень под глазами, резкость черт – кажется, что все они два дня не ели. Но нищета, когда приходится голодать или принимать в номерах клиентов, найденных мамой на Бульварном кольце, – это участь Оль-Оль.
Бывшая содержанка. Уцененная, но красивая кукла, «по дисконту» – от 10 до 50 рублей. Безропотная, покорная, потому что привыкла слушаться старших – и полностью потеряла контроль над собственной жизнью. Бесконечно зависимое существо. Всего за пару сцен «брусникинцы» показывают, как диктатура матери выигрывает с «разгромным счетом» у любви, как дети почти без сопротивления сдаются взрослым. Наивность подставляет их – и они ломаются практически без нажима. Восторг жизни – моменты приобщения к счастью и замирания под колокольный звон ко всенощной, летящий над Москвой, – сменяется ужасом жизни.
«Мне хочется на тебя молиться, Коля. Когда ты так говоришь, то сердце у меня замирает и падает, и падает, и падает...» – говорит Оль-Оль. Но это до признания. А после, когда Глуховцев узнает, что она – содержанка, кричит и таскает её за волосы (с эффектом slow motion), – что-то в ней останавливается. Эта девочка-кукла – пример того, как человек застревает в инфантилизме, в пассивно-безнадежной фазе, просто вязнет в своей «беспредельной униженности» – и не делает никаких шагов. Чем сильнее давит общественное и Колино осуждение (по сути, эквивалент диктатуры), тем больше слабеет душа.
«Дни нашей жизни» – это еще и знакомство с новым поколением, с будущим МХТ имени Чехова. В труппу взяли и Маргариту Якимову («Полярная болезнь», «Третий звонок, господа!», «Жаркое ковидное лето»), и Илью Козырева. На мхатовской сцене он партнерствует с Игорем Верником в премьере «Маскарад с закрытыми глазами», как молодой Звездич, мнимый соперник Арбенина, а в «Практике» он – «вечный студент» Онуфрий, неподражаемо ироничный, как Ширвиндт и шекспировский Жак-меланхолик в одном лице (кстати, увидеть его синее-синее лицо можно на премьере «Как вам это понравится» в Художественном театре). В спектакле-страшилке Мещерякова он, как громоотвод, ловит все негативные вибрации и вносит разрядку.
Мелодраму о студентах режиссер «залил» зловещими отсветами хоррора, закрыл их в номерах и «тесноте» осуждения, как божьих коровок в спичечном коробке, а компромиссный финал отменил. Напрасно горячо влюбленный, разгоряченный коньяком и ревностью Коля размахивает офицерской шашкой, а приятель Онуфрий пытается заболтать офицера, «срежиссировать» их примирение. Колин соперник, точнее – очередной покупатель Оль-Оль, бритоголовый тип в начищенных сапогах легко и быстро, даже с некоторым изяществом, устроит кровавую развязку – и никаких предложений поговорить о Боге… Никакой лирики. Никаких компромиссов. Только обыденность смерти, совершенно нелепой и непредсказуемой. У Мещерякова, как и у Андреева за пределами «Дней нашей жизни», «сущее пахнет трагедией».
«Очень перспективный парень, – уверена худрук «Практики». – Понимаю, что он одарен – и должен прозвучать». С новым поколением «брусникинцев» Арсений Мещеряков переверстал диплом в компактный премьерный спектакль (всего час с небольшим) – очень эксцентричный, одновременно страшный и карикатурный. Манера игры, которую здесь у каждого персонажа утрировали до предела, – это «выжимка» их сути и вообще экспрессии, свойственной самому Андрееву – и как писателю, и как человеку.
«Чувствуется, что за раскрашенной маской Арлекина таится скелет», – писал о себе драматург-новатор, «предтеча мирового экспрессионизма»: с одной стороны – бесшабашный, вечно пьяный студент, заводила компании, а с другой – мрачный, пессимистически настроенный, с тремя попытками суицида из-за несчастной любви. Как замечали почти все, кто общался с Андреевым в Московском университете в 1890-х, он склонен был преломлять «все события внешней жизни, все идеи ненормально, болезненно» – со свойственной экспрессионистам тягой к бездне.
Пьесу «Дни нашей жизни» он написал всего за два вечера и не воспринимал всерьез, называл «пустячком». Хотя она автобиографична и «доходит иногда до фотографического сходства», как утверждали представители студенческой богемы того времени. История Глуховцева и институтки Оль-Оль, которой собственная мать торгует оптом и в розницу, повторяет андреевские отношения с девушкой из номеров Фальц-Фейна на Тверской, где селились иногородние студенты. В спектакле «брусникинцев» эта пара похожа на героев русской сказки, только лубочных, «потешных» – Оль-Оль (Рита Якимова) хлопает глазами, как розовая кукла с бантом, густым румянцем и приторно-умильным наивом; Коля (Никита Языков) сотрясает воздух, как оперный бас, сам Шаляпин на сцене Большого, ну, или богатырь – детина такой рослый, что, кажется, одной рукой мог бы целую рать смести. И всепобеждающего настроя – поймать свое счастье, схватить в охапку – в нем не меньше, чем милоты в «конфетной» Оль-Оль.
«Тёплую ностальгическую дымку, сквозь которую поданы все события и лица» в пьесе, в спектакле «Практики» решительно и безжалостно убирают. Карикатуру на сказочно влюбленных стыкуют с уже не миловидной карикатурой на компанию студентов – на Воробьевых горах они не любуются Москвой, не высматривают с высот знакомые, полюбившиеся места, а лихорадочно выпивают: дощатый ящик, бутылки всех видов спиртного, металлические кружки – и сумасшедшая скорость.Арсений Мещеряков тут изобретательно меняет «скоростные режимы»: сцены он то ускоряет, как ролик на YouTube, перематывает, то, наоборот, замедляет раза в два, всматривается в «видеозапись» прошлой жизни, её самых напряженных, травмирующих моментов.
Этот приём добавляет и комизма, и жути, особенно на «перемотке» – дёрганые движения выдают в молодых людях какую-то ущербность, затравленность, заражённость какими-то мрачными мыслями, от которых возникает внутренний тремор. На Колю и Олю они наступают из сумерек как одержимые «алкогольным духом», который, кстати, мучал Леонида Андреева, и «демоном театральности» – то есть одержимые вдвойне. Эффект усиливает «побелка» на лицах, чернота или зелень под глазами, резкость черт – кажется, что все они два дня не ели. Но нищета, когда приходится голодать или принимать в номерах клиентов, найденных мамой на Бульварном кольце, – это участь Оль-Оль.
Бывшая содержанка. Уцененная, но красивая кукла, «по дисконту» – от 10 до 50 рублей. Безропотная, покорная, потому что привыкла слушаться старших – и полностью потеряла контроль над собственной жизнью. Бесконечно зависимое существо. Всего за пару сцен «брусникинцы» показывают, как диктатура матери выигрывает с «разгромным счетом» у любви, как дети почти без сопротивления сдаются взрослым. Наивность подставляет их – и они ломаются практически без нажима. Восторг жизни – моменты приобщения к счастью и замирания под колокольный звон ко всенощной, летящий над Москвой, – сменяется ужасом жизни.«Мне хочется на тебя молиться, Коля. Когда ты так говоришь, то сердце у меня замирает и падает, и падает, и падает...» – говорит Оль-Оль. Но это до признания. А после, когда Глуховцев узнает, что она – содержанка, кричит и таскает её за волосы (с эффектом slow motion), – что-то в ней останавливается. Эта девочка-кукла – пример того, как человек застревает в инфантилизме, в пассивно-безнадежной фазе, просто вязнет в своей «беспредельной униженности» – и не делает никаких шагов. Чем сильнее давит общественное и Колино осуждение (по сути, эквивалент диктатуры), тем больше слабеет душа.
«Дни нашей жизни» – это еще и знакомство с новым поколением, с будущим МХТ имени Чехова. В труппу взяли и Маргариту Якимову («Полярная болезнь», «Третий звонок, господа!», «Жаркое ковидное лето»), и Илью Козырева. На мхатовской сцене он партнерствует с Игорем Верником в премьере «Маскарад с закрытыми глазами», как молодой Звездич, мнимый соперник Арбенина, а в «Практике» он – «вечный студент» Онуфрий, неподражаемо ироничный, как Ширвиндт и шекспировский Жак-меланхолик в одном лице (кстати, увидеть его синее-синее лицо можно на премьере «Как вам это понравится» в Художественном театре). В спектакле-страшилке Мещерякова он, как громоотвод, ловит все негативные вибрации и вносит разрядку.
Мелодраму о студентах режиссер «залил» зловещими отсветами хоррора, закрыл их в номерах и «тесноте» осуждения, как божьих коровок в спичечном коробке, а компромиссный финал отменил. Напрасно горячо влюбленный, разгоряченный коньяком и ревностью Коля размахивает офицерской шашкой, а приятель Онуфрий пытается заболтать офицера, «срежиссировать» их примирение. Колин соперник, точнее – очередной покупатель Оль-Оль, бритоголовый тип в начищенных сапогах легко и быстро, даже с некоторым изяществом, устроит кровавую развязку – и никаких предложений поговорить о Боге… Никакой лирики. Никаких компромиссов. Только обыденность смерти, совершенно нелепой и непредсказуемой. У Мещерякова, как и у Андреева за пределами «Дней нашей жизни», «сущее пахнет трагедией».
