«Бойтесь своих желаний» – так звучит главное предупреждение спектакля «Идиот», премьера которого состоится 27 и 28 ноября в театре «Балтийский дом». Режиссёр Гульназ Балпеисова, ученица Римаса Туминаса, возвращается на российскую сцену после двухлетнего перерыва, и её возвращение предельно точное и жёсткое: в центре постановки – не просто вопрос о готовности к правде, а о готовности жить с её последствиями. «Театралу» она рассказала, как детская честность в романе вскрывает лицемерие взрослого мира, как тишина на сцене становится криком, а пространство превращается в «небеса».
– Роман Достоевского «Идиот» – материал, который требует особой смелости. Что именно в этом произведении сегодня отзывается у вас сильнее всего?
– Больше всего меня задевает вопрос: готовы ли мы вообще к честности? К честному разговору, к тому, чтобы услышать правду – нравится она нам или нет, уничтожает ли она нас. В этом смысле очень важна детская честность: ребёнок может сказать прямо: «Ты так же прекрасна, как Настасья Филипповна», – и поставить тебя перед фактом. А мы всё время пытаемся что?то утаивать и уверены, что взрослый мир нужно оберегать от прямого слова. Однако, когда кто?то приходит и говорит ровно то, что думает, мы порой называем таких людей пророками. Инсценировка у меня начинается с фразы из романа: «Ребёнку можно всё говорить, – всё… От детей ничего не надо утаивать под предлогом, что они маленькие и что им рано знать». В ней – вся эта дистанция между миром взрослых и миром прямого высказывания. И главный вопрос, который я ставлю в спектакле, звучит почти как предупреждение: «Бойтесь своих желаний». Потому что, мне кажется, что мы в принципе не готовы к честному ответу – даже если сами его просим. Как трудно выдержать правду ребёнка, так трудно выдержать и ту честность, которую предлагает роман Достоевского.
– Режиссёры часто говорят о «главном вопросе» спектакля. Какой главный вопрос вы задаёте зрителю в «Идиоте»? Менялся ли он по ходу репетиций – или был ясен с самого начала?
– Изначально вопрос был про честность, но в процессе он вскрылся глубже. Особенно через сцену с подарком Мышкина на день рождения Настасьи Филипповны: в ней звучит евангельская мысль: «Бог тебе даст всё, о чём ты попросишь». И в этом есть и дар, и опасность. Так что вопрос остался тем же, но стал объёмнее: не просто «готовы ли мы к правде», а «готовы ли мы жить с последствиями этой правды».
– Есть ли в вашем сегодняшнем «возвращении» на российскую сцену какой?то диалог с вашими прошлыми работами в Москве? Что возможно изменилось за это время в вашем режиссёрском инструментарии, а что осталось неизменным – и почему?
– Неизменным осталось то, что я по?прежнему ученица своего мастера и эта работа своеобразный оммаж Римасу Владимировичу: каждый мой этап – это и новый шаг, и поклон ему. Мои личные инструменты, конечно, наполняются жизненным опытом. Возможно, хочется, чтобы спектакль был светлее – хотя не всегда это получается. А изменилось, пожалуй, мое отношение к сложностям: теперь они вызывают скорее азарт, чем отчаяние. Когда взрослеешь, начинаешь легче воспринимать новые вызовы – не как катастрофу, а как задачу.
– В ваших постановках в Казахстане часто чувствуется внимание к культурной памяти и к тому, как большие тексты звучат в локальном контексте. Как вы переносили этот подход на «Идиота»: есть ли в спектакле культурные отсылки или смысловые слои, которые особенно важны для зрителя, знакомого с вашим предыдущим контекстом?
– В моих последних постановках есть ощущение рока как отдельного персонажа, эмоциональный накал, чувство «духа дома» – будто пространство само по себе обладает памятью и характером. Мне важно, что и в русской культуре тоже есть это чувство: не только люди творят пространство, но и само пространство как будто звучит, имеет свой голос. Это и есть тот слой, который, возможно, резонирует с моим прежним контекстом.
– Римас Туминас учил видеть в спектакле не иллюстрацию, а метафору. Какие ключевые метафоры легли в основу вашего «Идиота», и есть ли среди них такие, которые напрямую выросли из уроков мастера?
– Да, есть метафоры, которые идут напрямую от его школы: путь, дорога, день рождения. Но ключевая метафора для меня – «не потолок, а небеса». То есть пространство сцены должно ощущаться как небо над нами, а не как замкнутая коробка. И ещё одна: «ангелы следят за нашей игрой». Это помогает уйти от бытового прочтения и выйти на уровень чувства, на то, что невозможно сыграть напрямую, но можно передать через ощущение.
– Часто ученики Туминаса говорят о «тихом» напряжении и о том, как пауза может быть сильнее реплики. Много ли в вашем спектакле таких «тихих» зон, и как вы добиваетесь, чтобы зритель их считывал, а не воспринимал как пустоту?
– Тишины в спектакле будет достаточно. Для меня тишина – это тоже слово. Она может вместить огромное количество смыслов, буквально «пролистать» целые главы романа. Тишина – это крик, вопль. Она – громче слов. Хотя у нас слов тоже много. Добиваюсь я этого через действие артистов: даже когда они молчат, они продолжают действовать, держать напряжение.
– В «Идиоте» много линий и голосов, которые сталкиваются. Есть ли у вас в спектакле приём, который помогает держать эту полифонию? И вдохновлялись ли вы при этом какими?то конкретными работами в театре и кино?
– Полифония держится на внимании к каждому голосу. Вдохновлялась опытом всех моих учителей в театре: здесь есть и школа моего мастера, и след Юрия Николаевича Бутусова. А в плане кинематографических ориентиров – это Ким Ки Дук и Ларс фон Триер: у них есть особое чувство ритма и напряжения, которое помогает работать с конфликтом и тишиной.
– Если бы вы могли дать себе совет из прошлого – режиссёру, который только начинал работать с классикой, – что бы вы сказали перед тем, как взяться за «Идиота»?
– Я бы сказала: не бойся классики, она звучит актуальнее любой современной драматургии. Ей нужно просто отдаться и вчитываться очень внимательно, не торопиться. История сама подскажет решения. И главное: режиссёр вторичен, важнее всего – материал.
– Считаете ли вы, что театр может менять общество?
– Для меня театр – это прежде всего пространство для честного разговора на самые глубинные темы, о которых иначе не скажешь сегодня. И поэтому я верю, что такой разговор и есть способ менять общество. Даже если изменения происходят внутри одного человека. Я стараюсь в своих спектаклях закладывать «ДНК любви»: надеюсь, что она будет распространяться и усиливаться. Театр – это место, где зритель становится частью истории.
– Какой зритель вам особенно важен: подготовленный, который знает контекст, или тот, кто пришёл впервые и ничего не читал? На кого вы ориентируетесь в первую очередь?
– Мне важен каждый зритель. Неподготовленный после спектакля может пойти и прочитать роман – и это уже победа. Подготовленный, возможно, будет со мной спорить – и это тоже ценно. Но самый дорогой – свой зритель, тот, с которым возникает резонанс. Найти такого зрителя – как найти бриллиант: это любовь на годы. Я очень хочу найти своего зрителя.
– Роман Достоевского «Идиот» – материал, который требует особой смелости. Что именно в этом произведении сегодня отзывается у вас сильнее всего?
– Больше всего меня задевает вопрос: готовы ли мы вообще к честности? К честному разговору, к тому, чтобы услышать правду – нравится она нам или нет, уничтожает ли она нас. В этом смысле очень важна детская честность: ребёнок может сказать прямо: «Ты так же прекрасна, как Настасья Филипповна», – и поставить тебя перед фактом. А мы всё время пытаемся что?то утаивать и уверены, что взрослый мир нужно оберегать от прямого слова. Однако, когда кто?то приходит и говорит ровно то, что думает, мы порой называем таких людей пророками. Инсценировка у меня начинается с фразы из романа: «Ребёнку можно всё говорить, – всё… От детей ничего не надо утаивать под предлогом, что они маленькие и что им рано знать». В ней – вся эта дистанция между миром взрослых и миром прямого высказывания. И главный вопрос, который я ставлю в спектакле, звучит почти как предупреждение: «Бойтесь своих желаний». Потому что, мне кажется, что мы в принципе не готовы к честному ответу – даже если сами его просим. Как трудно выдержать правду ребёнка, так трудно выдержать и ту честность, которую предлагает роман Достоевского.
– Режиссёры часто говорят о «главном вопросе» спектакля. Какой главный вопрос вы задаёте зрителю в «Идиоте»? Менялся ли он по ходу репетиций – или был ясен с самого начала?
– Изначально вопрос был про честность, но в процессе он вскрылся глубже. Особенно через сцену с подарком Мышкина на день рождения Настасьи Филипповны: в ней звучит евангельская мысль: «Бог тебе даст всё, о чём ты попросишь». И в этом есть и дар, и опасность. Так что вопрос остался тем же, но стал объёмнее: не просто «готовы ли мы к правде», а «готовы ли мы жить с последствиями этой правды».
– Есть ли в вашем сегодняшнем «возвращении» на российскую сцену какой?то диалог с вашими прошлыми работами в Москве? Что возможно изменилось за это время в вашем режиссёрском инструментарии, а что осталось неизменным – и почему?
– Неизменным осталось то, что я по?прежнему ученица своего мастера и эта работа своеобразный оммаж Римасу Владимировичу: каждый мой этап – это и новый шаг, и поклон ему. Мои личные инструменты, конечно, наполняются жизненным опытом. Возможно, хочется, чтобы спектакль был светлее – хотя не всегда это получается. А изменилось, пожалуй, мое отношение к сложностям: теперь они вызывают скорее азарт, чем отчаяние. Когда взрослеешь, начинаешь легче воспринимать новые вызовы – не как катастрофу, а как задачу.
– В ваших постановках в Казахстане часто чувствуется внимание к культурной памяти и к тому, как большие тексты звучат в локальном контексте. Как вы переносили этот подход на «Идиота»: есть ли в спектакле культурные отсылки или смысловые слои, которые особенно важны для зрителя, знакомого с вашим предыдущим контекстом?
– В моих последних постановках есть ощущение рока как отдельного персонажа, эмоциональный накал, чувство «духа дома» – будто пространство само по себе обладает памятью и характером. Мне важно, что и в русской культуре тоже есть это чувство: не только люди творят пространство, но и само пространство как будто звучит, имеет свой голос. Это и есть тот слой, который, возможно, резонирует с моим прежним контекстом.
– Римас Туминас учил видеть в спектакле не иллюстрацию, а метафору. Какие ключевые метафоры легли в основу вашего «Идиота», и есть ли среди них такие, которые напрямую выросли из уроков мастера?
– Да, есть метафоры, которые идут напрямую от его школы: путь, дорога, день рождения. Но ключевая метафора для меня – «не потолок, а небеса». То есть пространство сцены должно ощущаться как небо над нами, а не как замкнутая коробка. И ещё одна: «ангелы следят за нашей игрой». Это помогает уйти от бытового прочтения и выйти на уровень чувства, на то, что невозможно сыграть напрямую, но можно передать через ощущение.
– Часто ученики Туминаса говорят о «тихом» напряжении и о том, как пауза может быть сильнее реплики. Много ли в вашем спектакле таких «тихих» зон, и как вы добиваетесь, чтобы зритель их считывал, а не воспринимал как пустоту?
– Тишины в спектакле будет достаточно. Для меня тишина – это тоже слово. Она может вместить огромное количество смыслов, буквально «пролистать» целые главы романа. Тишина – это крик, вопль. Она – громче слов. Хотя у нас слов тоже много. Добиваюсь я этого через действие артистов: даже когда они молчат, они продолжают действовать, держать напряжение.
– В «Идиоте» много линий и голосов, которые сталкиваются. Есть ли у вас в спектакле приём, который помогает держать эту полифонию? И вдохновлялись ли вы при этом какими?то конкретными работами в театре и кино?
– Полифония держится на внимании к каждому голосу. Вдохновлялась опытом всех моих учителей в театре: здесь есть и школа моего мастера, и след Юрия Николаевича Бутусова. А в плане кинематографических ориентиров – это Ким Ки Дук и Ларс фон Триер: у них есть особое чувство ритма и напряжения, которое помогает работать с конфликтом и тишиной.
– Если бы вы могли дать себе совет из прошлого – режиссёру, который только начинал работать с классикой, – что бы вы сказали перед тем, как взяться за «Идиота»?
– Я бы сказала: не бойся классики, она звучит актуальнее любой современной драматургии. Ей нужно просто отдаться и вчитываться очень внимательно, не торопиться. История сама подскажет решения. И главное: режиссёр вторичен, важнее всего – материал.
– Считаете ли вы, что театр может менять общество?
– Для меня театр – это прежде всего пространство для честного разговора на самые глубинные темы, о которых иначе не скажешь сегодня. И поэтому я верю, что такой разговор и есть способ менять общество. Даже если изменения происходят внутри одного человека. Я стараюсь в своих спектаклях закладывать «ДНК любви»: надеюсь, что она будет распространяться и усиливаться. Театр – это место, где зритель становится частью истории.
– Какой зритель вам особенно важен: подготовленный, который знает контекст, или тот, кто пришёл впервые и ничего не читал? На кого вы ориентируетесь в первую очередь?
– Мне важен каждый зритель. Неподготовленный после спектакля может пойти и прочитать роман – и это уже победа. Подготовленный, возможно, будет со мной спорить – и это тоже ценно. Но самый дорогой – свой зритель, тот, с которым возникает резонанс. Найти такого зрителя – как найти бриллиант: это любовь на годы. Я очень хочу найти своего зрителя.
