Петербург – город Достоевского. А «Идиот» во многих смыслах роман петербургский (именно сюда после лечения от эпилепсии из-за границы и возвращается Лев Мышкин – наследник обедневшего княжеского рода).
Премьера Сергея Тонышева в Театре им. Пушкина бережно сохраняет и поэтику романа, и ключевую мысль Достоевского: если общество доставляет страдания невинному человеку, значит общество погрязло в болезни. Жанр спектакля режиссер обозначил как «безумие с антрактом». Сюжетная линия – путь от здорового князя Мышкина до сумасшествия, до возвращения к припадкам.
Андрей Кузичев играет князя предельно наивным человеком с абсолютно детским неопытным взглядом на столичный мир стяжательства и любовных интриг (у Льва Толстого где-то есть фраза «вошел пожилой мальчик», это во многом и про созданный образ).
Есть тут и драма о неготовности людей пересоздать свою жизнь на новых, более высоких началах, и реминисценции из христианской мифологии, и сосуществование «фантастики» и «быта» – словом, всё то, о чем принято говорить как о Петербурге Достоевского, где многогранная картина изломов, искривлений и нецельности мира ведет к омертвелости жизни; где грань между реальным и ирреальным размыта настолько, что впору говорить о метафизике.
При всех достоинствах спектакля у него есть еще одна, может быть, не главная, но все же примечательная черта. Фактически Театр Пушкина намерился вернуть Достоевского Москве – напомнить о том, что Москва – родной город писателя. Здесь прожил он с некоторыми перерывами первые 16 лет своей жизни, неоднократно возвращался в связи с тем или иным событием.
Вспомнить хотя бы шедевр словесности – торжественную речь, произнесенную 8 июня 1880 года по случаю открытия памятника Пушкину, в которой Федор Михайлович говорит о всемирной отзывчивости поэта как о пророческом даре. Или, например, о нравственной красоте Татьяны Лариной: «Это тип твердый, стоящий твердо на своей почве. Она глубже Онегина и, конечно, умнее его».
За эту речь, кстати, Достоевский получил высшую писательскую награду тех лет – почетное членство в Обществе любителей российской словесности и… лавровый венок, который возложил в тот же день к подножию памятника на Тверском бульваре.
Сегодня этот памятник многим зрителям встречается по пути к Театру Пушкина (возможно, в этом еще одна незримая связь с событиями тех лет?).
А пресс-показ спектакля администрация театра предварила встречей в Музее Достоевского, расположенного во флигеле Мариинской больницы на Божедомке. Именно здесь, на нынешней улице Достоевского, с 1821 по 1837 год проживала семья писателя (отец служил лекарем в отделении «приходящих больных женского пола»). Квартира с трудом вмещала семью из 9-ти человек.
Ранние впечатления юного Федора связаны с окнами детской и прихожей, которые и сегодня выходят на больничный двор. В наш век здесь пустынно и тихо. Но в детстве писателя с раннего утра выстраивались очереди из больных (часто несостоятельных, не имевших возможность платить за лечение), которых пропускал на территорию специальный служащий (можно представить, сколько «сюжетов» и типажей врезалось в память впечатлительного мальчика).
До пятнадцати лет будущий писатель, кстати, выходил на прогулки с отцом либо няней: делалось это скорее для виду, поскольку прямые контакты с пациентами запрещались. Но все же, по воспоминаниям современников, у маленького Достоевского здесь появилась подруга – девочка лет семи, дочь одного больничного повара, которая была зверски убита умалишенным бездомным. Трагедия произошла на глазах маленького Федора и, очевидно, оказала огромное влияние на его творчество: тема оскорбленного детства проходит через все его романы. Достаточно вспомнить преступления Свидригайлова или Ставрогина, которым не может быть прощения.
Впрочем, из московского детства тянутся не только трагически мрачные темы писательского наследия. Одно из сильнейших впечатлений оставило представление «Разбойников» Шиллера в Малом театре, не говоря уже о семейных прогулках, участии в народных гуляньях в Марьиной роще и на Новинском бульваре. Много читали…
И всё это позже сплетется в единую ткань художественного мира писателя, даст интеллектуальную пищу для многих поколений читателей и, конечно, для режиссеров. Романы Достоевского априори сценичны, легко поддаются инсценировкам (одних только «Идиотов» в московских театрах сегодня пять). Но примечательно, что все это духовное наследие во многом опирается на впечатления, полученные в юности в Москве.
В числе любимых книг той поры – «Дон Кихот». Достоевский называл эту книгу «самой грустной книгой на свете» и высоко ценил ее за то, что она воплощает «величайшую красоту человека, величайшую чистоту его, целомудрие, простодушие, незлобивость, мужество и, наконец, величайший ум».
Кратко эту связь можно выразить так: для Достоевского образ Дон Кихота стал важнейшей литературной и философской основой при создании «положительно прекрасного человека» – князя Мышкина. Вместе с тем, он поместил этого «рыцаря печального образа» в совершенно другую эпоху и поставил перед ним куда более трагические задачи.
И Дон Кихот, и князь Мышкин – два самых ярких в мировой литературе воплощения «чудака», человека, который видит мир иначе и живет по законам своей совести и идеала, а не по правилам окружающей его «нормальной» жизни (Андрей Кузичев в спектакле, кстати, весьма последовательно выстраивает эту картину). У них множество общих «рыцарских» черт. Здесь и служение идеалу (для Дон Кихота это мир рыцарских романов, для Мышкина – идеал «положительно прекрасного человека»), и слепая вера, и бесконечные насмешки от окружающих (к Мышкину, равно как и к Дон Кихоту, относятся, в лучшем случае, с умилением или снисхождением – как сделала это, например, Вера Воронкова в роли Епанчиной), и, конечно, то редкое качество, которое принято называть «не от мира сего» (у Мышкина настолько обостренное чувство справедливости и бескомпромиссности, что в глазах общества он выглядит безумцем).
Впрочем, в отличие от Дон Кихота, князь Мышкин, который изначально был задуман как носитель света, в финале не пробуждается, а окончательно погружается в беспросветный мрак безумия, так и не сумев преобразить этот мир своей любовью (в спектакле это сделано сценографически метафорично: перевернутый шпиль Петропавловского собора с фигурой ангела на вершине пронзит сцену сверху вниз, словно там, «наверху» ни у кого больше нет сил смотреть на земное безумие).
Как отметил Павел Фокин, замдиректора Литературного музея им. Даля (квартира Достоевского – филиал этого музея), спектакль Театра Пушкина возвращает писателя Москве.
– Важно помнить о том, что москвичи всегда старались сохранять память о своем великом земляке, – говорит он. – Достаточно вспомнить такой факт. В 1921 году, когда отмечалось столетие со дня рождения Достоевского, возникла идея создать музей писателя в доме, где прошло его детство. Работа растянулась на несколько лет (мы помним какой тяжелый период переживала страна), но все же в 1928 году музей Достоевского был открыт. Это был, с одной стороны, первый публичный музей, но, парадоксальным образом, второй музей писателя в Москве, потому что еще с дореволюционных лет в столице, в здании Исторического музея функционировал музей памяти Достоевского, который собрала его жена Анна Григорьевна. Таким образом, в Москве с 1928 по 1934 год существовало сразу два музея Достоевского. Потом были разные сложные истории, но в итоге все объединилось в единую коллекцию. И в нашей экспозиции мы используем, в том числе, и то уникальное собрание, которое было собрано вдовой писателя, которая пережила его на 40 лет и все эти годы посвятила сохранению памяти своего великого мужа. Так что, вы пришли в особенный дом – первый музей Достоевского в России и один из первых литературных музеев вообще (не только Достоевского, но и вообще литературных музеев).
Премьера Сергея Тонышева в Театре им. Пушкина бережно сохраняет и поэтику романа, и ключевую мысль Достоевского: если общество доставляет страдания невинному человеку, значит общество погрязло в болезни. Жанр спектакля режиссер обозначил как «безумие с антрактом». Сюжетная линия – путь от здорового князя Мышкина до сумасшествия, до возвращения к припадкам.
Андрей Кузичев играет князя предельно наивным человеком с абсолютно детским неопытным взглядом на столичный мир стяжательства и любовных интриг (у Льва Толстого где-то есть фраза «вошел пожилой мальчик», это во многом и про созданный образ). Есть тут и драма о неготовности людей пересоздать свою жизнь на новых, более высоких началах, и реминисценции из христианской мифологии, и сосуществование «фантастики» и «быта» – словом, всё то, о чем принято говорить как о Петербурге Достоевского, где многогранная картина изломов, искривлений и нецельности мира ведет к омертвелости жизни; где грань между реальным и ирреальным размыта настолько, что впору говорить о метафизике.
При всех достоинствах спектакля у него есть еще одна, может быть, не главная, но все же примечательная черта. Фактически Театр Пушкина намерился вернуть Достоевского Москве – напомнить о том, что Москва – родной город писателя. Здесь прожил он с некоторыми перерывами первые 16 лет своей жизни, неоднократно возвращался в связи с тем или иным событием.
Вспомнить хотя бы шедевр словесности – торжественную речь, произнесенную 8 июня 1880 года по случаю открытия памятника Пушкину, в которой Федор Михайлович говорит о всемирной отзывчивости поэта как о пророческом даре. Или, например, о нравственной красоте Татьяны Лариной: «Это тип твердый, стоящий твердо на своей почве. Она глубже Онегина и, конечно, умнее его».
За эту речь, кстати, Достоевский получил высшую писательскую награду тех лет – почетное членство в Обществе любителей российской словесности и… лавровый венок, который возложил в тот же день к подножию памятника на Тверском бульваре.
Сегодня этот памятник многим зрителям встречается по пути к Театру Пушкина (возможно, в этом еще одна незримая связь с событиями тех лет?).
А пресс-показ спектакля администрация театра предварила встречей в Музее Достоевского, расположенного во флигеле Мариинской больницы на Божедомке. Именно здесь, на нынешней улице Достоевского, с 1821 по 1837 год проживала семья писателя (отец служил лекарем в отделении «приходящих больных женского пола»). Квартира с трудом вмещала семью из 9-ти человек.
Ранние впечатления юного Федора связаны с окнами детской и прихожей, которые и сегодня выходят на больничный двор. В наш век здесь пустынно и тихо. Но в детстве писателя с раннего утра выстраивались очереди из больных (часто несостоятельных, не имевших возможность платить за лечение), которых пропускал на территорию специальный служащий (можно представить, сколько «сюжетов» и типажей врезалось в память впечатлительного мальчика).
До пятнадцати лет будущий писатель, кстати, выходил на прогулки с отцом либо няней: делалось это скорее для виду, поскольку прямые контакты с пациентами запрещались. Но все же, по воспоминаниям современников, у маленького Достоевского здесь появилась подруга – девочка лет семи, дочь одного больничного повара, которая была зверски убита умалишенным бездомным. Трагедия произошла на глазах маленького Федора и, очевидно, оказала огромное влияние на его творчество: тема оскорбленного детства проходит через все его романы. Достаточно вспомнить преступления Свидригайлова или Ставрогина, которым не может быть прощения.
Впрочем, из московского детства тянутся не только трагически мрачные темы писательского наследия. Одно из сильнейших впечатлений оставило представление «Разбойников» Шиллера в Малом театре, не говоря уже о семейных прогулках, участии в народных гуляньях в Марьиной роще и на Новинском бульваре. Много читали…
И всё это позже сплетется в единую ткань художественного мира писателя, даст интеллектуальную пищу для многих поколений читателей и, конечно, для режиссеров. Романы Достоевского априори сценичны, легко поддаются инсценировкам (одних только «Идиотов» в московских театрах сегодня пять). Но примечательно, что все это духовное наследие во многом опирается на впечатления, полученные в юности в Москве.
В числе любимых книг той поры – «Дон Кихот». Достоевский называл эту книгу «самой грустной книгой на свете» и высоко ценил ее за то, что она воплощает «величайшую красоту человека, величайшую чистоту его, целомудрие, простодушие, незлобивость, мужество и, наконец, величайший ум».
Кратко эту связь можно выразить так: для Достоевского образ Дон Кихота стал важнейшей литературной и философской основой при создании «положительно прекрасного человека» – князя Мышкина. Вместе с тем, он поместил этого «рыцаря печального образа» в совершенно другую эпоху и поставил перед ним куда более трагические задачи.
И Дон Кихот, и князь Мышкин – два самых ярких в мировой литературе воплощения «чудака», человека, который видит мир иначе и живет по законам своей совести и идеала, а не по правилам окружающей его «нормальной» жизни (Андрей Кузичев в спектакле, кстати, весьма последовательно выстраивает эту картину). У них множество общих «рыцарских» черт. Здесь и служение идеалу (для Дон Кихота это мир рыцарских романов, для Мышкина – идеал «положительно прекрасного человека»), и слепая вера, и бесконечные насмешки от окружающих (к Мышкину, равно как и к Дон Кихоту, относятся, в лучшем случае, с умилением или снисхождением – как сделала это, например, Вера Воронкова в роли Епанчиной), и, конечно, то редкое качество, которое принято называть «не от мира сего» (у Мышкина настолько обостренное чувство справедливости и бескомпромиссности, что в глазах общества он выглядит безумцем).
Впрочем, в отличие от Дон Кихота, князь Мышкин, который изначально был задуман как носитель света, в финале не пробуждается, а окончательно погружается в беспросветный мрак безумия, так и не сумев преобразить этот мир своей любовью (в спектакле это сделано сценографически метафорично: перевернутый шпиль Петропавловского собора с фигурой ангела на вершине пронзит сцену сверху вниз, словно там, «наверху» ни у кого больше нет сил смотреть на земное безумие).
Как отметил Павел Фокин, замдиректора Литературного музея им. Даля (квартира Достоевского – филиал этого музея), спектакль Театра Пушкина возвращает писателя Москве.
– Важно помнить о том, что москвичи всегда старались сохранять память о своем великом земляке, – говорит он. – Достаточно вспомнить такой факт. В 1921 году, когда отмечалось столетие со дня рождения Достоевского, возникла идея создать музей писателя в доме, где прошло его детство. Работа растянулась на несколько лет (мы помним какой тяжелый период переживала страна), но все же в 1928 году музей Достоевского был открыт. Это был, с одной стороны, первый публичный музей, но, парадоксальным образом, второй музей писателя в Москве, потому что еще с дореволюционных лет в столице, в здании Исторического музея функционировал музей памяти Достоевского, который собрала его жена Анна Григорьевна. Таким образом, в Москве с 1928 по 1934 год существовало сразу два музея Достоевского. Потом были разные сложные истории, но в итоге все объединилось в единую коллекцию. И в нашей экспозиции мы используем, в том числе, и то уникальное собрание, которое было собрано вдовой писателя, которая пережила его на 40 лет и все эти годы посвятила сохранению памяти своего великого мужа. Так что, вы пришли в особенный дом – первый музей Достоевского в России и один из первых литературных музеев вообще (не только Достоевского, но и вообще литературных музеев).
