На культурной карте столицы «Модерн» занимает особое место – это театр со своим ярко выраженным творческим лицом, который зрители во многом связывают прежде всего с именем художественного руководителя Юрия Грымова. Сейчас режиссер готовит очередные премьеры, и они могут стать настоящим событием. Об этом и многих других гранях театральной жизни Юрий Грымов рассказал «Театралу».
– Юрий Вячеславович, как человек, который не один десяток лет работал в сфере рекламы, расскажите, пересекается ли она где-то с театром? Помогает ли грамотная рекламная стратегия театру становиться более успешным и узнаваемым?
– Театр – древнее искусство. Оно уникально тем, что театральная аудитория может вбирать в себя самые разные, порой противоположные типы и категории зрителей: в зале у вас могут сидеть и 16-летняя девушка-старшеклассница, и женщина преклонных лет, и бедный студент, и какой-нибудь угольный магнат. Попробуйте просчитать карту интересов хотя бы для этих четверых. А между тем это схематичный портрет аудитории практически любого активного театра!
Моё убеждение – маркетинговые и рекламные технологии практически не работают на территории театра. Вы просто не сможете определить целевую аудиторию, вычленить ядро, на которое хотите ориентироваться. Казалось бы, что тут определять: аудитория театра – это театралы, те, кто регулярно бывает в театрах и разбирается в предмете. Но если посмотреть на удельный вес этой группы зрителей, окажется, что это очень, очень небольшая группа. И строить какую бы то ни было маркетинговую стратегию, ориентируясь только на этих людей, нельзя. Как нельзя, например, ориентироваться на ещё одну специфическую группу – критиков. Хотя, конечно, я знаю какие-то самые общие характеристики нашей аудитории: это люди возраста 35+, и среди них растёт доля мужской аудитории, что для театра важный показатель.
– «Модерн» – театр авторский, его даже называют Театром Грымова. Вы согласны с таким определением? И какую роль играет личный бренд худрука для репутации театра?
– А бывает иначе? В этом году мы отмечаем столетие Анатолия Эфроса. Все мы прекрасно знаем, что «Театра Эфроса» как бренда – с официальным названием, логотипом и прочим – никогда не существовало. Зато были «Ленком», Театр на Малой Бронной – и это были именно театры Эфроса. Это знали все. А ещё в нашей истории были театры Товстоногова, Таирова, Захарова, Любимова. Сегодня ничего не изменилось. За любым театром стоит фигура художественного руководителя. Как относиться к тому или иному худруку – это уже выбор зрителя.
На этот выбор принципиально влияет главное: спектакли, их содержание, качество. Хотя и второстепенные моменты вроде удобства кресел или изысканного интерьера тоже имеют значение. Но главное – фигура автора. Я в детстве увлекался рисованием и живописью. И вот, как-то раз я написал картину, которая мне самому не понравилась. Это действительно была неудачная работа. И я не стал подписывать картину. Когда её увидела моя бабушка, она спросила, почему я не подписал свою работу. Я объяснил. За что получил довольно суровое внушение. «Это сделал ты. Пусть неудачно. Но это твоя работа. В следующий раз сделаешь лучше», – объяснила бабушка. Я помню эти слова.
В общем, «Театр Грымова» – это не личный бренд. То, что создаётся в театре, создаётся не единоличными усилиями художественного руководителя. Да, в своё время я много занимался рекламой, шоу-бизнесом, дизайном, кино. Но я не уверен в важности личного бренда. Само это слово пришло из маркетинга, то есть из сферы продаж. Поэтому я никогда не ставил перед собой цель превратиться в бренд. Вон, Микки Маус – казалось бы, идеальный, хрестоматийный пример бренда, а с моей точки зрения, это феномен со знаком «минус», уничтожающий вокруг себя всё по-настоящему живое и яркое. Даже попытки выработать или выстроить свой собственный стиль я считаю тупиком. То же самое: «Не быть похожим на того-то или того-то» – такая же дорога в никуда.
Когда – уже в период моей работы в кино – меня стали узнавать на каждом шагу, я побрился наголо. И это не было выпендрёжем. Я просто понял, что я лично уже опережаю то, что я делаю. А первичным должно быть дело – фильм, спектакль, книга. Вот сейчас у меня длинные волосы. Это получилось само собой. Сначала я решил не стричься до завершения работы над «Казусом Кукоцкого», потом – пока не закончу фильм «Чужие». Так и хожу до сих пор. Но это не потому, что так модно. Мода — это вообще история на один сезон, максимум на два. Поэтому я очень не хотел бы услышать про «Модерн» оценку: «модный театр». Это очень тревожный симптом. Я бы хотел, чтобы про «Модерн» говорили просто как о хорошем, настоящем театре. Пусть это не так модно. Зато надолго.
– Можно ли сказать, что закрытая премьера, название которой не сообщалось, это тоже часть рекламной стратегии? Как оцениваете ее результат?
– Результат превзошёл все ожидания, мы продали все четыре спектакля с аншлагами. Это не был маркетинговый ход. Мы не продавали кота в мешке. Чтобы пояснить, зачем мы так сделали, приведу пример из истории. В начале прошлого века, с появлением кинематографа, многие большие художники, например, Фернан Леже, приходили в кинотеатр, но не заходили в зал до момента, когда пройдут вступительные титры. Люди проходили в зал, не зная ни имени автора, ни названия. Мне кажется, в этом есть свой смысл. Это как взять с полки книгу наугад и начать читать её, постепенно погружаясь в повествование. Свежесть восприятия – один вариант объяснения.
Второй вариант – и пусть это не прозвучит как сравнение: если Тарантино или Джармуш снимут новый фильм, неужели вы думаете, что мне будет интересно знать название этих картин? Для меня не будет иметь значения ни название, ни сценарий, ни качество актерской игры – ничто. Я всё равно посмотрю эти фильмы. Просто потому, что и Джармуш, и Тарантино мне крайне интересны как авторы, как творческие личности. Причём сам фильм может мне и не понравиться, но я не стану делать никаких выводов насчёт моих любимых режиссёров. Если кино не понравилось мне, это отнюдь не значит, что это плохое кино.
Поэтому я благодарен нашим зрителям за то доверие, с которым они откликнулись на наш эксперимент. Буду ли я его повторять? Не знаю. Вообще не думал об этом. Вполне возможно. Может быть, в какой-то другой форме. Ведь театр – это территория игры. Игры, в которой участвует и зритель. Игры, которая распространяется за пределы сцены и которая зрителю почти так же необходима, как и то, что происходит на сцене. И правила этой игры имеют одну цель – удовольствие от взаимного общения.
– В одном из интервью вы отметили, что «в XXI веке на первый план выходит непосредственно живой контакт – театр…». Но разве виртуальная жизнь, наоборот, не затягивает людей все сильнее? Соцсети, удаленная работа, общение в мессенджерах…
– Театр – это ручная работа. Настоящий театр невозможно поставить на поток, тут невозможен конвейер. Мне кажется, именно этим он привлекает людей сегодня. Именно сегодня, когда жизнь вокруг нас становится всё более виртуальной и ненастоящей, люди особенно остро чувствуют призрачность и пустоту виртуальности и тянутся ко всему настоящему и содержательному. К сожалению, эта тяга возникает не у всех. Многие из тех, кто погрузился в цифровую альтернативу бытия, вполне успешно там адаптируются. В этом смысле у меня, как ни неожиданно это прозвучит, большие надежды на искусственный интеллект. Мне кажется, что именно это бессознательное, безличное и безликое Нечто и должно расставить точки над «i»: на его фоне никакая бездарность и лентяй не сможет претендовать ни на что большее, чем быть просто рядовым бесталанным пользователем ИИ. Впрочем, нечто похожее происходит уже сейчас: сегодняшнее российское кино создаёт полное ощущение, что его производит искусственный интеллект. Я искренне радуюсь, когда появляются яркие, талантливые работы – они, безусловно, есть в современной отечественной индустрии, но пока это все-таки редкие удачи. В массе своей наше кино – совершенно безликое, безличное, бессодержательное нечто, и единственная ценность нынешнего отечественного кино – в том, что оно бесстрастно отражает ту пустоту, которая, как чёрная дыра, сегодня поглощает людей изнутри.
Настоящим личностям, художникам, авторам никакие технологии помешать не способны. Тем более что у русской театральной школы – мощный фундамент. Хотим мы этого или не хотим – мы все, до сих пор, участники того процесса, который осенью 1898 года запустили Станиславский и Немирович-Данченко после их исторического 18-часового разговора в «Славянском базаре». Это не просто фундамент. Это ключ, которым может и сегодня успешно пользоваться каждый театральный худрук.
– Каким вы видите театр «Модерн» сегодня? И чем он привлекает современного зрителя?
– Чем «Модерн» интересен зрителю – этот вопрос, наверное, стоит адресовать самому зрителю. Могу только предположить, что, возможно, имеет значение оригинальный репертуар. Абсолютное большинство наших спектаклей не идут больше нигде по стране. Почему так вышло? Случайно получилось. Никакого специального поиска ещё не сыгранных пьес у меня не бывает. В конце концов, несколько лет назад я обратился к архиклассическим и стократно сыгранным чеховским «Трём сестрам» и снял фильм – просто потому, что мне захотелось поговорить на эту тему.
Каким я вижу театр «Модерн» сегодня? Вижу его живым, растущим организмом, этаким голодным молодым человеком с огромным запасом жизненной энергии и жадным до всего нового. Я вижу, что в театре сегодня возникла настоящая семья – и актёры, и зрители, и работники театра, и администрация. Эта большая семья представляет собой не просто уютную компанию единомышленников; это мощная сила, это компания людей, которые могут очень многое. Эти люди требовательны к себе и другим: актёры требуют от меня: «Давай!» Я требую от них: «Давайте!» Зрители требуют от всех нас: «Давайте! Мы хотим!» Поэтому наша жизнь в «Модерне» сегодня строится по этой формуле: «Давайте! – Хотим! – Делаем!»
Я сложно отношусь к разговорам о творческих экспериментах в театре. О театральных «лабораториях» и тому подобном. Более того. Я считаю, что эксперимента в творчестве быть не может. Может быть – и должно быть! – само творчество. Должен быть творческий замысел, идея, которую автор хочет передать. Вы можете не достигнуть этой цели, и тогда вас разгромят критики, вас не поймут зрители. У вас может получиться – и вас похвалят. Может быть, вашу работу даже назовут экспериментом. Но творчество и эксперимент – вещи, совсем друг другу не равные. Если бы Малевич просто экспериментировал, ради чистого эксперимента, мы не увидели бы его великих работ.
– Как бы вы сами описали ваш творческий метод?
– Я понимаю, что у меня седая борода и, наверное, настало время, когда можно подумать и о собственном методе. Но, с вашего позволения, давайте мы отложим этот разговор до момента, когда мне исполнится 98.
– Подавляющее большинство спектаклей в афише – ваши, но ставят и другие режиссеры. Кому и на каких условиях предлагаете выпускать премьеры в «Модерне»? Ограничен ли приглашенный режиссёр какими-то рамками?
– Никто из режиссёров, которые ставят спектакли в «Модерне», ничем не ограничен. Но то, что предлагают для постановки новые режиссёры, должно вписываться в эстетику и этику театра «Модерн». Для меня важно, чтобы зритель, приходя к нам, ощущал, что он пришёл именно в «Модерн», а не в театральный «супермаркет». Например, когда наш актёр Шамиль Мухамедов пришёл ко мне и рассказал об идее спектакля «Страсти по Торчалову», мне хватило двадцати минут, чтобы понять: да, это наш спектакль. Почему он наш, я не отвечу, у меня просто возникла такая уверенность. И сегодня и эта постановка, и другие спектакли приглашённых режиссёров идут у нас с успехом.
– Какие для артистов есть плюсы и минусы работы в авторском театре? Сложно ли им потом работать с режиссерами, которые ставят иначе?
– Я не вижу особых минусов для актеров от работы в авторском театре. Потому что, повторюсь, любой хороший театр – авторский. Что касается участия в параллельных проектах, то я с большой охотой отпускаю актёров играть в другие театры, антрепризы или в кино. Для профессионального роста на своём пути всем нам очень полезно встретиться и поработать с разными режиссёрами – очень хорошими, средними и совсем плохими. Не знаю, насколько им легко или сложно работать с другими режиссёрами. Надеюсь, легко. Если бы это было не так, думаю, вряд ли бы они участвовали в сторонних проектах.
– Почему у вас нет застольного периода в репетициях и играть артистов вы просите не для зрителя, а для вас? Как вообще строится ваша работа над спектаклем?
– Да, на репетициях мои актёры играют для меня. И реакцию они получают в первую очередь от меня, их единственного зрителя на этом этапе. На этапе репетиций мы много общаемся. Даже если меня нет в театре, мы постоянно созваниваемся и обсуждаем, что у нас получается, а что нет. Для нас очень важно совпасть в оценках. Даже если мы сошлись во мнении, что получилось не очень, – это прекрасно: значит, мы оба понимаем, куда нам двигаться.
Я постоянно вношу изменения в спектакли. Могу даже заменить актёра. Не в наказание, но просто потому, что в какой-то момент могу прийти к выводу, что роль должна «звучать» иначе, через другую личность. Иногда меняю музыку, убираю какие-то сцены. Например, в один прекрасный момент изначально двухактный спектакль «Цезарь» по Шекспиру я сократил до одноактного – за полтора часа до выхода на сцену. Актёры были шокированы, но прекрасно справились.
– Вы отмечали, что примерно 90% названий идут только в «Модерне» и нигде по России их больше увидеть нельзя. По каким критериям выбираете материал для постановки?
– Случайно! Выбор происходит только тогда, когда то, что я прочитал, резонирует с моим внутренним самоощущением. Вот, я задумался о переходе границ сознания, о том, что вообще это такое, – и мне попадается в руки книга «Казус Кукоцкого». Потом меня увлекает тема становления, возвышения и краха Третьего Рейха – и пять лет я погружён в эту тему: я изучаю документы, воспоминания и свидетельства очевидцев, общаюсь с людьми, лично соприкасавшимися с некоторыми из фигурантов, например, Нюрнбергского процесса. Почему и как в моей жизни появляются эти книги, эти люди, я не знаю, не понимаю и не анализирую. Только если возникают вибрации, резонанс в душе – значит, я смогу передать эти вибрации и актёрам, а они – зрителю.
– Почему бывает так, что на открытии сезона заявляете одни премьеры, а в процессе выпускаете другие? Что в планах на новый сезон?
– Если я берусь за постановку, я всегда довожу её до конца. Потому что, приступая к работе над спектаклем, я вижу его в законченном виде. Но до тех пор, пока я не приступил к спектаклю, пока у меня на руках только портфель пьес, я позволяю себе жонглировать этими названиями.
В новом сезоне мы покажем «Ночь в Лиссабоне» по Ремарку. Спектакль закроет нашу условную трилогию о кошмарном феномене фашизма, но эта постановка – не об ужасах и горе, а о любви – необыкновенной, спасающей, божественной.
Затем у нас выходит премьера «Цветы для Элджернона. Тридцать лет спустя». Идея создать продолжение истории великого романа Дэниела Киза возникла у меня не так давно, уже после смерти писателя. Поэтому мы с драматургом Мариной Сулчани написали пьесу о возможной будущей судьбе главного героя, Чарли Гордона. Мы планируем премьеру на конец октября. В планах также два детских спектакля, один из них музыкальный, второй – драма.
– Интересно ли вам узнавать отзывы на спектакли «Модерна» и общаться со зрителями? Если да, то почему это важно? Какие форматы для этого существуют в «Модерне»?
– У нас есть традиция: после первого или второго спектакля мы – актёры и я – остаёмся на сцене (часто это происходит неожиданно) и общаемся со зрителями. Зачем нам это нужно? Да, наверное, нам просто хочется этого дружеского, близкого общения. И да, нам нравится купаться в зрительской любви. Никаких практических, рациональных целей мы не преследуем. Эти наши встречи – это способ поделиться друг с другом добрыми эмоциями.
– Вы руководите «Модерном» почти десять лет. За это время в театре сменилось четыре директора. Были ли среди них те, с кем лично вы не сработались? Что для вас принципиально важно в тандеме «худрук-директор»?
– «Не сработался» – это слишком сильное выражение. Но – да, директора у нас менялись. По разным причинам. Определяющим качеством для человека, служащего в театре, всегда была и остаётся преданность театру. Эта преданность проявляется в желании служить общему делу, осознавать свою меру ответственности и степень своей значимости. Главный человек в театре – это актёр. Актёр в театре – имя существительное. Всё остальное и все остальные – прилагательные. – Как-то вы сказали, что не можете работать с людьми, которых не любите. Значит ли это, что «Модерн» сегодня – это команда людей, с которыми вам, как минимум, комфортно? – Знаете, это слово – «комфортно» – я привык относить к вещам. Мне комфортно в моём любимом кресле. А людей, с которыми я работаю, я люблю.
– В 2002 году вы говорили, что устали от глупости и постоянного хамства. Сейчас так же бы ответили? И исчезли ли глупость и хамство сегодня или стали более завуалированными?
– Я очень надеюсь, что время шумных дураков ушло безвозвратно. Сейчас для меня наступило время больших надежд и творческих замыслов, поэтому я окружаю себя исключительно красивыми, умными и талантливыми людьми… Да, я счастливый человек!
– Юрий Вячеславович, как человек, который не один десяток лет работал в сфере рекламы, расскажите, пересекается ли она где-то с театром? Помогает ли грамотная рекламная стратегия театру становиться более успешным и узнаваемым?
– Театр – древнее искусство. Оно уникально тем, что театральная аудитория может вбирать в себя самые разные, порой противоположные типы и категории зрителей: в зале у вас могут сидеть и 16-летняя девушка-старшеклассница, и женщина преклонных лет, и бедный студент, и какой-нибудь угольный магнат. Попробуйте просчитать карту интересов хотя бы для этих четверых. А между тем это схематичный портрет аудитории практически любого активного театра!
Моё убеждение – маркетинговые и рекламные технологии практически не работают на территории театра. Вы просто не сможете определить целевую аудиторию, вычленить ядро, на которое хотите ориентироваться. Казалось бы, что тут определять: аудитория театра – это театралы, те, кто регулярно бывает в театрах и разбирается в предмете. Но если посмотреть на удельный вес этой группы зрителей, окажется, что это очень, очень небольшая группа. И строить какую бы то ни было маркетинговую стратегию, ориентируясь только на этих людей, нельзя. Как нельзя, например, ориентироваться на ещё одну специфическую группу – критиков. Хотя, конечно, я знаю какие-то самые общие характеристики нашей аудитории: это люди возраста 35+, и среди них растёт доля мужской аудитории, что для театра важный показатель.
– «Модерн» – театр авторский, его даже называют Театром Грымова. Вы согласны с таким определением? И какую роль играет личный бренд худрука для репутации театра?
– А бывает иначе? В этом году мы отмечаем столетие Анатолия Эфроса. Все мы прекрасно знаем, что «Театра Эфроса» как бренда – с официальным названием, логотипом и прочим – никогда не существовало. Зато были «Ленком», Театр на Малой Бронной – и это были именно театры Эфроса. Это знали все. А ещё в нашей истории были театры Товстоногова, Таирова, Захарова, Любимова. Сегодня ничего не изменилось. За любым театром стоит фигура художественного руководителя. Как относиться к тому или иному худруку – это уже выбор зрителя.
На этот выбор принципиально влияет главное: спектакли, их содержание, качество. Хотя и второстепенные моменты вроде удобства кресел или изысканного интерьера тоже имеют значение. Но главное – фигура автора. Я в детстве увлекался рисованием и живописью. И вот, как-то раз я написал картину, которая мне самому не понравилась. Это действительно была неудачная работа. И я не стал подписывать картину. Когда её увидела моя бабушка, она спросила, почему я не подписал свою работу. Я объяснил. За что получил довольно суровое внушение. «Это сделал ты. Пусть неудачно. Но это твоя работа. В следующий раз сделаешь лучше», – объяснила бабушка. Я помню эти слова.
В общем, «Театр Грымова» – это не личный бренд. То, что создаётся в театре, создаётся не единоличными усилиями художественного руководителя. Да, в своё время я много занимался рекламой, шоу-бизнесом, дизайном, кино. Но я не уверен в важности личного бренда. Само это слово пришло из маркетинга, то есть из сферы продаж. Поэтому я никогда не ставил перед собой цель превратиться в бренд. Вон, Микки Маус – казалось бы, идеальный, хрестоматийный пример бренда, а с моей точки зрения, это феномен со знаком «минус», уничтожающий вокруг себя всё по-настоящему живое и яркое. Даже попытки выработать или выстроить свой собственный стиль я считаю тупиком. То же самое: «Не быть похожим на того-то или того-то» – такая же дорога в никуда.
Когда – уже в период моей работы в кино – меня стали узнавать на каждом шагу, я побрился наголо. И это не было выпендрёжем. Я просто понял, что я лично уже опережаю то, что я делаю. А первичным должно быть дело – фильм, спектакль, книга. Вот сейчас у меня длинные волосы. Это получилось само собой. Сначала я решил не стричься до завершения работы над «Казусом Кукоцкого», потом – пока не закончу фильм «Чужие». Так и хожу до сих пор. Но это не потому, что так модно. Мода — это вообще история на один сезон, максимум на два. Поэтому я очень не хотел бы услышать про «Модерн» оценку: «модный театр». Это очень тревожный симптом. Я бы хотел, чтобы про «Модерн» говорили просто как о хорошем, настоящем театре. Пусть это не так модно. Зато надолго.
– Можно ли сказать, что закрытая премьера, название которой не сообщалось, это тоже часть рекламной стратегии? Как оцениваете ее результат?– Результат превзошёл все ожидания, мы продали все четыре спектакля с аншлагами. Это не был маркетинговый ход. Мы не продавали кота в мешке. Чтобы пояснить, зачем мы так сделали, приведу пример из истории. В начале прошлого века, с появлением кинематографа, многие большие художники, например, Фернан Леже, приходили в кинотеатр, но не заходили в зал до момента, когда пройдут вступительные титры. Люди проходили в зал, не зная ни имени автора, ни названия. Мне кажется, в этом есть свой смысл. Это как взять с полки книгу наугад и начать читать её, постепенно погружаясь в повествование. Свежесть восприятия – один вариант объяснения.
Второй вариант – и пусть это не прозвучит как сравнение: если Тарантино или Джармуш снимут новый фильм, неужели вы думаете, что мне будет интересно знать название этих картин? Для меня не будет иметь значения ни название, ни сценарий, ни качество актерской игры – ничто. Я всё равно посмотрю эти фильмы. Просто потому, что и Джармуш, и Тарантино мне крайне интересны как авторы, как творческие личности. Причём сам фильм может мне и не понравиться, но я не стану делать никаких выводов насчёт моих любимых режиссёров. Если кино не понравилось мне, это отнюдь не значит, что это плохое кино.
Поэтому я благодарен нашим зрителям за то доверие, с которым они откликнулись на наш эксперимент. Буду ли я его повторять? Не знаю. Вообще не думал об этом. Вполне возможно. Может быть, в какой-то другой форме. Ведь театр – это территория игры. Игры, в которой участвует и зритель. Игры, которая распространяется за пределы сцены и которая зрителю почти так же необходима, как и то, что происходит на сцене. И правила этой игры имеют одну цель – удовольствие от взаимного общения.
– В одном из интервью вы отметили, что «в XXI веке на первый план выходит непосредственно живой контакт – театр…». Но разве виртуальная жизнь, наоборот, не затягивает людей все сильнее? Соцсети, удаленная работа, общение в мессенджерах…
– Театр – это ручная работа. Настоящий театр невозможно поставить на поток, тут невозможен конвейер. Мне кажется, именно этим он привлекает людей сегодня. Именно сегодня, когда жизнь вокруг нас становится всё более виртуальной и ненастоящей, люди особенно остро чувствуют призрачность и пустоту виртуальности и тянутся ко всему настоящему и содержательному. К сожалению, эта тяга возникает не у всех. Многие из тех, кто погрузился в цифровую альтернативу бытия, вполне успешно там адаптируются. В этом смысле у меня, как ни неожиданно это прозвучит, большие надежды на искусственный интеллект. Мне кажется, что именно это бессознательное, безличное и безликое Нечто и должно расставить точки над «i»: на его фоне никакая бездарность и лентяй не сможет претендовать ни на что большее, чем быть просто рядовым бесталанным пользователем ИИ. Впрочем, нечто похожее происходит уже сейчас: сегодняшнее российское кино создаёт полное ощущение, что его производит искусственный интеллект. Я искренне радуюсь, когда появляются яркие, талантливые работы – они, безусловно, есть в современной отечественной индустрии, но пока это все-таки редкие удачи. В массе своей наше кино – совершенно безликое, безличное, бессодержательное нечто, и единственная ценность нынешнего отечественного кино – в том, что оно бесстрастно отражает ту пустоту, которая, как чёрная дыра, сегодня поглощает людей изнутри.
Настоящим личностям, художникам, авторам никакие технологии помешать не способны. Тем более что у русской театральной школы – мощный фундамент. Хотим мы этого или не хотим – мы все, до сих пор, участники того процесса, который осенью 1898 года запустили Станиславский и Немирович-Данченко после их исторического 18-часового разговора в «Славянском базаре». Это не просто фундамент. Это ключ, которым может и сегодня успешно пользоваться каждый театральный худрук.
– Каким вы видите театр «Модерн» сегодня? И чем он привлекает современного зрителя?– Чем «Модерн» интересен зрителю – этот вопрос, наверное, стоит адресовать самому зрителю. Могу только предположить, что, возможно, имеет значение оригинальный репертуар. Абсолютное большинство наших спектаклей не идут больше нигде по стране. Почему так вышло? Случайно получилось. Никакого специального поиска ещё не сыгранных пьес у меня не бывает. В конце концов, несколько лет назад я обратился к архиклассическим и стократно сыгранным чеховским «Трём сестрам» и снял фильм – просто потому, что мне захотелось поговорить на эту тему.
Каким я вижу театр «Модерн» сегодня? Вижу его живым, растущим организмом, этаким голодным молодым человеком с огромным запасом жизненной энергии и жадным до всего нового. Я вижу, что в театре сегодня возникла настоящая семья – и актёры, и зрители, и работники театра, и администрация. Эта большая семья представляет собой не просто уютную компанию единомышленников; это мощная сила, это компания людей, которые могут очень многое. Эти люди требовательны к себе и другим: актёры требуют от меня: «Давай!» Я требую от них: «Давайте!» Зрители требуют от всех нас: «Давайте! Мы хотим!» Поэтому наша жизнь в «Модерне» сегодня строится по этой формуле: «Давайте! – Хотим! – Делаем!»
Я сложно отношусь к разговорам о творческих экспериментах в театре. О театральных «лабораториях» и тому подобном. Более того. Я считаю, что эксперимента в творчестве быть не может. Может быть – и должно быть! – само творчество. Должен быть творческий замысел, идея, которую автор хочет передать. Вы можете не достигнуть этой цели, и тогда вас разгромят критики, вас не поймут зрители. У вас может получиться – и вас похвалят. Может быть, вашу работу даже назовут экспериментом. Но творчество и эксперимент – вещи, совсем друг другу не равные. Если бы Малевич просто экспериментировал, ради чистого эксперимента, мы не увидели бы его великих работ.
– Как бы вы сами описали ваш творческий метод?– Я понимаю, что у меня седая борода и, наверное, настало время, когда можно подумать и о собственном методе. Но, с вашего позволения, давайте мы отложим этот разговор до момента, когда мне исполнится 98.
– Подавляющее большинство спектаклей в афише – ваши, но ставят и другие режиссеры. Кому и на каких условиях предлагаете выпускать премьеры в «Модерне»? Ограничен ли приглашенный режиссёр какими-то рамками?
– Никто из режиссёров, которые ставят спектакли в «Модерне», ничем не ограничен. Но то, что предлагают для постановки новые режиссёры, должно вписываться в эстетику и этику театра «Модерн». Для меня важно, чтобы зритель, приходя к нам, ощущал, что он пришёл именно в «Модерн», а не в театральный «супермаркет». Например, когда наш актёр Шамиль Мухамедов пришёл ко мне и рассказал об идее спектакля «Страсти по Торчалову», мне хватило двадцати минут, чтобы понять: да, это наш спектакль. Почему он наш, я не отвечу, у меня просто возникла такая уверенность. И сегодня и эта постановка, и другие спектакли приглашённых режиссёров идут у нас с успехом.
– Какие для артистов есть плюсы и минусы работы в авторском театре? Сложно ли им потом работать с режиссерами, которые ставят иначе?– Я не вижу особых минусов для актеров от работы в авторском театре. Потому что, повторюсь, любой хороший театр – авторский. Что касается участия в параллельных проектах, то я с большой охотой отпускаю актёров играть в другие театры, антрепризы или в кино. Для профессионального роста на своём пути всем нам очень полезно встретиться и поработать с разными режиссёрами – очень хорошими, средними и совсем плохими. Не знаю, насколько им легко или сложно работать с другими режиссёрами. Надеюсь, легко. Если бы это было не так, думаю, вряд ли бы они участвовали в сторонних проектах.
– Почему у вас нет застольного периода в репетициях и играть артистов вы просите не для зрителя, а для вас? Как вообще строится ваша работа над спектаклем?
– Да, на репетициях мои актёры играют для меня. И реакцию они получают в первую очередь от меня, их единственного зрителя на этом этапе. На этапе репетиций мы много общаемся. Даже если меня нет в театре, мы постоянно созваниваемся и обсуждаем, что у нас получается, а что нет. Для нас очень важно совпасть в оценках. Даже если мы сошлись во мнении, что получилось не очень, – это прекрасно: значит, мы оба понимаем, куда нам двигаться.
Я постоянно вношу изменения в спектакли. Могу даже заменить актёра. Не в наказание, но просто потому, что в какой-то момент могу прийти к выводу, что роль должна «звучать» иначе, через другую личность. Иногда меняю музыку, убираю какие-то сцены. Например, в один прекрасный момент изначально двухактный спектакль «Цезарь» по Шекспиру я сократил до одноактного – за полтора часа до выхода на сцену. Актёры были шокированы, но прекрасно справились.
– Вы отмечали, что примерно 90% названий идут только в «Модерне» и нигде по России их больше увидеть нельзя. По каким критериям выбираете материал для постановки?
– Случайно! Выбор происходит только тогда, когда то, что я прочитал, резонирует с моим внутренним самоощущением. Вот, я задумался о переходе границ сознания, о том, что вообще это такое, – и мне попадается в руки книга «Казус Кукоцкого». Потом меня увлекает тема становления, возвышения и краха Третьего Рейха – и пять лет я погружён в эту тему: я изучаю документы, воспоминания и свидетельства очевидцев, общаюсь с людьми, лично соприкасавшимися с некоторыми из фигурантов, например, Нюрнбергского процесса. Почему и как в моей жизни появляются эти книги, эти люди, я не знаю, не понимаю и не анализирую. Только если возникают вибрации, резонанс в душе – значит, я смогу передать эти вибрации и актёрам, а они – зрителю.
– Почему бывает так, что на открытии сезона заявляете одни премьеры, а в процессе выпускаете другие? Что в планах на новый сезон?
– Если я берусь за постановку, я всегда довожу её до конца. Потому что, приступая к работе над спектаклем, я вижу его в законченном виде. Но до тех пор, пока я не приступил к спектаклю, пока у меня на руках только портфель пьес, я позволяю себе жонглировать этими названиями.
В новом сезоне мы покажем «Ночь в Лиссабоне» по Ремарку. Спектакль закроет нашу условную трилогию о кошмарном феномене фашизма, но эта постановка – не об ужасах и горе, а о любви – необыкновенной, спасающей, божественной.
Затем у нас выходит премьера «Цветы для Элджернона. Тридцать лет спустя». Идея создать продолжение истории великого романа Дэниела Киза возникла у меня не так давно, уже после смерти писателя. Поэтому мы с драматургом Мариной Сулчани написали пьесу о возможной будущей судьбе главного героя, Чарли Гордона. Мы планируем премьеру на конец октября. В планах также два детских спектакля, один из них музыкальный, второй – драма.
– Интересно ли вам узнавать отзывы на спектакли «Модерна» и общаться со зрителями? Если да, то почему это важно? Какие форматы для этого существуют в «Модерне»?– У нас есть традиция: после первого или второго спектакля мы – актёры и я – остаёмся на сцене (часто это происходит неожиданно) и общаемся со зрителями. Зачем нам это нужно? Да, наверное, нам просто хочется этого дружеского, близкого общения. И да, нам нравится купаться в зрительской любви. Никаких практических, рациональных целей мы не преследуем. Эти наши встречи – это способ поделиться друг с другом добрыми эмоциями.
– Вы руководите «Модерном» почти десять лет. За это время в театре сменилось четыре директора. Были ли среди них те, с кем лично вы не сработались? Что для вас принципиально важно в тандеме «худрук-директор»?
– «Не сработался» – это слишком сильное выражение. Но – да, директора у нас менялись. По разным причинам. Определяющим качеством для человека, служащего в театре, всегда была и остаётся преданность театру. Эта преданность проявляется в желании служить общему делу, осознавать свою меру ответственности и степень своей значимости. Главный человек в театре – это актёр. Актёр в театре – имя существительное. Всё остальное и все остальные – прилагательные. – Как-то вы сказали, что не можете работать с людьми, которых не любите. Значит ли это, что «Модерн» сегодня – это команда людей, с которыми вам, как минимум, комфортно? – Знаете, это слово – «комфортно» – я привык относить к вещам. Мне комфортно в моём любимом кресле. А людей, с которыми я работаю, я люблю.
– В 2002 году вы говорили, что устали от глупости и постоянного хамства. Сейчас так же бы ответили? И исчезли ли глупость и хамство сегодня или стали более завуалированными?
– Я очень надеюсь, что время шумных дураков ушло безвозвратно. Сейчас для меня наступило время больших надежд и творческих замыслов, поэтому я окружаю себя исключительно красивыми, умными и талантливыми людьми… Да, я счастливый человек!
