Принято считать, что гоголевские «Игроки» – пьеса о тотальном обмане, где все построено на блефе и хладнокровии. В Молодежном театре на Фонтанке подобрали к ней оригинальный ключ: здесь герой – не циничный шулер, а ранимый одиночка, который ищет родственные души и в конечном счете попадает в ловушку собственного доверия. Дипломная работа выпускницы мастерской Семена Спивака Анастасии Нечаевой выросла в полноценную репертуарную постановку. Почему худрук театра рискнул сделать ставку на молодого режиссера? Как исполнителю главной роли Федору Фролову удается два с половиной часа держать зрителя в напряжении? И почему пьеса, в которой шулеры беспрерывно играют в карты, актуальна во все времена? О замысле, актёрской правде и немеркнущей классике – три разговора перед премьерой.
– Семен Яковлевич, «Игроки» выросли из дипломного спектакля. Но были ведь и другие работы. Почему именно этот материал привлек вас настолько, что вы решили перевести его в репертуар Молодежного театра?
– Спектакль выпустила дочь наших артистов Ромы Нечаева и Саши Бражниковой – Настя. Она фактически все детство провела за кулисами и потому, мне кажется, прекрасно чувствует стилистику Молодежного театра на Фонтанке. Но сам я бы в жизни не взял «Игроков»…
– …Их не то чтобы ставить – пересказать сложно…
– Именно! Но у Насти получился замечательный разбор. Она в такие пласты углубилась, столько всего злободневного там обнаружила, что оставалось только помочь ей найти оригинальный жанровый ход.
– И у вас сразу – режиссерский зуд. То есть это тот редкий случай, когда вы идете за учениками?
– Да, я всегда доверяю их ощущению времени. Потому что интуиция и чутье очень важны в нашей профессии.
– А уж когда над зданием довлеет вывеска «Молодежный театр», то, наверное, и вовсе молодежь должна формировать художественную повестку?
– Безусловно. Это проявляется, например, в том, что во многих наших премьерах играют юные артисты. Придите на спектакль по Вампилову – вы убедитесь, что на сцене и в зале фактически ровесники. А до этого мы поставили рассказы Шукшина – на спектакле «Обыкновенные чудики» также много молодежи, и туда тоже не попасть.
– Чем вы объясняете такой успех классики?
– Ну, это вечное.
– Вечное, но все-таки сегодня другая скорость, другой общественный уклад и так далее.
– Классика становится классикой, когда она отражает проблемы, актуальные для любого времени. Значит, в произведении есть некий магнит, который позволяет тексту оставаться живым, давать пищу для размышлений всем поколениям.
– Вы говорите сейчас, разумеется, как опытный режиссер. А у молодежи, которая априори бунтует против всего академического и всегда ждет остросовременного, надо полагать, другая оптика.
– У нас не академический театр. У нас смесь классического психологического театра с ироническим, игровым… Вот наш стиль. Молодежь выбирает и иронию, и вечные истины. Когда я оканчивал ЛГИТМиК, Георгий Товстоногов говорил нам, молодым режиссерам, что старался не учить нас, а разрушать стереотипы. И когда зритель сегодня выбирает Гоголя, я вспоминаю Георгия Александровича: значит, театру своей иронической манерой удается разрушать стереотипы – создавать новую коммуникацию.
– А если говорить о пьесе, какие отголоски с нынешним днем вы увидели? Беспредельная ложь?
– Сейчас действительно очень много манипуляторов. Новости о телефонных мошенниках вывели эту тему на совершенно новый уровень. Наступило такое время (думаю, во всем мире), когда тотальный обман и запредельное вранье стали проникать во все сферы.
– Помнится, Сергей Юрский ставил «Игроков» в начале девяностых, видя в них прямое отражение переломной эпохи. И хотя в постановке были все слагаемые успеха (достаточно назвать актеров: Евстигнеев, Калягин, Филатов, Хазанов, Тенякова), критика спектакль не приняла…
– Да, но критика – это другой вопрос. Не знаю, кстати, как критика примет наш спектакль, но то, что Гоголь все предвидел, в работе Насти Нечаевой продемонстрировано весьма убедительно.
– Кстати, интересна вот эта перманентная актуальность «Игроков»: и в девяностые они «попадают», и в нынешних телефонных мошенников, и в начало двухтысячных с их разорившимися банками и холдингами…
– Вообще ничего не меняется. Кто-то из великих сказал: «Меняется только крой костюмов». А главное, меня радует, что и у юного поколения очень острый взгляд на вещи, поскольку талант так же вечен, как и классика. Это умение чувствовать жизнь. Талант – это ведь чувствительность человека. Насколько он «бескожий». Большой талант – это очень большая чувствительность, и потому большим талантам всегда очень трудно жить. Художественный мир их произведений настолько психологически точно выстроен, что душа всегда отзывается.
– Федор, не каждому выпускнику театрального вуза везет дебютировать в столь масштабной роли. Ихарев все два с половиной часа на сцене – задача сложная даже для большого артиста. Но начну с другого: что лично вас, как актера, так зацепило в произведении?
– Когда Настя Нечаева пригласила меня в свою постановку, мы начали с разбора. У нас на репетициях есть способ зажечь себя: мы сравниваем персонажа с собой, с нашими увлечениями, привычками. И я предположил, что Ихарев – он как режиссер. Для него все происходящее – игра. Вот как режиссер горит своими спектаклями, так и Ихарев горит карточной игрой. Он не может без своей колоды прожить и дня. И вместе с тем (для меня лично) получилась еще и история про художника, где карты – искусство.
– Вы сами к этому пришли? Или прочитали у театроведов?
– Мы так рассуждали. Но мне кажется, что школа Спивака, в целом, и стоит на этих принципах. Всякий герой чаще всего оказывается художником, как, например, Дон Кихот. Он ведь тоже художник, у него есть воображение.
– Творец собственной судьбы?
– Ну да… Мне кажется, классика на то и классика, что там за внешней «картинкой» содержится бесконечное количество смыслов. Почему классику принято перечитывать? По-моему, Набоков сказал, что не существует такого понятия, как чтение, есть только перечитывание. И только в этом перечитывании ты и занимаешься всерьез литературой. В великой литературе слоев бесконечное количество.
Дело даже не в обмане, который актуален всегда (тогда обманывали и сейчас обманывают). Там есть смыслы поважнее. Мы всегда можем прочесть эту историю, как кто-то кого-то искусно обманул. Но для меня, с точки зрения артистической, это история про горящего человека, у которого внутри огонь. Он поэт, художник, он не может не заниматься своим делом. Это его заводит, возбуждает, но это, к тому же, и пагубный наркотик.
Для Ихарева игра и есть жизнь. И потому я стараюсь играть человека, который не может жить без своего дела. А в финале он остается верным своему нутру, стремится к своему искусству, ставит всё на кон. И, несмотря на пережитую трагедию, на пережитый обман, все равно тянется к картам. И всё начинается сначала.
– Тут можно вспомнить Льва Толстого, который говорил, что писателем ты можешь быть только в том случае, если без этого для тебя лично рушится мир. Все остальное – графоманство.
– Да, безусловно. Ихарева уже ведь и жизнь наказала, он уже обжегся о других мошенников, но все равно и сам не прочь учинить искусный обман.
– И, кстати, возвращаясь к теме художника, есть замечательная фраза Александра Яковлевича Таирова о том, что билет, купленный зрителем, является своего рода документом об обмане. Человек платит за то, что желает искусно обмануться, театр обязан этот договор выполнить. Это, наверное, рифмуется и с вашим актерским делом.
– С одной стороны, да, с другой – нет. Я, Федор, не умею врать совершенно, у меня этот навык отсутствует. Мне на физическом уровне плохо становится. Когда сдавал сессию в академии и приходилось говорить, что, якобы, все знаешь, меня от этого мутило. Врать не умею.
– А как же актёрская профессия? Выходит, это поединок с самим собой, вызов себе?
– Мне кажется, актерская профессия – не про обман, а наоборот, про правду. Я бы поспорил с Таировым: зритель приходит не за искусным обманом, как он утверждал, а за правдой. Когда ты выходишь на сцену, ты должен верить и быть честным каждую секунду. Это утопический мир, и это безумно сложно – не говорю, что у меня всё получается. Но зритель, я уверен, именно за этим и приходит. Его волнует и колет, когда человек на его глазах умирает: он понимает, что это театр, но видит, что человек погибает, и что-то внутри переворачивается. А если актер показывает, что умирает, обманывает, и ты чувствуешь этот обман, – то перед лицом искусства дело плохо.
Конечно, я говорю про утопический мир, про идеал, к которому мы должны стремиться. На сцене я допускаю ошибки, это естественно. Я еще молодой артист. Даже большие артисты ошибаются – это природа профессии. Когда ошибки случаются на уровне забытого реквизита или текста, магия правды падает, но мы все равно понимаем, что это театр, а артист как-то обыгрывает – значит, он верит. Меня такие вещи интересуют, поэтому хочется к ним стремиться. И в этом плане мой поединок с режиссером – внутренний. Если твоя правда говорит одно, а режиссерская – другое, надо находить баланс.
– Анастасия, ваше детство прошло здесь. И наверное, возникает особое чувство, когда наступает режиссерский дебют. Насколько это серьезный этап в вашей жизни?
– Это очень сложный момент, несомненно. Я в этом театре действительно с самого детства. И когда поступала в театральный, в первый год не поступила. Это было в 2019-м. Наверное, я тогда еще не нашла свою мастерскую. А год спустя курс набирал Семен Яковлевич, и я бросила все свои силы на то, чтобы попасть именно к нему – готовилась к экзаменам, как никогда в жизни ни к чему не готовилась. Ну, еще бы, мне так хотелось вернуться в столь знакомый для меня мир! Помню, как сидела на премьере «Дон Кихота» (мне было семь лет). В зале не было свободных мест, и потому смотрела из режиссерской рубки. И Семен Яковлевич тогда спросил: «Настя, а кем ты хочешь стать?» Я говорю: «Актрисой». Часто вспоминаю этот момент.
– Но в итоге поступили на режиссерский…
– На самом деле, да. Я занималась монтажом видео, и мне часто говорили: «Не хочешь попробовать себя в режиссуре?» Я отвечала: «Ну, не знаю». А когда выяснилось, что объявлен набор к Спиваку, поняла: конечно, надо попробовать!
– И вот теперь премьера…
– Да, мы много работали над постановкой. И я рада, что мою идею театр принял.
– Считается, что «Игроки» – пьеса о лжи и тотальном лицемерии, но, судя по спектаклю, тут еще и запредельное одиночество незаурядного человека. Вы обсуждали это, или такая ассоциация рождается сама по себе?
– Мы действительно говорим об этом. И финалом это усиливаем. Вообще над пьесой работали достаточно долго, это была моя преддипломная работа. Прошли несколько этапов. Первый этап – студенческий, где многое строилось на энергетическом наитии. Потом решили выпускать в театре, повторили и поняли, что многое из того, что работало в студенческой аудитории, на сцене работать перестало. Были и другие этапы отбора.
Так, например, в какой-то момент мы нашли тему, которая мне безумно интересна. В финальном монологе у Ихарева есть фраза про исключительность, про то, что цель – обмануть всех и не быть обманутым самому. Исходя из этого, мы пришли к тому, что главный герой – маленький мальчик, с которым никто не общался. Но однажды он научился играть в карты, кого-то обыграл, на него посмотрели по-другому – со страхом, с восхищением. И он понял: «А если я обыграю другого, третьего, пятого?» И придумал целую систему картежного обмана. Пошел на большую ставку – 80 тысяч! – и выиграл. Закружилась голова от успеха. Захотелось большего.
И вдруг в захудалой гостинице он встретил трех провинциальных шулеров, попытался их обыграть. А они его раскусили, но признались: «Вы все же очень сильный соперник, мы тут и рядом не стояли, мы пойдем». А потом вернулись и спросили: «Как вы это делаете?» И вот здесь – самая главная трещина. Ихарев впервые в жизни встречает единомышленников, которым интересно, как он это делает, и которые говорят с ним на одном языке. Они рассказывают о том, как обыграли целый город. Возникает взаимный интерес, азарт, и Ихарева это восхищает.
Мне было очень важно создать хороший ансамбль ребят. Почти все ребята мои однокурсники, плюс Станислав Горелов, он с предыдущего набора – был моим педагогом по речи. Это влияет на их дружбу в спектакле, на то, как они придумывают сцены, как включены в процесс.
Ансамблевость очень влияет на смыслы, которые мы хотим раскрыть. Дружба между этими игроками для нас невероятно важна. Каждое их дело – ступенька к сближению. Когда я взяла эту пьесу на курсе, Семен Яковлевич насторожился: «Такой сценически сложный материал, как к нему подступиться?» А другой педагог сказал: «Зачем нежная девочка Настя берет пьесу, где девять мужиков играют в карты?»
– Вот и я хотел спросить: чего вдруг вы именно к картежникам так прикипели?
– Честно, я не знала эту пьесу на третьем курсе. Прочитала – меня потрясло. Не знала, что будет в конце. Гоголь меня удивил. И захотелось выстроить «дружбу» между игроками. Мы с ребятами много говорили об этом, пытались протянуть всевозможные психологические мостики. Изначально ведь казалось, будто картежники живут только игрой, равно как и мы, артисты, часто живем только театром. Но постепенно обнаружились и другие темы.
Всё – игра. И карты, и повседневный обман, и бытовые хитросплетения… Драматургия бесконечная. Это и дает нам энергию в работе: все время решаешь задачи.
Есть у нас длинная сцена, в которой у Гоголя четыре-пять страниц профессионального текста про карты. Я долго искала к ней путь. Изначально у меня в гостиничный номер к Ихареву заходили враги (они ведь шулеры, хотят его обмануть), которые в конце становились друзьями. Семен Яковлевич посмотрел и сказал: «Попробуй сложнее. Не от врагов к друзьям, а от чужих людей к друзьям».
Этот нюанс многое изменил в работе. У меня было изначально, мол, приходят три злых парня, а он предложил: пусть приходят люди, которые не знают, как начать диалог. Совсем другая интонация! Сидят, все пришли играть, но не знают, как подступиться. Ситуация довольно неловкая. И весь этот профессиональный текст мы выстроили как сцену про путь от чужих людей к единомышленникам. Мне было очень важно построить все психологически точно, добиться сценической правды, поскольку я сама боюсь предательства, обмана.
- СЕМЕН СПИВАК, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ МОЛОДЕЖНОГО ТЕАТРА НА ФОНТАНКЕ
– Семен Яковлевич, «Игроки» выросли из дипломного спектакля. Но были ведь и другие работы. Почему именно этот материал привлек вас настолько, что вы решили перевести его в репертуар Молодежного театра?
– Спектакль выпустила дочь наших артистов Ромы Нечаева и Саши Бражниковой – Настя. Она фактически все детство провела за кулисами и потому, мне кажется, прекрасно чувствует стилистику Молодежного театра на Фонтанке. Но сам я бы в жизни не взял «Игроков»…
– …Их не то чтобы ставить – пересказать сложно…
– Именно! Но у Насти получился замечательный разбор. Она в такие пласты углубилась, столько всего злободневного там обнаружила, что оставалось только помочь ей найти оригинальный жанровый ход.
– И у вас сразу – режиссерский зуд. То есть это тот редкий случай, когда вы идете за учениками?
– Да, я всегда доверяю их ощущению времени. Потому что интуиция и чутье очень важны в нашей профессии.
– А уж когда над зданием довлеет вывеска «Молодежный театр», то, наверное, и вовсе молодежь должна формировать художественную повестку?
– Безусловно. Это проявляется, например, в том, что во многих наших премьерах играют юные артисты. Придите на спектакль по Вампилову – вы убедитесь, что на сцене и в зале фактически ровесники. А до этого мы поставили рассказы Шукшина – на спектакле «Обыкновенные чудики» также много молодежи, и туда тоже не попасть.
– Чем вы объясняете такой успех классики?
– Ну, это вечное.
– Вечное, но все-таки сегодня другая скорость, другой общественный уклад и так далее.
– Классика становится классикой, когда она отражает проблемы, актуальные для любого времени. Значит, в произведении есть некий магнит, который позволяет тексту оставаться живым, давать пищу для размышлений всем поколениям.
– Вы говорите сейчас, разумеется, как опытный режиссер. А у молодежи, которая априори бунтует против всего академического и всегда ждет остросовременного, надо полагать, другая оптика.
– У нас не академический театр. У нас смесь классического психологического театра с ироническим, игровым… Вот наш стиль. Молодежь выбирает и иронию, и вечные истины. Когда я оканчивал ЛГИТМиК, Георгий Товстоногов говорил нам, молодым режиссерам, что старался не учить нас, а разрушать стереотипы. И когда зритель сегодня выбирает Гоголя, я вспоминаю Георгия Александровича: значит, театру своей иронической манерой удается разрушать стереотипы – создавать новую коммуникацию.
– А если говорить о пьесе, какие отголоски с нынешним днем вы увидели? Беспредельная ложь?
– Сейчас действительно очень много манипуляторов. Новости о телефонных мошенниках вывели эту тему на совершенно новый уровень. Наступило такое время (думаю, во всем мире), когда тотальный обман и запредельное вранье стали проникать во все сферы.
– Помнится, Сергей Юрский ставил «Игроков» в начале девяностых, видя в них прямое отражение переломной эпохи. И хотя в постановке были все слагаемые успеха (достаточно назвать актеров: Евстигнеев, Калягин, Филатов, Хазанов, Тенякова), критика спектакль не приняла…
– Да, но критика – это другой вопрос. Не знаю, кстати, как критика примет наш спектакль, но то, что Гоголь все предвидел, в работе Насти Нечаевой продемонстрировано весьма убедительно.
– Кстати, интересна вот эта перманентная актуальность «Игроков»: и в девяностые они «попадают», и в нынешних телефонных мошенников, и в начало двухтысячных с их разорившимися банками и холдингами…
– Вообще ничего не меняется. Кто-то из великих сказал: «Меняется только крой костюмов». А главное, меня радует, что и у юного поколения очень острый взгляд на вещи, поскольку талант так же вечен, как и классика. Это умение чувствовать жизнь. Талант – это ведь чувствительность человека. Насколько он «бескожий». Большой талант – это очень большая чувствительность, и потому большим талантам всегда очень трудно жить. Художественный мир их произведений настолько психологически точно выстроен, что душа всегда отзывается.
- ФЕДОР ФРОЛОВ, АКТЕР, ИСПОЛНИТЕЛЬ РОЛИ ИХАРЕВА
– Федор, не каждому выпускнику театрального вуза везет дебютировать в столь масштабной роли. Ихарев все два с половиной часа на сцене – задача сложная даже для большого артиста. Но начну с другого: что лично вас, как актера, так зацепило в произведении?
– Когда Настя Нечаева пригласила меня в свою постановку, мы начали с разбора. У нас на репетициях есть способ зажечь себя: мы сравниваем персонажа с собой, с нашими увлечениями, привычками. И я предположил, что Ихарев – он как режиссер. Для него все происходящее – игра. Вот как режиссер горит своими спектаклями, так и Ихарев горит карточной игрой. Он не может без своей колоды прожить и дня. И вместе с тем (для меня лично) получилась еще и история про художника, где карты – искусство.
– Вы сами к этому пришли? Или прочитали у театроведов?
– Мы так рассуждали. Но мне кажется, что школа Спивака, в целом, и стоит на этих принципах. Всякий герой чаще всего оказывается художником, как, например, Дон Кихот. Он ведь тоже художник, у него есть воображение.
– Творец собственной судьбы?
– Ну да… Мне кажется, классика на то и классика, что там за внешней «картинкой» содержится бесконечное количество смыслов. Почему классику принято перечитывать? По-моему, Набоков сказал, что не существует такого понятия, как чтение, есть только перечитывание. И только в этом перечитывании ты и занимаешься всерьез литературой. В великой литературе слоев бесконечное количество.
Дело даже не в обмане, который актуален всегда (тогда обманывали и сейчас обманывают). Там есть смыслы поважнее. Мы всегда можем прочесть эту историю, как кто-то кого-то искусно обманул. Но для меня, с точки зрения артистической, это история про горящего человека, у которого внутри огонь. Он поэт, художник, он не может не заниматься своим делом. Это его заводит, возбуждает, но это, к тому же, и пагубный наркотик.
Для Ихарева игра и есть жизнь. И потому я стараюсь играть человека, который не может жить без своего дела. А в финале он остается верным своему нутру, стремится к своему искусству, ставит всё на кон. И, несмотря на пережитую трагедию, на пережитый обман, все равно тянется к картам. И всё начинается сначала.
– Тут можно вспомнить Льва Толстого, который говорил, что писателем ты можешь быть только в том случае, если без этого для тебя лично рушится мир. Все остальное – графоманство.
– Да, безусловно. Ихарева уже ведь и жизнь наказала, он уже обжегся о других мошенников, но все равно и сам не прочь учинить искусный обман.
– И, кстати, возвращаясь к теме художника, есть замечательная фраза Александра Яковлевича Таирова о том, что билет, купленный зрителем, является своего рода документом об обмане. Человек платит за то, что желает искусно обмануться, театр обязан этот договор выполнить. Это, наверное, рифмуется и с вашим актерским делом.– С одной стороны, да, с другой – нет. Я, Федор, не умею врать совершенно, у меня этот навык отсутствует. Мне на физическом уровне плохо становится. Когда сдавал сессию в академии и приходилось говорить, что, якобы, все знаешь, меня от этого мутило. Врать не умею.
– А как же актёрская профессия? Выходит, это поединок с самим собой, вызов себе?
– Мне кажется, актерская профессия – не про обман, а наоборот, про правду. Я бы поспорил с Таировым: зритель приходит не за искусным обманом, как он утверждал, а за правдой. Когда ты выходишь на сцену, ты должен верить и быть честным каждую секунду. Это утопический мир, и это безумно сложно – не говорю, что у меня всё получается. Но зритель, я уверен, именно за этим и приходит. Его волнует и колет, когда человек на его глазах умирает: он понимает, что это театр, но видит, что человек погибает, и что-то внутри переворачивается. А если актер показывает, что умирает, обманывает, и ты чувствуешь этот обман, – то перед лицом искусства дело плохо.
Конечно, я говорю про утопический мир, про идеал, к которому мы должны стремиться. На сцене я допускаю ошибки, это естественно. Я еще молодой артист. Даже большие артисты ошибаются – это природа профессии. Когда ошибки случаются на уровне забытого реквизита или текста, магия правды падает, но мы все равно понимаем, что это театр, а артист как-то обыгрывает – значит, он верит. Меня такие вещи интересуют, поэтому хочется к ним стремиться. И в этом плане мой поединок с режиссером – внутренний. Если твоя правда говорит одно, а режиссерская – другое, надо находить баланс.
- АНАСТАСИЯ НЕЧАЕВА, РЕЖИССЕР-ДЕБЮТАНТ
– Анастасия, ваше детство прошло здесь. И наверное, возникает особое чувство, когда наступает режиссерский дебют. Насколько это серьезный этап в вашей жизни?
– Это очень сложный момент, несомненно. Я в этом театре действительно с самого детства. И когда поступала в театральный, в первый год не поступила. Это было в 2019-м. Наверное, я тогда еще не нашла свою мастерскую. А год спустя курс набирал Семен Яковлевич, и я бросила все свои силы на то, чтобы попасть именно к нему – готовилась к экзаменам, как никогда в жизни ни к чему не готовилась. Ну, еще бы, мне так хотелось вернуться в столь знакомый для меня мир! Помню, как сидела на премьере «Дон Кихота» (мне было семь лет). В зале не было свободных мест, и потому смотрела из режиссерской рубки. И Семен Яковлевич тогда спросил: «Настя, а кем ты хочешь стать?» Я говорю: «Актрисой». Часто вспоминаю этот момент.
– Но в итоге поступили на режиссерский…
– На самом деле, да. Я занималась монтажом видео, и мне часто говорили: «Не хочешь попробовать себя в режиссуре?» Я отвечала: «Ну, не знаю». А когда выяснилось, что объявлен набор к Спиваку, поняла: конечно, надо попробовать!
– И вот теперь премьера…
– Да, мы много работали над постановкой. И я рада, что мою идею театр принял.
– Считается, что «Игроки» – пьеса о лжи и тотальном лицемерии, но, судя по спектаклю, тут еще и запредельное одиночество незаурядного человека. Вы обсуждали это, или такая ассоциация рождается сама по себе?
– Мы действительно говорим об этом. И финалом это усиливаем. Вообще над пьесой работали достаточно долго, это была моя преддипломная работа. Прошли несколько этапов. Первый этап – студенческий, где многое строилось на энергетическом наитии. Потом решили выпускать в театре, повторили и поняли, что многое из того, что работало в студенческой аудитории, на сцене работать перестало. Были и другие этапы отбора.
Так, например, в какой-то момент мы нашли тему, которая мне безумно интересна. В финальном монологе у Ихарева есть фраза про исключительность, про то, что цель – обмануть всех и не быть обманутым самому. Исходя из этого, мы пришли к тому, что главный герой – маленький мальчик, с которым никто не общался. Но однажды он научился играть в карты, кого-то обыграл, на него посмотрели по-другому – со страхом, с восхищением. И он понял: «А если я обыграю другого, третьего, пятого?» И придумал целую систему картежного обмана. Пошел на большую ставку – 80 тысяч! – и выиграл. Закружилась голова от успеха. Захотелось большего.
И вдруг в захудалой гостинице он встретил трех провинциальных шулеров, попытался их обыграть. А они его раскусили, но признались: «Вы все же очень сильный соперник, мы тут и рядом не стояли, мы пойдем». А потом вернулись и спросили: «Как вы это делаете?» И вот здесь – самая главная трещина. Ихарев впервые в жизни встречает единомышленников, которым интересно, как он это делает, и которые говорят с ним на одном языке. Они рассказывают о том, как обыграли целый город. Возникает взаимный интерес, азарт, и Ихарева это восхищает.
Мне было очень важно создать хороший ансамбль ребят. Почти все ребята мои однокурсники, плюс Станислав Горелов, он с предыдущего набора – был моим педагогом по речи. Это влияет на их дружбу в спектакле, на то, как они придумывают сцены, как включены в процесс.
Ансамблевость очень влияет на смыслы, которые мы хотим раскрыть. Дружба между этими игроками для нас невероятно важна. Каждое их дело – ступенька к сближению. Когда я взяла эту пьесу на курсе, Семен Яковлевич насторожился: «Такой сценически сложный материал, как к нему подступиться?» А другой педагог сказал: «Зачем нежная девочка Настя берет пьесу, где девять мужиков играют в карты?»
– Вот и я хотел спросить: чего вдруг вы именно к картежникам так прикипели?
– Честно, я не знала эту пьесу на третьем курсе. Прочитала – меня потрясло. Не знала, что будет в конце. Гоголь меня удивил. И захотелось выстроить «дружбу» между игроками. Мы с ребятами много говорили об этом, пытались протянуть всевозможные психологические мостики. Изначально ведь казалось, будто картежники живут только игрой, равно как и мы, артисты, часто живем только театром. Но постепенно обнаружились и другие темы.
Всё – игра. И карты, и повседневный обман, и бытовые хитросплетения… Драматургия бесконечная. Это и дает нам энергию в работе: все время решаешь задачи.
Есть у нас длинная сцена, в которой у Гоголя четыре-пять страниц профессионального текста про карты. Я долго искала к ней путь. Изначально у меня в гостиничный номер к Ихареву заходили враги (они ведь шулеры, хотят его обмануть), которые в конце становились друзьями. Семен Яковлевич посмотрел и сказал: «Попробуй сложнее. Не от врагов к друзьям, а от чужих людей к друзьям».
Этот нюанс многое изменил в работе. У меня было изначально, мол, приходят три злых парня, а он предложил: пусть приходят люди, которые не знают, как начать диалог. Совсем другая интонация! Сидят, все пришли играть, но не знают, как подступиться. Ситуация довольно неловкая. И весь этот профессиональный текст мы выстроили как сцену про путь от чужих людей к единомышленникам. Мне было очень важно построить все психологически точно, добиться сценической правды, поскольку я сама боюсь предательства, обмана.
