Актер Театра Маяковского Макар Запорожский – яркий представитель творческой династии. Его папа Виктор Запорожский – 40 лет работает в Театре Маяковского, мама Наталия Макарова – преподает в Институте им. Щепкина на кафедре сценической речи, а старший брат Кирилл Запорожский – актер театра и кино. И хотя Макар поначалу не планировал идти по стопам родителей и брата, но гены взяли свое! И уже много лет он тоже играет на сцене Театра Маяковского, а в этом сезоне у него главная роль в премьерном спектакле по драме Шиллера «Разбойники».
– Макар, понимаю, что сейчас вы полностью погружены в подготовку к предстоящей премьере «Разбойников». Но давайте все же отвлечёмся от Шиллера и вернёмся на много лет назад. Помните ли вы своё первое впечатление от Театра Маяковского?
– Да, еще ребенком меня и моего старшего брата папа часто брал на репетиции. Я помню Гончарова, Зайцева… Когда я был совсем маленьким, то называл Андрея Александровича «стучателем костылёв». Потому что он все время палкой долбил по полу и что-то кричал из зала. Я искренне не понимал, почему он недоволен. Артисты там в лепёшку разбиваются, бегают, кричат, а ему всё что-то не нравится… Потом, я помню, в Серебряном Бору была такая театральная дача, и туда приезжали многие артисты на лето. Мы тоже много раз приезжали. И Гончаров тоже. И мы с внучкой тогдашнего завлита театра Виктора Дубровского Симой и еще с какими-то детьми разыгрывали басню. И у нас был показ Гончарову. В самой большой комнате на втором этаже, где он жил. Я был муравьём в басне «Стрекоза и муравей».
– Уже тогда у вас была главная роль!
– Да, с крупных мазков начал…
– Значит, вас не отпугнула от актерской профессии гончаровская ярость?
– Не отпугнула, я же ребёнком был и не имел понятия о том, как должно быть. А негодование – оно и в Африке негодование, его же встречаешь везде в жизни – и в школе, и в детском саду. Вообще я много ездил на гастроли с папой с Театром Маяковского, по разным городам. Меня многие актеры здесь помнят ещё с тех пор, как я у них на коленках сидел.
– А вы кого помните из знаменитостей Маяковки?
– В спектакле с Александром Лазаревым, вообще, была моя первая роль в театре! Где-то в 6-7 лет я играл его сына в спектакле Татьяны Ахрамковой «Кин IV» по пьесе Григория Горина. Вот там я у Александра Сергеевича на коленях посидел. Потом мы очень много с ним общались. Ведь Полина Лазарева была моей однокурсницей. Мы все на первых курсах ещё не были акулами профессии, как на третьем-четвертом курсе. На первом-втором мы были ещё голодными студентами, и Полина, помню, устраивала свой день рождения в ресторане «Грабли», в подвальчике на Арбатской. Пришли все: и Сан Саныч, и Светлана Владимировна, и Александр Сергеевич. А мы всем курсом пришли. Тогда Александр Сергеевич произнес тост и сказал очень важную вещь: «Дорогие ребята, имейте в виду, с девяти до девяти играют только кошки». Ну, это к тому, что мы тогда в театральном практически жили, сутками там находились, с открытия до закрытия.
– Ваш старший брат Кирилл тоже с вами за кулисами тусил в детстве?
– Да, он даже играл в «Леди Макбет» с Натальей Гундаревой. Кирилл играл там сына, а наш папа его душил! Брат потом Щепку закончил, но в репертуарном театре не захотел работать. Работает с независимыми театральными компаниями.
– Но вы все-таки решили пойти в репертуарный театр?
– Да, мне почему-то хотелось, вот именно с этим коллективом быть вместе. В одной семье, так сказать, потому что он мне родной во многом. Мне даже как-то предлагали перейти в другой театр, но я, честно говоря, тогда был более юный ещё и не совсем понимал, как это, в принципе, возможно. Не важно, какие тут обстоятельства, удачи, успехи, но это твой дом, твоя семья. Это сейчас, когда сменился один худрук, другой худрук, третий худрук, уже понятно, что теперь немножко другие правила. Вообще, когда тебе за тридцать, понимаешь, что семья – у тебя дома, а тут – работа…
– А для вашего папы театр – дом?
– У папы – да, он уже почти 40 лет в этом театре. Это у меня ещё есть место для маневров. Хотя вот Михаил Иванович Филиппов взял и перешёл в Малый театр. Но каждый сам выбирает для себя, тут нет канонов, как мне кажется. Кстати, у Михаила Ивановича была соседняя гримёрка с гримёркой моего папы, где я все время сидел. И я ребенком был его фанатом (и сейчас тоже) и носил ему записочки, написанные моим корявым почерком: «Уважаемый Михаил Иванович! Благодарю вас за блистательно проделанную работу. Макар». Прямо как какое-то партийное письмо! И он говорит, что эти записки до сих пор хранятся у него. Уже сколько лет прошло! Наверное, больше двадцати пяти… А он их хранит, представляете?!
– Вы с папой играете вместе в спектаклях?
– Да, в спектакле Хейфеца «Все мои сыновья» по Миллеру. Леонид Ефимович нам предложил сыграть отца и сына. Это очень драматичная пьеса. И я почему-то испугался и попросил другую роль, поменьше, но тоже достаточно яркую. А потом, когда начали репетировать, господи, как я пожалел и жалею до сих пор! Потому что в его руках эта драматургия становилась больше, чем драматургия! Это так манко для актёра, попробовать это преодолеть, пройти, прожить, исполнить. Но уже было поздно…
– Какие спектакли Театра Маяковского запомнились ярче всего из детства?
– Я помню «Жертву века», мне там музыка очень нравилась. Потом при мне состоялась премьера «Как вам это полюбится» Шекспира, я много ходил на репетиции этого спектакля. Мне очень нравилась «Старомодная комедия» с Игорем Охлупиным и Евгенией Симоновой. Но самое сильное впечатление я получил, когда я посмотрел дипломный спектакль Мастерской Олега Кудряшова, в которой я потом учился. Такой был спектакль «Снегири». Сополев с Чумаченко его поставили по повести Астафьева «Прокляты и убиты». И тогда это было для меня сумасшедшее потрясение. Я был юный, наивный парень, и в меня сильные вещи входили очень легко, как нож в масло. Это сейчас я уже стал более циничен и чёрств, меня тяжелее пронять.
– Сколько вам было лет?
– Шестнадцать.
– После этого вы решили поступать к Олегу Львовичу?
– Да, я понял, что надо метить только сюда! Мечта была попасть именно в эту Мастерскую. Так и случилось, слава богу.
– Ваша мама ведь преподает в Щепкинском институте, она вам помогала готовиться к поступлению?
– В основном папа помогал с программой, маме педагогики на работе хватало. И я прошел к Олегу Львовичу Кудряшову на курс.
– То, что вы учились в актёрской группе, но на режиссёрском курсе, как-то повлияло, дало что-то дополнительно вам как актёру?
– Мне кажется, да, тем более что нам разрешали посещать занятия по режиссуре. Другое дело, насколько это тебе нужно, насколько это тебя вооружает, нужен ли тебе этот навык? У нас были на четвёртом курсе предметы «Работа режиссёра с драматургом», «Основы радиотеатра», «Работа режиссёра с композитором», с нами занималась уникальный педагог – Татьяна Агаева из Вахтанговского театра. Алексей Бартошевич читал лекции по истории театра. Всё это было очень интересно!
– Вы сейчас советуетесь с родителями по каким-то творческим вопросам? Или раньше советовались?
– Ну не то чтобы советуюсь... Потому что, мне кажется, в нашем деле очень важно прислушиваться к себе и постараться услышать свой внутренний голос, свою природу и быть верным ей. Тогда у тебя действительно что-то получится. А если ты будешь зависеть от чьего-то мнения и думать о том, что кто-то что-то скажет, то… Я обязательно стараюсь услышать, что говорят, но и слежу за тем, как это во мне отзовётся. Мы с родителями, скорее, делимся мнениями, обсуждаем.
– В Театре Маяковского у вас была какая-то компания актёрских детей?
– Да были еще ребята. Был Вовка Надеин. У него мама работала бухгалтером в Театре Маяковского. Они тоже часто жили на даче в Серебряном Бору. И мы с ним там гуляли, играли, веселились. Он чуть помладше нас. В результате он потом поступил к Райкину. И мы с ним даже снимались вместе. А потом он нашёл в себе силы и ресурсы для того, чтобы организовать свой фестиваль экспериментального кино. И теперь это один из крупнейших таких нишевых фестивалей в Европе. Еще Сонька Ардова в театре появлялась, но она совсем маленькая была. Были дети Галины Беляевой. Толик Руденко приходил иногда. Ну и, конечно, Полина Лазарева.
– Запомнились какие-нибудь курьезные или, может, драматичные случаи за кулисами Театра Маяковского?
– Я помню, когда я играл Кина V, я был шестилетним мальчиком и у меня был такой замечательный бархатный костюмчик. Мне завивали волосы, и я был такой кудрявый, розовощекий, я выходил с дудочкой и говорил: «Папа, помоги мне научиться играть на флейте». И там получалась как бы такая цитата из Гамлета. И однажды я от волнения в этом нарядном бархатном костюмчике описался, но никто, конечно, кроме папы не узнал об этом…
Еще помню, как, приходя в театр, сразу бежал в реквизиторский цех. Там столько всяких штучек-дрючек на полочках. Это же кайф – походить по этим складам декораций. Это же как Нарния какая-то! Будто в заколдованный шкаф попал... Мы недавно смотрели с женой «Фанни и Александр» Бергмана, и там тоже есть фрагмент, где Александр ходит по кукольной мастерской, и все эти персонажи смотрят на него. И он как будто в каком-то совершенно другом измерении, где действительность преломляется. И театр также действует!
Запомнился один потрясающий день рождения. То ли у Симоновой, то ли у Гундаревой. Мы были всем театром на гастролях в Вильнюсе. Палящее солнце, какая-то река в лесу. Все собрались на какой-то поляне, накрыли «стол» прямо на траве. Устроили капустник, сплели венки, какие-то юбки из кустов сделали. Так было красиво, прямо Ярило праздник! А главное, что всё это было сделано буквально на коленке. И все взрослые артисты участвовали. Сейчас ничего подобного, к сожалению, не бывает. Нет такого единения компании. А может, потому что это я отколот, вынужден скакать по разным работам…
– Вы сейчас много заняты в разных проектах?
– Да, съемки, антрепризы, аудиокниги записываю… Куча всего! Вот поэтому и не совсем получается жить вместе с коллективом. Да и театр сейчас тоже не ездит на гастроли так, как раньше. Максимум, что возможно, это 2-3 раза в год, на два спектакля. А раньше целыми поездами туда-сюда и на много дней! Это же такое было приключение! Причем ехали четыре спектакля, и играли их шесть раз.
Папа играл, например, в первом и в четвёртом, а все остальное время отдыхаете, гуляете по городу. Обратно же вас никто не повезёт. Папа мой тогда в театре не очень много мог получать, и альтернатив-то особых не было, поэтому он занимался очень многим. Например, эмалировкой ванн. Он замечательно мебель проектирует и делает ее сам. Ремонт дома всегда сам делал. Он у нас рукастый! Я думаю, что время определённый тон задаёт. Каждое время требует своих навыков. Тогда это было необходимо, а сегодня иначе. Сегодня, как мне кажется, твой главный актив – это время. Я не умею того, что умеет папа, потому что для меня это сейчас не совсем актуально. Конечно, хорошо уметь поменять смеситель и зашпаклевать стену, но ты сегодня живёшь так, что можешь позволить себе заплатить, чтобы кто-то это сделал, а сам потратить время на близких, по - ехать с ними куда-то и как-то иначе временем распорядиться.
– В детстве в какие-то другие театры ходили с родителями?
– Да, у меня у мамы однокурсники работали в ТЮЗе, я помню, много туда ходил. В Малый театр, конечно же, ходили. В Театр Пушкина, потому что там тоже знакомые работали. Помню, был какой-то предпремьерный показ «Золотого петушка» Камы Гинкаса. Я тогда не знал ещё, кто это такой – Гинкас. Я был просто пацан, которого мама привела на спектакль. И там всё было так энергично, ярко, а у меня часто какой-то внутренний протест возникал, сопротивление какое-то. Мне хотелось привнести противоположную точку зрения. И когда всех спрашивали: «Как спектакль?», я сказал: «Ну, как-то скучно». И Кама Миронович меня стал расспрашивать: «А что было скучно, скажи, пожалуйста». «Ну, что-то я, честно говоря, ни - чего не понял», – сказал я. Потому что, правда, это был, наверное, спектакль не совсем для детей. Маме, с одной стороны, было неловко, но в то же время она очень смеялась, что я внёс та - кую энергию в обсуждение.
– В театре вы играли с ранних лет, а в кино снимались?
– В рекламах много снимался. Помню, первую рекламу в Питере снимали «Чай Никитин». Мальчиком, который пьёт чай, я заработал 100 долларов. Первые в своей жизни! Это было лет в семь. И потом на эти деньги я повёл маму в ресторан. Ну, правда, я этих денег не видел, их заплатили маме, а я говорю: «Всё! Мы идём с тобой в ресторан, выбирай, что хочешь!» Потом я снимался в рекламе вареной сгущёнки «Мишутка», и это был просто трэш, потому что после седьмого бутерброда уже меня затошнило. Даже если ты ее выплёвываешь, всё равно у тебя все время во рту этот вкус. И целый день ты должен откусывать и улыбаться, откусывать и улыбаться. Я уже рыдал, потому что больше не мог… Я с тех пор к варёной сгущенке ни разу в жизни больше не прикоснулся.
Но были и классные вещи. Я стал в какой-то момент лицом йогурта «Волшебный» от Данон. Мы снимали 4 серии рекламы этого йогурта. Первую снимали в Праге. Вторую – на Кипре. А потом уже в Москве, в павильонах. Но это был такой кайф, когда тебя вывозят куда-то на неделю, ты что-то там должен делать, а потом с мамой – на море! Осьминогов ловить. В общем, классное было время. А потом уже были всякие другие съёмки – сериалы, мелкие ролики и так далее.
– Вы в театральном кружке или театральной школе в то время занимались?
– Нет, конечно! Я с мамой на работу ходил, жил, практически, там в деканате в Щепкинском училище, на кафедре сценречи. С папой на работу ходил, там играл в театре. Но когда я уже более взрослым стал, то больше хотел избежать профессии актёра, чем к ней прийти. Потому что мама актриса, папа актёр, брат актёр. Что, я тоже должен актёром быть, что ли?! Я всем докажу, что нет, я не актёр, я смогу что-нибудь другое делать, но в итоге я тоже стал актером. И не жалею!
– А кем хотели стать?
– Хотел быть инженером, дизайнером, психологом. Разного хотелось, и я по-прежнему интересуюсь многими вещами. Помогаю людям.
– Как психолог?
– Как психолог со сцены… И в разборе ролей, пьес. Мне самому это очень интересно. Как-то «на стороне» предложили сыграть Онегина, и мы начали репетировать. Я режиссеру говорю: «Подожди-подожди, а как Онегин к Ленскому относится?» Он говорит: «Ну, Макар, ну это же так хрестоматийно, там же всё написано, всё понятно!» Я говорю: «Нет, стоп, давай разберёмся!». И когда я начал это разбирать, придавать этому какой-то запах, вид, звук, какое-то понимание, то и начали рождаться взаимоотношения, и начал рождаться рисунок. И стало понятно, вокруг чего играть, а не вокруг общего места. И психология здесь, мне кажется, очень важна. Понимание природы человека, его поступков.
– В свободное время чем занимаетесь – психологией?
– В свободное время в основном спортом занимаюсь. В детстве занимался лёгкой атлетикой, тяжёлой атлетикой, акробатикой, немножко боевым самбо, баскетболом. А позже в хоккей стал играть. Я всегда спортом увлекался, мне необходима эта нагрузка, разрядка, перезагрузка, чтобы «пятилетку за два года преодолеть».
– Макар, понимаю, что сейчас вы полностью погружены в подготовку к предстоящей премьере «Разбойников». Но давайте все же отвлечёмся от Шиллера и вернёмся на много лет назад. Помните ли вы своё первое впечатление от Театра Маяковского?
– Да, еще ребенком меня и моего старшего брата папа часто брал на репетиции. Я помню Гончарова, Зайцева… Когда я был совсем маленьким, то называл Андрея Александровича «стучателем костылёв». Потому что он все время палкой долбил по полу и что-то кричал из зала. Я искренне не понимал, почему он недоволен. Артисты там в лепёшку разбиваются, бегают, кричат, а ему всё что-то не нравится… Потом, я помню, в Серебряном Бору была такая театральная дача, и туда приезжали многие артисты на лето. Мы тоже много раз приезжали. И Гончаров тоже. И мы с внучкой тогдашнего завлита театра Виктора Дубровского Симой и еще с какими-то детьми разыгрывали басню. И у нас был показ Гончарову. В самой большой комнате на втором этаже, где он жил. Я был муравьём в басне «Стрекоза и муравей».
– Уже тогда у вас была главная роль!
– Да, с крупных мазков начал…
– Значит, вас не отпугнула от актерской профессии гончаровская ярость?
– Не отпугнула, я же ребёнком был и не имел понятия о том, как должно быть. А негодование – оно и в Африке негодование, его же встречаешь везде в жизни – и в школе, и в детском саду. Вообще я много ездил на гастроли с папой с Театром Маяковского, по разным городам. Меня многие актеры здесь помнят ещё с тех пор, как я у них на коленках сидел.
– А вы кого помните из знаменитостей Маяковки?– В спектакле с Александром Лазаревым, вообще, была моя первая роль в театре! Где-то в 6-7 лет я играл его сына в спектакле Татьяны Ахрамковой «Кин IV» по пьесе Григория Горина. Вот там я у Александра Сергеевича на коленях посидел. Потом мы очень много с ним общались. Ведь Полина Лазарева была моей однокурсницей. Мы все на первых курсах ещё не были акулами профессии, как на третьем-четвертом курсе. На первом-втором мы были ещё голодными студентами, и Полина, помню, устраивала свой день рождения в ресторане «Грабли», в подвальчике на Арбатской. Пришли все: и Сан Саныч, и Светлана Владимировна, и Александр Сергеевич. А мы всем курсом пришли. Тогда Александр Сергеевич произнес тост и сказал очень важную вещь: «Дорогие ребята, имейте в виду, с девяти до девяти играют только кошки». Ну, это к тому, что мы тогда в театральном практически жили, сутками там находились, с открытия до закрытия.
– Ваш старший брат Кирилл тоже с вами за кулисами тусил в детстве?
– Да, он даже играл в «Леди Макбет» с Натальей Гундаревой. Кирилл играл там сына, а наш папа его душил! Брат потом Щепку закончил, но в репертуарном театре не захотел работать. Работает с независимыми театральными компаниями.
– Но вы все-таки решили пойти в репертуарный театр?
– Да, мне почему-то хотелось, вот именно с этим коллективом быть вместе. В одной семье, так сказать, потому что он мне родной во многом. Мне даже как-то предлагали перейти в другой театр, но я, честно говоря, тогда был более юный ещё и не совсем понимал, как это, в принципе, возможно. Не важно, какие тут обстоятельства, удачи, успехи, но это твой дом, твоя семья. Это сейчас, когда сменился один худрук, другой худрук, третий худрук, уже понятно, что теперь немножко другие правила. Вообще, когда тебе за тридцать, понимаешь, что семья – у тебя дома, а тут – работа…
– А для вашего папы театр – дом?– У папы – да, он уже почти 40 лет в этом театре. Это у меня ещё есть место для маневров. Хотя вот Михаил Иванович Филиппов взял и перешёл в Малый театр. Но каждый сам выбирает для себя, тут нет канонов, как мне кажется. Кстати, у Михаила Ивановича была соседняя гримёрка с гримёркой моего папы, где я все время сидел. И я ребенком был его фанатом (и сейчас тоже) и носил ему записочки, написанные моим корявым почерком: «Уважаемый Михаил Иванович! Благодарю вас за блистательно проделанную работу. Макар». Прямо как какое-то партийное письмо! И он говорит, что эти записки до сих пор хранятся у него. Уже сколько лет прошло! Наверное, больше двадцати пяти… А он их хранит, представляете?!
– Вы с папой играете вместе в спектаклях?
– Да, в спектакле Хейфеца «Все мои сыновья» по Миллеру. Леонид Ефимович нам предложил сыграть отца и сына. Это очень драматичная пьеса. И я почему-то испугался и попросил другую роль, поменьше, но тоже достаточно яркую. А потом, когда начали репетировать, господи, как я пожалел и жалею до сих пор! Потому что в его руках эта драматургия становилась больше, чем драматургия! Это так манко для актёра, попробовать это преодолеть, пройти, прожить, исполнить. Но уже было поздно…
– Какие спектакли Театра Маяковского запомнились ярче всего из детства?
– Я помню «Жертву века», мне там музыка очень нравилась. Потом при мне состоялась премьера «Как вам это полюбится» Шекспира, я много ходил на репетиции этого спектакля. Мне очень нравилась «Старомодная комедия» с Игорем Охлупиным и Евгенией Симоновой. Но самое сильное впечатление я получил, когда я посмотрел дипломный спектакль Мастерской Олега Кудряшова, в которой я потом учился. Такой был спектакль «Снегири». Сополев с Чумаченко его поставили по повести Астафьева «Прокляты и убиты». И тогда это было для меня сумасшедшее потрясение. Я был юный, наивный парень, и в меня сильные вещи входили очень легко, как нож в масло. Это сейчас я уже стал более циничен и чёрств, меня тяжелее пронять.
– Сколько вам было лет?
– Шестнадцать.
– После этого вы решили поступать к Олегу Львовичу?
– Да, я понял, что надо метить только сюда! Мечта была попасть именно в эту Мастерскую. Так и случилось, слава богу.
– Ваша мама ведь преподает в Щепкинском институте, она вам помогала готовиться к поступлению?
– В основном папа помогал с программой, маме педагогики на работе хватало. И я прошел к Олегу Львовичу Кудряшову на курс.
– То, что вы учились в актёрской группе, но на режиссёрском курсе, как-то повлияло, дало что-то дополнительно вам как актёру?
– Мне кажется, да, тем более что нам разрешали посещать занятия по режиссуре. Другое дело, насколько это тебе нужно, насколько это тебя вооружает, нужен ли тебе этот навык? У нас были на четвёртом курсе предметы «Работа режиссёра с драматургом», «Основы радиотеатра», «Работа режиссёра с композитором», с нами занималась уникальный педагог – Татьяна Агаева из Вахтанговского театра. Алексей Бартошевич читал лекции по истории театра. Всё это было очень интересно!
– Вы сейчас советуетесь с родителями по каким-то творческим вопросам? Или раньше советовались?– Ну не то чтобы советуюсь... Потому что, мне кажется, в нашем деле очень важно прислушиваться к себе и постараться услышать свой внутренний голос, свою природу и быть верным ей. Тогда у тебя действительно что-то получится. А если ты будешь зависеть от чьего-то мнения и думать о том, что кто-то что-то скажет, то… Я обязательно стараюсь услышать, что говорят, но и слежу за тем, как это во мне отзовётся. Мы с родителями, скорее, делимся мнениями, обсуждаем.
– В Театре Маяковского у вас была какая-то компания актёрских детей?
– Да были еще ребята. Был Вовка Надеин. У него мама работала бухгалтером в Театре Маяковского. Они тоже часто жили на даче в Серебряном Бору. И мы с ним там гуляли, играли, веселились. Он чуть помладше нас. В результате он потом поступил к Райкину. И мы с ним даже снимались вместе. А потом он нашёл в себе силы и ресурсы для того, чтобы организовать свой фестиваль экспериментального кино. И теперь это один из крупнейших таких нишевых фестивалей в Европе. Еще Сонька Ардова в театре появлялась, но она совсем маленькая была. Были дети Галины Беляевой. Толик Руденко приходил иногда. Ну и, конечно, Полина Лазарева.
– Запомнились какие-нибудь курьезные или, может, драматичные случаи за кулисами Театра Маяковского?
– Я помню, когда я играл Кина V, я был шестилетним мальчиком и у меня был такой замечательный бархатный костюмчик. Мне завивали волосы, и я был такой кудрявый, розовощекий, я выходил с дудочкой и говорил: «Папа, помоги мне научиться играть на флейте». И там получалась как бы такая цитата из Гамлета. И однажды я от волнения в этом нарядном бархатном костюмчике описался, но никто, конечно, кроме папы не узнал об этом…
Еще помню, как, приходя в театр, сразу бежал в реквизиторский цех. Там столько всяких штучек-дрючек на полочках. Это же кайф – походить по этим складам декораций. Это же как Нарния какая-то! Будто в заколдованный шкаф попал... Мы недавно смотрели с женой «Фанни и Александр» Бергмана, и там тоже есть фрагмент, где Александр ходит по кукольной мастерской, и все эти персонажи смотрят на него. И он как будто в каком-то совершенно другом измерении, где действительность преломляется. И театр также действует!
Запомнился один потрясающий день рождения. То ли у Симоновой, то ли у Гундаревой. Мы были всем театром на гастролях в Вильнюсе. Палящее солнце, какая-то река в лесу. Все собрались на какой-то поляне, накрыли «стол» прямо на траве. Устроили капустник, сплели венки, какие-то юбки из кустов сделали. Так было красиво, прямо Ярило праздник! А главное, что всё это было сделано буквально на коленке. И все взрослые артисты участвовали. Сейчас ничего подобного, к сожалению, не бывает. Нет такого единения компании. А может, потому что это я отколот, вынужден скакать по разным работам…
– Вы сейчас много заняты в разных проектах?
– Да, съемки, антрепризы, аудиокниги записываю… Куча всего! Вот поэтому и не совсем получается жить вместе с коллективом. Да и театр сейчас тоже не ездит на гастроли так, как раньше. Максимум, что возможно, это 2-3 раза в год, на два спектакля. А раньше целыми поездами туда-сюда и на много дней! Это же такое было приключение! Причем ехали четыре спектакля, и играли их шесть раз.
Папа играл, например, в первом и в четвёртом, а все остальное время отдыхаете, гуляете по городу. Обратно же вас никто не повезёт. Папа мой тогда в театре не очень много мог получать, и альтернатив-то особых не было, поэтому он занимался очень многим. Например, эмалировкой ванн. Он замечательно мебель проектирует и делает ее сам. Ремонт дома всегда сам делал. Он у нас рукастый! Я думаю, что время определённый тон задаёт. Каждое время требует своих навыков. Тогда это было необходимо, а сегодня иначе. Сегодня, как мне кажется, твой главный актив – это время. Я не умею того, что умеет папа, потому что для меня это сейчас не совсем актуально. Конечно, хорошо уметь поменять смеситель и зашпаклевать стену, но ты сегодня живёшь так, что можешь позволить себе заплатить, чтобы кто-то это сделал, а сам потратить время на близких, по - ехать с ними куда-то и как-то иначе временем распорядиться.
– В детстве в какие-то другие театры ходили с родителями?
– Да, у меня у мамы однокурсники работали в ТЮЗе, я помню, много туда ходил. В Малый театр, конечно же, ходили. В Театр Пушкина, потому что там тоже знакомые работали. Помню, был какой-то предпремьерный показ «Золотого петушка» Камы Гинкаса. Я тогда не знал ещё, кто это такой – Гинкас. Я был просто пацан, которого мама привела на спектакль. И там всё было так энергично, ярко, а у меня часто какой-то внутренний протест возникал, сопротивление какое-то. Мне хотелось привнести противоположную точку зрения. И когда всех спрашивали: «Как спектакль?», я сказал: «Ну, как-то скучно». И Кама Миронович меня стал расспрашивать: «А что было скучно, скажи, пожалуйста». «Ну, что-то я, честно говоря, ни - чего не понял», – сказал я. Потому что, правда, это был, наверное, спектакль не совсем для детей. Маме, с одной стороны, было неловко, но в то же время она очень смеялась, что я внёс та - кую энергию в обсуждение.
– В театре вы играли с ранних лет, а в кино снимались?
– В рекламах много снимался. Помню, первую рекламу в Питере снимали «Чай Никитин». Мальчиком, который пьёт чай, я заработал 100 долларов. Первые в своей жизни! Это было лет в семь. И потом на эти деньги я повёл маму в ресторан. Ну, правда, я этих денег не видел, их заплатили маме, а я говорю: «Всё! Мы идём с тобой в ресторан, выбирай, что хочешь!» Потом я снимался в рекламе вареной сгущёнки «Мишутка», и это был просто трэш, потому что после седьмого бутерброда уже меня затошнило. Даже если ты ее выплёвываешь, всё равно у тебя все время во рту этот вкус. И целый день ты должен откусывать и улыбаться, откусывать и улыбаться. Я уже рыдал, потому что больше не мог… Я с тех пор к варёной сгущенке ни разу в жизни больше не прикоснулся.
Но были и классные вещи. Я стал в какой-то момент лицом йогурта «Волшебный» от Данон. Мы снимали 4 серии рекламы этого йогурта. Первую снимали в Праге. Вторую – на Кипре. А потом уже в Москве, в павильонах. Но это был такой кайф, когда тебя вывозят куда-то на неделю, ты что-то там должен делать, а потом с мамой – на море! Осьминогов ловить. В общем, классное было время. А потом уже были всякие другие съёмки – сериалы, мелкие ролики и так далее.
– Вы в театральном кружке или театральной школе в то время занимались?– Нет, конечно! Я с мамой на работу ходил, жил, практически, там в деканате в Щепкинском училище, на кафедре сценречи. С папой на работу ходил, там играл в театре. Но когда я уже более взрослым стал, то больше хотел избежать профессии актёра, чем к ней прийти. Потому что мама актриса, папа актёр, брат актёр. Что, я тоже должен актёром быть, что ли?! Я всем докажу, что нет, я не актёр, я смогу что-нибудь другое делать, но в итоге я тоже стал актером. И не жалею!
– А кем хотели стать?
– Хотел быть инженером, дизайнером, психологом. Разного хотелось, и я по-прежнему интересуюсь многими вещами. Помогаю людям.
– Как психолог?
– Как психолог со сцены… И в разборе ролей, пьес. Мне самому это очень интересно. Как-то «на стороне» предложили сыграть Онегина, и мы начали репетировать. Я режиссеру говорю: «Подожди-подожди, а как Онегин к Ленскому относится?» Он говорит: «Ну, Макар, ну это же так хрестоматийно, там же всё написано, всё понятно!» Я говорю: «Нет, стоп, давай разберёмся!». И когда я начал это разбирать, придавать этому какой-то запах, вид, звук, какое-то понимание, то и начали рождаться взаимоотношения, и начал рождаться рисунок. И стало понятно, вокруг чего играть, а не вокруг общего места. И психология здесь, мне кажется, очень важна. Понимание природы человека, его поступков.
– В свободное время чем занимаетесь – психологией?
– В свободное время в основном спортом занимаюсь. В детстве занимался лёгкой атлетикой, тяжёлой атлетикой, акробатикой, немножко боевым самбо, баскетболом. А позже в хоккей стал играть. Я всегда спортом увлекался, мне необходима эта нагрузка, разрядка, перезагрузка, чтобы «пятилетку за два года преодолеть».
