Для Донецкого государственного академического музыкально-драматического театра им. Бровуна нынешний сезон – исторический: в этом году театр перешагнул свой вековой рубеж (1926 – 2026). Право создать эксклюзивный подарок для донецкой публики к юбилею театр доверил приглашенному режиссеру Зурабу Нанобашвили. Замахнувшись на монументальное прочтение классики, он объединил в одно масштабное полотно всю знаменитую трилогию Александра Островского.
Премьерная «Женитьба Бальзаминова», скромно заявленная в программке как музыкальная комедия, с первых секунд ошеломляет зрителя визуальным размахом. Центральной осью сценографии Руслана Фадиенко становится деревянная карусель-ротонда. Вокруг нее со скоростью праздничного вихря вращается пестрый купеческий мир конца XIX века, удивительно созвучный нынешней эпохе. На первый взгляд действие производит впечатление зажигательного ярмарочного водевиля, где актеры своей лубочной экспрессией напоминают яркие дымковские игрушки. Но донецкая постановка устроена куда сложнее – по принципу многослойной театральной матрешки. За глянцевым фасадом эстрадного представления обнаруживается жесткий, ироничный и глубоко экзистенциальный фарс.
«Мы хотели создать праздник и под этот праздник очень глубоко спрятать все наши переживания и страхи», – признается сам Зураб Нанобашвили. И эта режиссерская сверхзадача блестяще материализуется на подмостках. Верхняя, сугубо музыкальная оболочка «матрешки» соткана из вокальных номеров, органично вплетенных в классический текст композитором Дмитрием Муравьевым и завлитом театра Анной Цыбань.
«Зураб Анзорович хотел, чтобы каждый музыкальный номер был эмоциональным продолжением сцены, – раскрывает изнанку процесса Анна Цыбань. – В текстах песен Бальзаминова намеренно заложена примитивность помыслов. Ребенку многое прощается в его непосредственности. Но когда взрослый человек ничего не делает для достижения цели, ведя себя подобным образом, это вызывает явно не умиление. Наш Бальзаминов – совершенно не положительный персонаж».
Под этот праздничный аккомпанемент на сцене существует сыгранный, плотный актерский ансамбль. Андрей Кочедыков создает образ Михайло Бальзаминова, принципиально уходя от хрестоматийной «вицинской» традиции. Его Миша – пугающе знакомая в своем инфантилизме посредственность. Ведомый сверхопекоймаменьки (Елена Мартынова, решившая рисунок роли через архетип деспотичной родительской опеки) и женщиной-ураганом свахой Красавиной (Мария Марченко), этот никчемный мечтатель блуждает внутри лабиринта собственных иллюзий.
«Детская мечта становится безудержным желанием, – объясняет Нанобашвили концепцию героя. – Желание вызывает невероятное упорство у таких людей, которые не находят другого пути, чем выйти в люди на горбах других. И вот они через чужие горбы забираются туда вверх, к своей вершине».
Именно раскрытию этой мысли служит мистический реализм, в который проваливается бытовой водевиль в сценах сновидений героя, погружаемых художником по свету Павлом Куделькиным в глубокий кинематографичный нуар. Постановочный тандем Нанобашвили и Куделькина работает на уровне тончайших визуальных кодов. Вначале Миша осыпан золотом конфетти в клубах багрового дыма, который превращает его из мелкого мещанина в трагическую фигуру, летящую в бездну. Его монолог «Если б я был царем» решен не как привычный комедийный спич у рампы, а как визуальный манифест маленького человека, запертого в границах собственного убогого воображения, и оборачивается сюрреалистическим кошмаром: анфилада девушек-невест, согнутых в живые столы, уходит вглубь подмостков. На их спинах лежат яства, а Миша жадно склоняется над этим фальшивым изобилием в шутовском венце. Нанобашвили безжалостно обнажает пошлость прагматичной мечты, для которой вершина успеха – это паразитирование на ближнем.
Вскоре дом Бальзаминова превращается в карикатурный госпиталь, где переодетая в костюм сестры милосердия кухарка Матрена безмолвно дежурит у стола, на котором обмякла пьяная с горюшка сваха. Здесь Бальзаминов – вечный пациент собственных иллюзий, которого маменька и Красавина готовы выхаживать снова и снова, ведь впереди их ждет главный и самый тяжелый Олимп – миллионы купчихи Белотеловой. Эти фантасмагорические визуальные метафоры – едкие, точные, взрывающие привычную классику – лучшее, что есть в постановке.
Чем ближе финал, тем больше спектакль лишается водевильного флера. Томление богатой вдовы Домны Белотеловой (мощный драматический образ, созданный артисткой-вокалисткой Натальей Скворцовой) решено через сочный пластический гротеск. Вместо ленивых вздохов на подушках зрителю представлен аттракцион абсурда: затянутая в монументальный кринолин купчиха-гора сама впрягается в огромное кресло на колесах и бешено катает в нем ошалевшую сваху. И когда этот «Олимп» наконец подступает к Бальзаминову, Миша застывает в полном параличе: его мечта исполнилась в таком удушающем масштабе, что он одновременно и празднует триумф, и испуганно ищет пути к бегству.
Текстовая и пластическая геометрия спектакля оставляет зрителя в звенящей неопределенности. «В нашей концепции до конца непонятно, кто кого поглотил, – резюмирует Анна Цыбань. – Настолько Бальзаминов целеустремлен в желании стать богатым, что еще неизвестно, кто кого под себя подминает».
Донецкая муздрама открыла свой вековой сезон сложной постановкой, которая заставляет зрителя смеяться над формой, но оставляет один на один с непростыми размышлениями. Режиссер Зураб Нанобашвили обращает прямо в зал открытый и честный посыл: «С чем мы остаемся, достигнув вершины, находясь на ней рядом с посредственностью? Вот о чем нужно думать. У меня нет ответов. У театра нет ответов. У театра есть вопросы».
Премьерная «Женитьба Бальзаминова», скромно заявленная в программке как музыкальная комедия, с первых секунд ошеломляет зрителя визуальным размахом. Центральной осью сценографии Руслана Фадиенко становится деревянная карусель-ротонда. Вокруг нее со скоростью праздничного вихря вращается пестрый купеческий мир конца XIX века, удивительно созвучный нынешней эпохе. На первый взгляд действие производит впечатление зажигательного ярмарочного водевиля, где актеры своей лубочной экспрессией напоминают яркие дымковские игрушки. Но донецкая постановка устроена куда сложнее – по принципу многослойной театральной матрешки. За глянцевым фасадом эстрадного представления обнаруживается жесткий, ироничный и глубоко экзистенциальный фарс.
«Мы хотели создать праздник и под этот праздник очень глубоко спрятать все наши переживания и страхи», – признается сам Зураб Нанобашвили. И эта режиссерская сверхзадача блестяще материализуется на подмостках. Верхняя, сугубо музыкальная оболочка «матрешки» соткана из вокальных номеров, органично вплетенных в классический текст композитором Дмитрием Муравьевым и завлитом театра Анной Цыбань.«Зураб Анзорович хотел, чтобы каждый музыкальный номер был эмоциональным продолжением сцены, – раскрывает изнанку процесса Анна Цыбань. – В текстах песен Бальзаминова намеренно заложена примитивность помыслов. Ребенку многое прощается в его непосредственности. Но когда взрослый человек ничего не делает для достижения цели, ведя себя подобным образом, это вызывает явно не умиление. Наш Бальзаминов – совершенно не положительный персонаж».
Под этот праздничный аккомпанемент на сцене существует сыгранный, плотный актерский ансамбль. Андрей Кочедыков создает образ Михайло Бальзаминова, принципиально уходя от хрестоматийной «вицинской» традиции. Его Миша – пугающе знакомая в своем инфантилизме посредственность. Ведомый сверхопекоймаменьки (Елена Мартынова, решившая рисунок роли через архетип деспотичной родительской опеки) и женщиной-ураганом свахой Красавиной (Мария Марченко), этот никчемный мечтатель блуждает внутри лабиринта собственных иллюзий.
«Детская мечта становится безудержным желанием, – объясняет Нанобашвили концепцию героя. – Желание вызывает невероятное упорство у таких людей, которые не находят другого пути, чем выйти в люди на горбах других. И вот они через чужие горбы забираются туда вверх, к своей вершине».
Именно раскрытию этой мысли служит мистический реализм, в который проваливается бытовой водевиль в сценах сновидений героя, погружаемых художником по свету Павлом Куделькиным в глубокий кинематографичный нуар. Постановочный тандем Нанобашвили и Куделькина работает на уровне тончайших визуальных кодов. Вначале Миша осыпан золотом конфетти в клубах багрового дыма, который превращает его из мелкого мещанина в трагическую фигуру, летящую в бездну. Его монолог «Если б я был царем» решен не как привычный комедийный спич у рампы, а как визуальный манифест маленького человека, запертого в границах собственного убогого воображения, и оборачивается сюрреалистическим кошмаром: анфилада девушек-невест, согнутых в живые столы, уходит вглубь подмостков. На их спинах лежат яства, а Миша жадно склоняется над этим фальшивым изобилием в шутовском венце. Нанобашвили безжалостно обнажает пошлость прагматичной мечты, для которой вершина успеха – это паразитирование на ближнем.
Вскоре дом Бальзаминова превращается в карикатурный госпиталь, где переодетая в костюм сестры милосердия кухарка Матрена безмолвно дежурит у стола, на котором обмякла пьяная с горюшка сваха. Здесь Бальзаминов – вечный пациент собственных иллюзий, которого маменька и Красавина готовы выхаживать снова и снова, ведь впереди их ждет главный и самый тяжелый Олимп – миллионы купчихи Белотеловой. Эти фантасмагорические визуальные метафоры – едкие, точные, взрывающие привычную классику – лучшее, что есть в постановке.
Чем ближе финал, тем больше спектакль лишается водевильного флера. Томление богатой вдовы Домны Белотеловой (мощный драматический образ, созданный артисткой-вокалисткой Натальей Скворцовой) решено через сочный пластический гротеск. Вместо ленивых вздохов на подушках зрителю представлен аттракцион абсурда: затянутая в монументальный кринолин купчиха-гора сама впрягается в огромное кресло на колесах и бешено катает в нем ошалевшую сваху. И когда этот «Олимп» наконец подступает к Бальзаминову, Миша застывает в полном параличе: его мечта исполнилась в таком удушающем масштабе, что он одновременно и празднует триумф, и испуганно ищет пути к бегству.
Текстовая и пластическая геометрия спектакля оставляет зрителя в звенящей неопределенности. «В нашей концепции до конца непонятно, кто кого поглотил, – резюмирует Анна Цыбань. – Настолько Бальзаминов целеустремлен в желании стать богатым, что еще неизвестно, кто кого под себя подминает».
Донецкая муздрама открыла свой вековой сезон сложной постановкой, которая заставляет зрителя смеяться над формой, но оставляет один на один с непростыми размышлениями. Режиссер Зураб Нанобашвили обращает прямо в зал открытый и честный посыл: «С чем мы остаемся, достигнув вершины, находясь на ней рядом с посредственностью? Вот о чем нужно думать. У меня нет ответов. У театра нет ответов. У театра есть вопросы».
