В рамках Jaffa Fest в Тель-Авиве прошел «Крымов-Fest». За пять фестивальных дней зрители могли принять участие в съемках программы «Детский недетский вопрос» с участием Дмитрия Крымова, посмотреть его дебютный фильм «Всё нормально» и увидеть новый спектакль Bloody Mary.
Кажется, что еще не начался спектакль, зрители только рассаживаются на свои места, а на сцене из радиоприемника маляров, методично окрашивающих пространство сцены в больнично-розовый цвет, уже раздаются реальные чудовищные новости, к которым, казалось бы, невозможно привыкнуть, но все привыкли. Новости перемежаются с текстами абсолютно абсурдными, и это возвращает притупившуюся остроту восприятия.
Перед нами постепенно возникает травмпункт, где собираются немыслимые персонажи. Бабушки с внуками – злобными детьми буквально готовыми оторвать друг другу голову (собственно, девочка как раз и оторвала мальчику голову за то, что он воткнул ей в голову вилку), пронзенный шпагой актер, водолаз, который не может снять шлем и велосипедист, у которого нога застряла в колесе. Дмитрий Крымов – мастер собирать в свой «натюрморт» непредставимые рядом объекты.
Исраэль (Саша) Демидов и Евгения Додина – бабушки с клоунскими повадками, каждое движение и реплика которых сопровождается то барабанной дробью, то еще каким-нибудь шумовым эффектом. Эти бабушки кровожадных внуков – не просто добрые старушки, они – коллеги по театру, партнершы и соперницы в «террариуме единомышленников», и готовятся к предстоящей совместной работе в постановке «Марии Стюарт» Шиллера.
Все замирают, когда по сцене мимо пациентов проносится медсестра с восторженными интонациями Людочки из «Покровских ворот» – то с огромной рентгеновской пленкой, то с окровавленными шлангами или полотенцами. Краска это или кровь? Сегодня уже никто не чувствует разницы. Все эти жуткие предметы в ее руках резко контрастируют с бодрыми и «духоподъемными» репликами. «И вас вылечат», – цитатой из другого произведения про власти предержащие обращается к персонажам медсестра.
Она – любительница местного театра – и сама не прочь сделать несколько цирковых кульбитов и танцевальных па в жанре плохой оперетты или внезапно спеть заезженную арию Кармен про любовь, у которой «как у пташки крылья».
Так где мы все-таки – в театре или в травмпункте? Или в сумасшедшем доме? Скорее всего – последнее. Да, все мы в сумасшедшем доме. И да – это у всех у нас вилка в голове, шпага в груди, нога в колесе и воздуха осталось на пять минут… Если вовремя не найдется «ключ на 19». Такой степени абсурд больше не может быть смешным, а только страшным.
Но, кажется, условным хеппи-эндом заканчивается первый акт этой пьесы, и начинается второй. Для смены декорации недавно выкрашенные в больничный цвет картонные стены переворачивают «с ног на голову» и перемещают вглубь сцены, а на первый план выводят, точнее вывозят в громадных стеклянных шкафах-витринах, как музейные экспонаты, невероятные костюмы двух королев – черной и белой. Марии и Елизаветы. Ну, как в «Алисе», помните? Но если бы не Кэрролл, а Шиллер написал. Или Зощенко...
Но сперва происходит облачение. Целая команда медленно одевает двух героинь в сложносочиненные платья. И рядом с этим помпезным ритуалом одевания королев в вычурные наряды что-то утробно булькает, клокочет и наконец черной жижей начинает выползать, выпрастываться из-под пола прямо на сцену.
Потому что в этом театре прорвало канализацию и любая трагедия или комедия теперь «с душком», как и прорывающиеся сквозь шиллеровский текст обрывки отношений между актерами.
«Канализацию прорвало, но не волнуйтесь, над этим уже работают». Да, над этим усердно работают, и уже давно, чтоб беспрепятственно текло зловонное содержимое ржавых труб наружу, замарывая всё вокруг и святая святых – сцену, на которую, как говорили некогда отцы-основатели совсем другого театра, надо выходить, с молитвой.
Эта «подпольная» жижа оставляет свою метку уже на всем и на всех. А молитва – что ж… Молиться можно, только слышит ли кто? Но есть те, у кого – прямая связь. И прямые ответы на «божественные вопросы». Но если спрашиваешь, то уже не должен бояться ответа, каким бы он ни был. И Мария больше не боится. Поднимаясь на эшафот только просит, чтоб не было искусственных цветов потом. А впрочем – неважно.
Как неважно и то, что актеры скоро разгримируются и поедут домой есть подогретые из холодильника котлеты. Всё самое страшное уже произошло и от этого никуда не деться.
Когда такой тонкий художник пишет такими красками – он говорит о нас сегодняшних жестко и беспощадно, уже без романтизма и сентиментальности. Так рисуют чистыми, «локальными цветами». Говорят, это характерно для плаката, а еще – внезапно – для иконописи…
Кажется, что еще не начался спектакль, зрители только рассаживаются на свои места, а на сцене из радиоприемника маляров, методично окрашивающих пространство сцены в больнично-розовый цвет, уже раздаются реальные чудовищные новости, к которым, казалось бы, невозможно привыкнуть, но все привыкли. Новости перемежаются с текстами абсолютно абсурдными, и это возвращает притупившуюся остроту восприятия.
Перед нами постепенно возникает травмпункт, где собираются немыслимые персонажи. Бабушки с внуками – злобными детьми буквально готовыми оторвать друг другу голову (собственно, девочка как раз и оторвала мальчику голову за то, что он воткнул ей в голову вилку), пронзенный шпагой актер, водолаз, который не может снять шлем и велосипедист, у которого нога застряла в колесе. Дмитрий Крымов – мастер собирать в свой «натюрморт» непредставимые рядом объекты.
Исраэль (Саша) Демидов и Евгения Додина – бабушки с клоунскими повадками, каждое движение и реплика которых сопровождается то барабанной дробью, то еще каким-нибудь шумовым эффектом. Эти бабушки кровожадных внуков – не просто добрые старушки, они – коллеги по театру, партнершы и соперницы в «террариуме единомышленников», и готовятся к предстоящей совместной работе в постановке «Марии Стюарт» Шиллера.Все замирают, когда по сцене мимо пациентов проносится медсестра с восторженными интонациями Людочки из «Покровских ворот» – то с огромной рентгеновской пленкой, то с окровавленными шлангами или полотенцами. Краска это или кровь? Сегодня уже никто не чувствует разницы. Все эти жуткие предметы в ее руках резко контрастируют с бодрыми и «духоподъемными» репликами. «И вас вылечат», – цитатой из другого произведения про власти предержащие обращается к персонажам медсестра.
Она – любительница местного театра – и сама не прочь сделать несколько цирковых кульбитов и танцевальных па в жанре плохой оперетты или внезапно спеть заезженную арию Кармен про любовь, у которой «как у пташки крылья».Так где мы все-таки – в театре или в травмпункте? Или в сумасшедшем доме? Скорее всего – последнее. Да, все мы в сумасшедшем доме. И да – это у всех у нас вилка в голове, шпага в груди, нога в колесе и воздуха осталось на пять минут… Если вовремя не найдется «ключ на 19». Такой степени абсурд больше не может быть смешным, а только страшным.
Но, кажется, условным хеппи-эндом заканчивается первый акт этой пьесы, и начинается второй. Для смены декорации недавно выкрашенные в больничный цвет картонные стены переворачивают «с ног на голову» и перемещают вглубь сцены, а на первый план выводят, точнее вывозят в громадных стеклянных шкафах-витринах, как музейные экспонаты, невероятные костюмы двух королев – черной и белой. Марии и Елизаветы. Ну, как в «Алисе», помните? Но если бы не Кэрролл, а Шиллер написал. Или Зощенко...
Этот театр не менее сумасшедший дом, чем травмпункт, не случайно здесь весь техперсонал в белых халатах. И здесь тоже герои сломанные/сломленные игрушки. Впрочем, кажется, что Марии все же удается увернуться от этого разлагающего бессилия, несмотря не заточение. Все 19 лет она оставалась королевой. Останется ею и в финале.
Так ведь и у Шиллера – одна трагическая роль, всё остальное вокруг страшно пустое, страшное и пустое. Потому что яблоко раздора – власть – делает всех своими марионетками. Только этот Шиллер сегодня больше не романтик.
Так ведь и у Шиллера – одна трагическая роль, всё остальное вокруг страшно пустое, страшное и пустое. Потому что яблоко раздора – власть – делает всех своими марионетками. Только этот Шиллер сегодня больше не романтик.
В какой-то момент Демидов становится до крайности мерзок, но именно такой и должна быть Елизавета. Каждое ее-его движение с самого начала сопровождается режущей слух музыкой-скрежетом, потому что ее корежит изнутри, завистью, злобой, страхом разоблачения.
Но сперва происходит облачение. Целая команда медленно одевает двух героинь в сложносочиненные платья. И рядом с этим помпезным ритуалом одевания королев в вычурные наряды что-то утробно булькает, клокочет и наконец черной жижей начинает выползать, выпрастываться из-под пола прямо на сцену.
Потому что в этом театре прорвало канализацию и любая трагедия или комедия теперь «с душком», как и прорывающиеся сквозь шиллеровский текст обрывки отношений между актерами.
«Канализацию прорвало, но не волнуйтесь, над этим уже работают». Да, над этим усердно работают, и уже давно, чтоб беспрепятственно текло зловонное содержимое ржавых труб наружу, замарывая всё вокруг и святая святых – сцену, на которую, как говорили некогда отцы-основатели совсем другого театра, надо выходить, с молитвой.
Эта «подпольная» жижа оставляет свою метку уже на всем и на всех. А молитва – что ж… Молиться можно, только слышит ли кто? Но есть те, у кого – прямая связь. И прямые ответы на «божественные вопросы». Но если спрашиваешь, то уже не должен бояться ответа, каким бы он ни был. И Мария больше не боится. Поднимаясь на эшафот только просит, чтоб не было искусственных цветов потом. А впрочем – неважно.
Как неважно и то, что актеры скоро разгримируются и поедут домой есть подогретые из холодильника котлеты. Всё самое страшное уже произошло и от этого никуда не деться.Когда такой тонкий художник пишет такими красками – он говорит о нас сегодняшних жестко и беспощадно, уже без романтизма и сентиментальности. Так рисуют чистыми, «локальными цветами». Говорят, это характерно для плаката, а еще – внезапно – для иконописи…
