На сцене Владимирского драматического театра продолжаются гастроли театров-участников Международного фестиваля «Мир русского театра», организованного журналом «Театрал» и некоммерческим фондом «Мир Театрала». Фестиваль проходит при поддержке Президентского фонда культурных инициатив. 4 июля будет показан спектакль «Шинель» Театра-студии Юлии Ващенко из Испании. Руководитель театра рассказала о том, как создавалась эта постановка.
– Как в Испании появилась гоголевская «Шинель» и почему это именно пластический спектакль?
– Акакий Акакиевич Башмачкин – копист в государственном учреждении, человек на самой низкой должности, с минимальной, но стабильной зарплатой. Его жизнь предельно узка, и единственное, что у него есть – это работа. И вот здесь возникает интересный культурный сдвиг. В современном европейском контексте такая стабильность сама по себе уже воспринимается как ценность. Поэтому внешне его жизнь может казаться «нормальной», даже приемлемой.
Но у Гоголя это не норма, а трагедия. Это история человека, чья душа обеднела до такой степени, что он перестает существовать вне своей функции. И именно эту гоголевскую иронию нам было важно сделать видимой.
В «Шинели» мораль неоднозначна и многослойна. Это история и о социальной манипуляции, и о внутренней пустоте, и о хрупкости человеческой идентичности. Поэтому и спектакль живой, он никогда не повторяется. В один вечер акцент может сместиться в сторону социальной критики, в другой – в сторону личной трагедии.
Пластическая форма возникла почти сразу. У каждого из нас своя «шинель». Именно поэтому изначально было важно сделать спектакль максимально понятным и универсальным. Мы работаем на разных языках, и нам нужно было найти форму, которая не зависит от перевода. К тому же, слова Гоголя настолько сильны, что, повторяя их, ты неизбежно проигрываешь. Нам было важнее услышать, как тело может «рассказать» эту историю.
Пластика убирает культурный барьер и позволяет говорить напрямую – через дыхание, ритм, напряжение, паузы. Но при этом она дает зрителю гораздо больше свободы. Нет давления «правильного смысла», необходимости все рационально понимать. Зритель проживает спектакль на физическом уровне, через ощущение, достраивает эту историю внутри себя.
– Как создавались пластические образы? Много ли было придумано непосредственно в процессе, во время репетиций?
– Практически все рождалось в процессе. У нас не было заранее «заданной хореографии». Мы начинали с состояний: одиночество, страх, надежда, зависимость. Дальше актеры через импровизацию искали форму. Очень важным был принцип: не «показать», а «прожить». Если движение не прожито, оно сразу становится декоративным. Поэтому мы много отбрасывали.
Все пластические образы в спектакле – это не отдельные персонажи, а проекции внутреннего мира Акакия Акакиевича Башмачкина. Отдельной линией стал Петрович. Он – противоположность Акакия, земной, алчный. При этом энергетически они очень близки. У одного – алкоголь, у другого – идея шинели. Нам было важно показать, как зависимость может менять форму.
Большой удачей для меня стала работа с хореографом. У нас совпадение на глубоком энергетическом уровне, мы одинаково чувствуем материал и его природу. При этом в процессе всегда есть место юмору, и это спасает. Без легкости невозможно работать с такой плотной и трагической темой.
В итоге можно сказать, что спектакль написан телами актеров и рождается каждый раз заново в этом живом взаимодействии.
– Как вам кажется, отличается ли воспринятие «Шинели» в России и Испании?
– Это два разных способа близости. Русская публика, безусловно, узнает культурный код, интонации, атмосферу, внутреннюю боль этого текста. Это создает дополнительный слой восприятия.
Но парадокс в том, что испанская публика часто реагирует даже более эмоционально. Потому что она воспринимает историю не через литературу, а через тело и чувства.
– Как удалось в такой солнечной стране передать серость и холодность Петербурга?
– Интересно, что сам стереотип «холода» очень примитивен. Обычно он воспринимается буквально: серый цвет, снег, некий визуальный Петербург из открыток. Но для испанской публики даже само слово «холод» уже не связано с конкретным образом, визуальным клише. И это дало нам свободу. Мы не стали иллюстрировать холод, а попытались переосмыслить его как внутреннее состояние.
– Кто приехал на гастроли в Россию?
– На гастроли приехада команда актеров. Я и как режиссер, и как техник, потому что сама писала технический сценарий спектакля. К сожалению, не может поехать наш хореограф, и это немного больно, потому что ее вклад в работу огромен. Но для меня большая гордость, что к проекту подключаются выпускники нашей театральной школы. Для них это важный шаг.
Состав у нас смешанный, есть и испанские актеры. В этом смысле пластическая форма дает нам свободу. Язык перестает быть барьером. Хотя, что трогательно, некоторые из актеров все равно учат русский текст.
Кроме того, к нам присоединяется актриса нашего театра в Москве. В итоге получается очень живая, международная команда, что, на мой взгляд, точно соответствует духу самого спектакля. «Шинель» не про конкретную страну, а про универсальное человеческое состояние: одиночество, зависимость, желание быть увиденным.
– Важны ли эти гастроли для вас?
– Да, для меня гастроли важны не только как творческий, но и как человеческий жест. Конечно, встреча с русской публикой – это всегда особый момент. Это диалог с культурой, из которой выросла «Шинель», и это очень точная проверка: насколько наш язык действительно стал универсальным.
Но есть и другой уровень. Сегодня в мире много напряжения, страха, разделенности. И, к сожалению, это влияет и на культурную среду, на театры, на возможность свободного обмена. Мне кажется важным не поддаваться этому. Театр обладает особым свойством – он может убирать границы там, где они кажутся непреодолимыми.
Проект реализуется при поддержке Президентского фонда культурных инициатив.
– Как в Испании появилась гоголевская «Шинель» и почему это именно пластический спектакль?
– Акакий Акакиевич Башмачкин – копист в государственном учреждении, человек на самой низкой должности, с минимальной, но стабильной зарплатой. Его жизнь предельно узка, и единственное, что у него есть – это работа. И вот здесь возникает интересный культурный сдвиг. В современном европейском контексте такая стабильность сама по себе уже воспринимается как ценность. Поэтому внешне его жизнь может казаться «нормальной», даже приемлемой.
Но у Гоголя это не норма, а трагедия. Это история человека, чья душа обеднела до такой степени, что он перестает существовать вне своей функции. И именно эту гоголевскую иронию нам было важно сделать видимой.
В «Шинели» мораль неоднозначна и многослойна. Это история и о социальной манипуляции, и о внутренней пустоте, и о хрупкости человеческой идентичности. Поэтому и спектакль живой, он никогда не повторяется. В один вечер акцент может сместиться в сторону социальной критики, в другой – в сторону личной трагедии.
Пластическая форма возникла почти сразу. У каждого из нас своя «шинель». Именно поэтому изначально было важно сделать спектакль максимально понятным и универсальным. Мы работаем на разных языках, и нам нужно было найти форму, которая не зависит от перевода. К тому же, слова Гоголя настолько сильны, что, повторяя их, ты неизбежно проигрываешь. Нам было важнее услышать, как тело может «рассказать» эту историю.
Пластика убирает культурный барьер и позволяет говорить напрямую – через дыхание, ритм, напряжение, паузы. Но при этом она дает зрителю гораздо больше свободы. Нет давления «правильного смысла», необходимости все рационально понимать. Зритель проживает спектакль на физическом уровне, через ощущение, достраивает эту историю внутри себя.
– Как создавались пластические образы? Много ли было придумано непосредственно в процессе, во время репетиций?
– Практически все рождалось в процессе. У нас не было заранее «заданной хореографии». Мы начинали с состояний: одиночество, страх, надежда, зависимость. Дальше актеры через импровизацию искали форму. Очень важным был принцип: не «показать», а «прожить». Если движение не прожито, оно сразу становится декоративным. Поэтому мы много отбрасывали.
Все пластические образы в спектакле – это не отдельные персонажи, а проекции внутреннего мира Акакия Акакиевича Башмачкина. Отдельной линией стал Петрович. Он – противоположность Акакия, земной, алчный. При этом энергетически они очень близки. У одного – алкоголь, у другого – идея шинели. Нам было важно показать, как зависимость может менять форму.
Большой удачей для меня стала работа с хореографом. У нас совпадение на глубоком энергетическом уровне, мы одинаково чувствуем материал и его природу. При этом в процессе всегда есть место юмору, и это спасает. Без легкости невозможно работать с такой плотной и трагической темой.
В итоге можно сказать, что спектакль написан телами актеров и рождается каждый раз заново в этом живом взаимодействии.
– Как вам кажется, отличается ли воспринятие «Шинели» в России и Испании?
– Это два разных способа близости. Русская публика, безусловно, узнает культурный код, интонации, атмосферу, внутреннюю боль этого текста. Это создает дополнительный слой восприятия.
Но парадокс в том, что испанская публика часто реагирует даже более эмоционально. Потому что она воспринимает историю не через литературу, а через тело и чувства.
– Как удалось в такой солнечной стране передать серость и холодность Петербурга?
– Интересно, что сам стереотип «холода» очень примитивен. Обычно он воспринимается буквально: серый цвет, снег, некий визуальный Петербург из открыток. Но для испанской публики даже само слово «холод» уже не связано с конкретным образом, визуальным клише. И это дало нам свободу. Мы не стали иллюстрировать холод, а попытались переосмыслить его как внутреннее состояние.
– Кто приехал на гастроли в Россию?
– На гастроли приехада команда актеров. Я и как режиссер, и как техник, потому что сама писала технический сценарий спектакля. К сожалению, не может поехать наш хореограф, и это немного больно, потому что ее вклад в работу огромен. Но для меня большая гордость, что к проекту подключаются выпускники нашей театральной школы. Для них это важный шаг.
Состав у нас смешанный, есть и испанские актеры. В этом смысле пластическая форма дает нам свободу. Язык перестает быть барьером. Хотя, что трогательно, некоторые из актеров все равно учат русский текст.
Кроме того, к нам присоединяется актриса нашего театра в Москве. В итоге получается очень живая, международная команда, что, на мой взгляд, точно соответствует духу самого спектакля. «Шинель» не про конкретную страну, а про универсальное человеческое состояние: одиночество, зависимость, желание быть увиденным.
– Важны ли эти гастроли для вас?
– Да, для меня гастроли важны не только как творческий, но и как человеческий жест. Конечно, встреча с русской публикой – это всегда особый момент. Это диалог с культурой, из которой выросла «Шинель», и это очень точная проверка: насколько наш язык действительно стал универсальным.
Но есть и другой уровень. Сегодня в мире много напряжения, страха, разделенности. И, к сожалению, это влияет и на культурную среду, на театры, на возможность свободного обмена. Мне кажется важным не поддаваться этому. Театр обладает особым свойством – он может убирать границы там, где они кажутся непреодолимыми.
Проект реализуется при поддержке Президентского фонда культурных инициатив.
