В рубрике «Поэт в России – больше, чем поэт» «Театрал» представляет стихи драматурга, либреттиста и переводчика Дмитрия Константинова.
– Как стихи возникли в моей жизни? Я просто влюблялся, и меня тянуло к стихам. Мне кажется, этот поэтический склад есть во мне и сейчас.
Многому в области театра я научился у своего отца, драматурга Владимира Константинова. Он писал вместе с Борисом Рацером. Папа часто брал меня с собой на просмотры спектаклей. Я слушал его комментарии, и они были такие точные и такие правильные, что это нельзя было не запомнить – это были мои лучшие университеты. Понимание стилистики музыкального театра, я впитал именно тогда.
Помню в детстве я часто сидел рядом, когда к нему приходил его соавтор, и они сочиняли пьесу. Мне было лет восемь и, конечно, я мешал им работать. Часто моё присутствие завершалось фразой: «Володя, ну так просто невозможно, давай в следующий раз у меня!» Но в конце концов, я тоже, глядя на них, начал писать свою пьесу по мотивам того, что они сочиняли в тот момент. Я написал первый акт, а последняя ремарка там была «входит садовник». С тех пор они меня дома стали дразнить этим «входит садовник». Это меня, конечно, обижало, но начало было положено…
Папа сперва совершенно не воспринимал меня как пишущего человека. Родители были дружны с певцом Мариинского театра, Валерием Малышевым, который, уйдя со сцены, жил на даче, куда пригласил на день рождения моих родителей и меня. И я с его детьми за несколько дней до праздника написал пьесу в стихах об их жизни. Там был какой-то свой особый мир, свои привычки – обо всём этом получилась пьеса, которую мы с остальными детьми отрепетировали и показали гостям. Это всех очень удивило, потому что пьеса удалась. Все смеялись, папа удивился, устраивал мои читки этого произведения и с тех пор стал смотреть на меня по-другому. Ну, а потом как-то все и пошло... Во мне проснулось чувство слова.
Сейчас я пишу либретто, делаю переводы с иностранных языков на русский. Пишу и стихи на музыку, и стихи, на которые композиторы пишут музыку.
Я сначала учился режиссуре, но всего один курс – у Бориса Васильевича Сапегина, был такой мудрейший режиссёр. Но когда тяга к слову пересилила интерес к театру, я поступил в Петербургский университет, на филологию, на русское отделение. Интересной работой в музыкальном театре было мое участие в постановке «Маскарада». Задача у меня была нетипичная – спрятаться, не показывать свое авторство, мимикрировать под либреттиста Юрия Георгиевича Димитрина, с которым мы достаточно много общались. Была его постановка «Маскарада» в Свердловской музкомедии. И мне надо было написать для постановки несколько номеров и сцен в его манере и стилистике, как сделал бы это он. Большой, требующей деликатности работой, было сочинение на музыку Андрея Петрова и Ольги Андреевны Петровой – несколько номеров для постановки «Бесприданницы» для Иркутского музыкального театра. Неожиданно романс, который я написал просто как стихи, пригодился для «Бесприданницы». Понимая, что будет какая-то романсовая стилистика, я отправил стихи Нине Чусовой, которая была в Иркутске. Ей очень понравилось, и она сразу (так редко, но бывает) предложила вместе делать эту работу.
Позже было еще несколько постановок – в Саратовском театре оперетты и в Нижегородском музыкальном театре им. Степанова.
Кстати, для «Маскарада» я делал какие-то номера, где, в принципе, была оперная стилистика. Там не везде нужны именно стихи. В опере же идут такие полу-стихи. Так что я бы и оперу делал. Вообще, мне хочется перевести многие иностранные оперы так, чтобы их легко было петь по-русски. На мой взгляд, «бегущая строка» отвлекает зрителя от действия, и огромное количество информации не доходит до зрителя. Безусловно, итальянский или английский куда лучше русского языка приспособлены для пения, но я знаю один секрет, как с этим быть; мне его передал мой папа...
ПОЦЕЛУЙ
Не плачь, не колдуй –
Я убит наповал!
И прямо в песок лицом.
Ах, твой поцелуй,
Его хрупкий овал
Горит на губах кольцом.
И яд его струй
Я послушно поймал.
И всё. Я совсем погиб.
О, твой поцелуй!
Его теплый коралл,
Его к уголкам изгиб.
И свечи задуй.
И – ни слов, ни слёз.
Прощай! Я мертвецки пьян.
Ах, твой поцелуй!
Его дивный наркоз,
Его молодой дурман.
Рифмуй – не рифмуй –
Это просто слова,
Иллюзия и обман.
А твой поцелуй -
От него – голова…
А в ней лишь сплошной туман...
РОМАНС
«О, что мы знаем о любви…»
Ужели правда – наш разрыв,
И мы теперь на «Вы»?
Давай всё спишем на порыв,
На ветреность листвы!
Связало нас – поди порви –
Связало нас – поди порви –
Тугою бечевой.
О, что ты знаешь о любви?
О, что мы знаем о любви?
И всё, и ничего…
Кружится кругом голова,
И чувства – до небес.
Что ж так несдержанны слова,
Мои слова тебе.
Связало нас – поди порви –
Связало нас – поди порви –
Тугою бечевой.
О, что ты знаешь о любви?
О, что мы знаем о любви?
И всё, и ничего…
Скажи, куда идут круги
От брошенных камней.
Что ж так размеренны шаги,
Твои шаги ко мне.
Связало нас – поди порви –
Связало нас – поди порви –
Тугою бечевой.
О, что ты знаешь о любви?
О, что мы знаем о любви?
И всё, и ничего…
***
Меня ты забудешь,
Как сдуешь пылинки.
Откру?жишь – отбудешь
Легко, как снежинки.
Меня ты заменишь,
Как номер мобильный.
И схлынешь, и вспенишь,
Как ливень обильный.
Забудешь, оставишь,
Как в вазочке кольца.
Уволишь – отставишь
Бойца – добровольца.
Как вечер вчерашний,
Сгоревшие льдинки,
Как номер домашний
Подружки Алинки.
И чувства остудишь,
Как кружку компота.
Растаешь, убу?дешь,
Целуя кого-то.
Твои переходы
В другие объятья.
Под новые своды,
На легкие платья…
На новые моды,
На травы – газоны,
В чужие погоды,
В другие сезоны.
В другие объятья,
В удобное стремя,
На легкие платья,
На летнее время.
Уж убраны шубы
От пыли и моли
И стиснуты зубы
От дрожи и соли.
Любовь умирает
Весеннею ночью.
Уже истекают
Её полномочья.
Всё встанет на место,
Как строчки в тетрадке.
Уйдёт неизвестность,
В понятном порядке
Расставят посуду,
Повесят рубашки –
Я больше не буду
Любить нараспашку.
Кошёлки да сумки…
Ровной линейкой
Построятся рюмки.
Своей нержавейкой
Взыграют кастрюли,
Очистятся полки.
Должно быть к июлю
Замрут кривотолки.
И вынутся шубы,
И кольца найдутся,
Но чувства и губы
Уже разомкнутся.
ДАВАЙ
Давай без бумаг,
Без пышных торжеств!
С тебя – только шаг,
С тебя – только жест.
Ведь мы же – скажи –
Кумы королям!
Давай нашу жизнь
Пройдём по ролям!
А я занемог,
А я нынче плох.
С тебя – только слог,
С тебя – только вздох.
Кипучая кровь
С твоей пополам.
Давай же любовь
Поймем по губам!
Что прежде, что вновь
С ней столько возни!
А рифм на «любовь»
Не боле восьми.
И как же вдвоем
Не верить словам?!
Давай же ее
Проверь по слогам!
Твой облик, как блик,
Попробуй – возьми.
С тебя – только миг,
С тебя – целый миг.
Ночной бред
О, не знай сих страшных снов,
Ты, моя Светлана!
Василий Жуковский
Пустая, густая тревога
Упала на плечи мои,
Как будто на свете нет бога –
Один только мрачный Аид.
Вчера своим серым туманом
Меня вдруг окутала мгла.
Нисколь не гнушаясь обманом,
Сказавшись тобой, обняла?.
Мне черною ночью приснилось,
Мне сердце пронзила игла:
Я видел, как ты отдалилась
И, не оглянувшись, ушла.
И сразу все стало бесцветно,
Порвалась какая-то нить.
Я жить не могу безответно,
Мне нужно кого-то любить!
Что жизнь на воде и на хлебе,
Когда в ней ни капли любви!
Ни синего цвета на небе,
Ни красного цвета в крови!
И чувства в своем белокровье
Неярки, унылы, бедны.
Что как не твое хладнокровье
Рождало подобные сны.
Схватило и давит удушье
И душ у мою, и нутро.
Что как не твое равнодушье
Давало мне в руки перо.
Всю ночь мне мешала подушка,
Прощаясь, вдогонку восле?д,
Негромко и нежно, на ушко
Я нёс ей отчаянный бред.
Ночной мой покой был нарушен.
Впотьмах, в забытьи?, впопыхах
Зачем-то выкладывал душу
Я курицам и петухам.
Кому интересен мой трепет,
Оттенки того, как люблю?
С какой требухой и отребьем
Я лучшие чувства делю!
И что я с житейской сноровкой,
С привычкою к тканям из льна
Увижу за плотной перо?вкой*,
За белой завесою сна?
*Перовка - ткань для подушек
ДНЕВНОЙ БРЕД
«... торжество твоего переноса»
Борис Пастернак
Вчера, часу в четвертом,
А, скорее, в третьем,
При сумраке дневном,
Вдруг силой вдохновенья своего
Я перенес тебя сюда.
И усадил к себе поближе,
На кресло белое. Читать и жить,
И чувствовать со мной.
Вначале дело я имел
С каким-то призрачным предметом,
С твоим капризным силуэтом,
Упрямо плывшим над моею головой,
На время становившимся тобой
То взглядом, то движением, то жестом.
Я под твоим сидел арестом.
Ты меня бежала.
И вовсе не хотела,
Послушно мне, чтоб становилось тело,
Ни взгляд, ни жесты, чтобы не трогали меня.
Не мне чтобы они в глаза и сердце западали.
Скажи, мы разве запоздали
С тобой? Что, поздно или рано слишком –
Час дневного бреда,
Когда еще так долго до обеда,
И сумрак уж давно окно и душу накрывает?
Скажи, на свете разве не бывает,
Что и любовь возникнет там,
В квадратах хорошо знакомых комнат,
И кошкой сядет в стороне немного
От всеми хоженых, проторенных тропинок,
На все привычное начнет смотреть
Своими дикими зелеными глазами:
На кресла, на людей, на половицы.
Скажи, так на тебя мне можно положиться
В своих полетах?
Дневных, ночных, вечерних.
В фантазиях с тобой сыновних и дочерних.
Это так просто: ты и я.
Брести инстинктом естества,
Плутать с тобой без плутовства,
Без навыков и ремесла.
Припасть к стопам и изголовью…
Я к твоему хочу сословью!
И вот, согласно всем законам,
Я распускаюсь всем бутоном,
Всем ароматом бытия.
Номер Джэка и Китти
Джэк. Как мне все объяснить Вам, Китти??
Вам ведь нету еще двадцати.
Как мне Вам говорить о понятиях,
О которых у Вас нет понятия!
Китти. Как немного нам надо двоим!
Я любима? (Джэк кивает) И ты так любим!
Китти. Ты обязан понять меня, Джэк.
Ты – другой, не как все, человек.
Каждый жест, каждый шаг в каждой стадии
Я должна согласовывать с дядею.
Вместе. Так немного нам надо двоим…
Джэк. Ты любима.
Китти. И ты, ты любим!
Вместе. Я тебе так хотела (хотел бы) сказать:
Будет мне так тебя не хватать.
Как бы здесь мы дружили и ладили,
Каб ни эта поездка в Шотландию!
Хор. Ах, как жизнь хороша и легка,
Когда нет на двоих сорока!
IN VINO VERITAS
Отару Иоселиани
Теперь не пью я сладкого вина.
Теперь, после кагора и мадеры,
Я зрелою любовью пьяна,
А ей под стать такое чувство меры!
Уже нелепой кажется борьба,
Куда как содержательней беспечность.
Мне хочется спускаться в погреба
Глубоких чувств и истин бесконечных.
Я легче постигаю тьму и свет,
И хрупкую торжественность бокала.
Куда важнее аромат и цвет,
Не то, что прежде – из чего попало.
О, Солнце, я люблю твой белый свет!
Твое круженье – лучшая награда.
Признайся мне, как мудрость тысяч лет
Ты передать умеешь винограду.
На мысли, бередящие до слёз –
Какой мне путь тобою предначертан,
Как на любой бессмысленный вопрос
Точнее всех ответит виночерпий.
– Как стихи возникли в моей жизни? Я просто влюблялся, и меня тянуло к стихам. Мне кажется, этот поэтический склад есть во мне и сейчас.
Многому в области театра я научился у своего отца, драматурга Владимира Константинова. Он писал вместе с Борисом Рацером. Папа часто брал меня с собой на просмотры спектаклей. Я слушал его комментарии, и они были такие точные и такие правильные, что это нельзя было не запомнить – это были мои лучшие университеты. Понимание стилистики музыкального театра, я впитал именно тогда.
Помню в детстве я часто сидел рядом, когда к нему приходил его соавтор, и они сочиняли пьесу. Мне было лет восемь и, конечно, я мешал им работать. Часто моё присутствие завершалось фразой: «Володя, ну так просто невозможно, давай в следующий раз у меня!» Но в конце концов, я тоже, глядя на них, начал писать свою пьесу по мотивам того, что они сочиняли в тот момент. Я написал первый акт, а последняя ремарка там была «входит садовник». С тех пор они меня дома стали дразнить этим «входит садовник». Это меня, конечно, обижало, но начало было положено…
Папа сперва совершенно не воспринимал меня как пишущего человека. Родители были дружны с певцом Мариинского театра, Валерием Малышевым, который, уйдя со сцены, жил на даче, куда пригласил на день рождения моих родителей и меня. И я с его детьми за несколько дней до праздника написал пьесу в стихах об их жизни. Там был какой-то свой особый мир, свои привычки – обо всём этом получилась пьеса, которую мы с остальными детьми отрепетировали и показали гостям. Это всех очень удивило, потому что пьеса удалась. Все смеялись, папа удивился, устраивал мои читки этого произведения и с тех пор стал смотреть на меня по-другому. Ну, а потом как-то все и пошло... Во мне проснулось чувство слова.
Сейчас я пишу либретто, делаю переводы с иностранных языков на русский. Пишу и стихи на музыку, и стихи, на которые композиторы пишут музыку.
Я сначала учился режиссуре, но всего один курс – у Бориса Васильевича Сапегина, был такой мудрейший режиссёр. Но когда тяга к слову пересилила интерес к театру, я поступил в Петербургский университет, на филологию, на русское отделение. Интересной работой в музыкальном театре было мое участие в постановке «Маскарада». Задача у меня была нетипичная – спрятаться, не показывать свое авторство, мимикрировать под либреттиста Юрия Георгиевича Димитрина, с которым мы достаточно много общались. Была его постановка «Маскарада» в Свердловской музкомедии. И мне надо было написать для постановки несколько номеров и сцен в его манере и стилистике, как сделал бы это он. Большой, требующей деликатности работой, было сочинение на музыку Андрея Петрова и Ольги Андреевны Петровой – несколько номеров для постановки «Бесприданницы» для Иркутского музыкального театра. Неожиданно романс, который я написал просто как стихи, пригодился для «Бесприданницы». Понимая, что будет какая-то романсовая стилистика, я отправил стихи Нине Чусовой, которая была в Иркутске. Ей очень понравилось, и она сразу (так редко, но бывает) предложила вместе делать эту работу.
Позже было еще несколько постановок – в Саратовском театре оперетты и в Нижегородском музыкальном театре им. Степанова.
Кстати, для «Маскарада» я делал какие-то номера, где, в принципе, была оперная стилистика. Там не везде нужны именно стихи. В опере же идут такие полу-стихи. Так что я бы и оперу делал. Вообще, мне хочется перевести многие иностранные оперы так, чтобы их легко было петь по-русски. На мой взгляд, «бегущая строка» отвлекает зрителя от действия, и огромное количество информации не доходит до зрителя. Безусловно, итальянский или английский куда лучше русского языка приспособлены для пения, но я знаю один секрет, как с этим быть; мне его передал мой папа...
ПОЦЕЛУЙ
Не плачь, не колдуй –
Я убит наповал!
И прямо в песок лицом.
Ах, твой поцелуй,
Его хрупкий овал
Горит на губах кольцом.
И яд его струй
Я послушно поймал.
И всё. Я совсем погиб.
О, твой поцелуй!
Его теплый коралл,
Его к уголкам изгиб.
И свечи задуй.
И – ни слов, ни слёз.
Прощай! Я мертвецки пьян.
Ах, твой поцелуй!
Его дивный наркоз,
Его молодой дурман.
Рифмуй – не рифмуй –
Это просто слова,
Иллюзия и обман.
А твой поцелуй -
От него – голова…
А в ней лишь сплошной туман...
РОМАНС
«О, что мы знаем о любви…»
Ужели правда – наш разрыв,
И мы теперь на «Вы»?
Давай всё спишем на порыв,
На ветреность листвы!
Связало нас – поди порви –
Связало нас – поди порви –
Тугою бечевой.
О, что ты знаешь о любви?
О, что мы знаем о любви?
И всё, и ничего…
Кружится кругом голова,
И чувства – до небес.
Что ж так несдержанны слова,
Мои слова тебе.
Связало нас – поди порви –
Связало нас – поди порви –
Тугою бечевой.
О, что ты знаешь о любви?
О, что мы знаем о любви?
И всё, и ничего…
Скажи, куда идут круги
От брошенных камней.
Что ж так размеренны шаги,
Твои шаги ко мне.
Связало нас – поди порви –
Связало нас – поди порви –
Тугою бечевой.
О, что ты знаешь о любви?
О, что мы знаем о любви?
И всё, и ничего…
***
Меня ты забудешь,
Как сдуешь пылинки.
Откру?жишь – отбудешь
Легко, как снежинки.
Меня ты заменишь,
Как номер мобильный.
И схлынешь, и вспенишь,
Как ливень обильный.
Забудешь, оставишь,
Как в вазочке кольца.
Уволишь – отставишь
Бойца – добровольца.
Как вечер вчерашний,
Сгоревшие льдинки,
Как номер домашний
Подружки Алинки.
И чувства остудишь,
Как кружку компота.
Растаешь, убу?дешь,
Целуя кого-то.
Твои переходы
В другие объятья.
Под новые своды,
На легкие платья…
На новые моды,
На травы – газоны,
В чужие погоды,
В другие сезоны.
В другие объятья,
В удобное стремя,
На легкие платья,
На летнее время.
Уж убраны шубы
От пыли и моли
И стиснуты зубы
От дрожи и соли.
Любовь умирает
Весеннею ночью.
Уже истекают
Её полномочья.
Всё встанет на место,
Как строчки в тетрадке.
Уйдёт неизвестность,
В понятном порядке
Расставят посуду,
Повесят рубашки –
Я больше не буду
Любить нараспашку.
Кошёлки да сумки…
Ровной линейкой
Построятся рюмки.
Своей нержавейкой
Взыграют кастрюли,
Очистятся полки.
Должно быть к июлю
Замрут кривотолки.
И вынутся шубы,
И кольца найдутся,
Но чувства и губы
Уже разомкнутся.
ДАВАЙ
Давай без бумаг,
Без пышных торжеств!
С тебя – только шаг,
С тебя – только жест.
Ведь мы же – скажи –
Кумы королям!
Давай нашу жизнь
Пройдём по ролям!
А я занемог,
А я нынче плох.
С тебя – только слог,
С тебя – только вздох.
Кипучая кровь
С твоей пополам.
Давай же любовь
Поймем по губам!
Что прежде, что вновь
С ней столько возни!
А рифм на «любовь»
Не боле восьми.
И как же вдвоем
Не верить словам?!
Давай же ее
Проверь по слогам!
Твой облик, как блик,
Попробуй – возьми.
С тебя – только миг,
С тебя – целый миг.
Ночной бред
О, не знай сих страшных снов,
Ты, моя Светлана!
Василий Жуковский
Пустая, густая тревога
Упала на плечи мои,
Как будто на свете нет бога –
Один только мрачный Аид.
Вчера своим серым туманом
Меня вдруг окутала мгла.
Нисколь не гнушаясь обманом,
Сказавшись тобой, обняла?.
Мне черною ночью приснилось,
Мне сердце пронзила игла:
Я видел, как ты отдалилась
И, не оглянувшись, ушла.
И сразу все стало бесцветно,
Порвалась какая-то нить.
Я жить не могу безответно,
Мне нужно кого-то любить!
Что жизнь на воде и на хлебе,
Когда в ней ни капли любви!
Ни синего цвета на небе,
Ни красного цвета в крови!
И чувства в своем белокровье
Неярки, унылы, бедны.
Что как не твое хладнокровье
Рождало подобные сны.
Схватило и давит удушье
И душ у мою, и нутро.
Что как не твое равнодушье
Давало мне в руки перо.
Всю ночь мне мешала подушка,
Прощаясь, вдогонку восле?д,
Негромко и нежно, на ушко
Я нёс ей отчаянный бред.
Ночной мой покой был нарушен.
Впотьмах, в забытьи?, впопыхах
Зачем-то выкладывал душу
Я курицам и петухам.
Кому интересен мой трепет,
Оттенки того, как люблю?
С какой требухой и отребьем
Я лучшие чувства делю!
И что я с житейской сноровкой,
С привычкою к тканям из льна
Увижу за плотной перо?вкой*,
За белой завесою сна?
*Перовка - ткань для подушек
ДНЕВНОЙ БРЕД
«... торжество твоего переноса»
Борис Пастернак
Вчера, часу в четвертом,
А, скорее, в третьем,
При сумраке дневном,
Вдруг силой вдохновенья своего
Я перенес тебя сюда.
И усадил к себе поближе,
На кресло белое. Читать и жить,
И чувствовать со мной.
Вначале дело я имел
С каким-то призрачным предметом,
С твоим капризным силуэтом,
Упрямо плывшим над моею головой,
На время становившимся тобой
То взглядом, то движением, то жестом.
Я под твоим сидел арестом.
Ты меня бежала.
И вовсе не хотела,
Послушно мне, чтоб становилось тело,
Ни взгляд, ни жесты, чтобы не трогали меня.
Не мне чтобы они в глаза и сердце западали.
Скажи, мы разве запоздали
С тобой? Что, поздно или рано слишком –
Час дневного бреда,
Когда еще так долго до обеда,
И сумрак уж давно окно и душу накрывает?
Скажи, на свете разве не бывает,
Что и любовь возникнет там,
В квадратах хорошо знакомых комнат,
И кошкой сядет в стороне немного
От всеми хоженых, проторенных тропинок,
На все привычное начнет смотреть
Своими дикими зелеными глазами:
На кресла, на людей, на половицы.
Скажи, так на тебя мне можно положиться
В своих полетах?
Дневных, ночных, вечерних.
В фантазиях с тобой сыновних и дочерних.
Это так просто: ты и я.
Брести инстинктом естества,
Плутать с тобой без плутовства,
Без навыков и ремесла.
Припасть к стопам и изголовью…
Я к твоему хочу сословью!
И вот, согласно всем законам,
Я распускаюсь всем бутоном,
Всем ароматом бытия.
Номер Джэка и Китти
Джэк. Как мне все объяснить Вам, Китти??
Вам ведь нету еще двадцати.
Как мне Вам говорить о понятиях,
О которых у Вас нет понятия!
Китти. Как немного нам надо двоим!
Я любима? (Джэк кивает) И ты так любим!
Китти. Ты обязан понять меня, Джэк.
Ты – другой, не как все, человек.
Каждый жест, каждый шаг в каждой стадии
Я должна согласовывать с дядею.
Вместе. Так немного нам надо двоим…
Джэк. Ты любима.
Китти. И ты, ты любим!
Вместе. Я тебе так хотела (хотел бы) сказать:
Будет мне так тебя не хватать.
Как бы здесь мы дружили и ладили,
Каб ни эта поездка в Шотландию!
Хор. Ах, как жизнь хороша и легка,
Когда нет на двоих сорока!
IN VINO VERITAS
Отару Иоселиани
Теперь не пью я сладкого вина.
Теперь, после кагора и мадеры,
Я зрелою любовью пьяна,
А ей под стать такое чувство меры!
Уже нелепой кажется борьба,
Куда как содержательней беспечность.
Мне хочется спускаться в погреба
Глубоких чувств и истин бесконечных.
Я легче постигаю тьму и свет,
И хрупкую торжественность бокала.
Куда важнее аромат и цвет,
Не то, что прежде – из чего попало.
О, Солнце, я люблю твой белый свет!
Твое круженье – лучшая награда.
Признайся мне, как мудрость тысяч лет
Ты передать умеешь винограду.
На мысли, бередящие до слёз –
Какой мне путь тобою предначертан,
Как на любой бессмысленный вопрос
Точнее всех ответит виночерпий.
