Сегодня, 28 марта, Иннокентию Смоктуновскому исполнилось бы 100 лет. На вопрос о признании собственной гениальности артист отвечал: «Можете ли вы назвать ещё хоть одного актёра, за плечами которого роли князя Мышкина, царя Фёдора, Иванова, Иудушки Головлёва, Гамлета?» Он признавал собственный талант, но, вместе с тем, сложно найти более требовательного к самому себе актёра. Не оканчивая ни одной актёрской школы, Смоктуновский был и остаётся явлением природы, а не профессии. Работая над ролью, он вживлял в себя не сознание собственного персонажа, а его плоть, нервы, кровь и дух. Смоктуновский – не только пример того, как выглядит творец: с самых малых лет он был наделён редчайшим качеством человечности.
ТАТЬЯНА БЕДОВА, артистка БДТ им. Товстоногова
Для меня участие в фильме «Преступление и наказание» Кулиджанова было первой работой в кино, поэтому всё происходящее для меня было чудом, находясь рядом с такими актёрами как Иннокентий Смоктуновский, Майя Булгакова, Владимир Басов... Впервые я увидела Иннокентия Михайловича в гостинице. Мы пришли к нему, должны были ехать на съёмочную площадку. Я не ожидала увидеть его именно в таком виде. Он был бритый, сидел и пил чай. Когда мы вошли, он понял, что я буду играть Сонечку Мармеладову и долго, пристально смотрел на меня. Мне сначала под этим взглядом было немного неловко, но потом он улыбнулся и сказал мне: «Ладно, посмотрим, на что вы годны». После мы поехали на студию.
До съёмок фильма проходили домашние репетиции. Иннокентий Михайлович часто дома у Льва Кулиджанова работал с Георгием Тараторкиным. Лев Александрович был «актёрским» режиссёром. Он часто приводил артистов к себе домой, отогревал, откармливал, приводил в нормальное самочувствие. Если актёру, например, надо было передохнуть, то в павильоне выключали свет, чтобы артист несколько минут мог отдохнуть. У каждого актёра со Львом Александровичем были свои отношения. Он очень чувствовал артиста и знал, чем помочь ему.
Иннокентий Михайлович делал много дублей. Мне казалось, что уже всё сделано, всё хорошо, а он требовал ещё, ещё и ещё. Казалось, что один дубль не отличается от другого. Но потом, на экране, можно было увидеть, какую тонкую вязь он плёл во время съёмок, в этих дублях. Для меня было потрясением, как он неистово работал, погружаясь в материал. Очень требовательно к себе относясь, он находил внутри себя опору и оправдание того или иного поступка своего персонажа. Мне казалось, что у таких актёров, наших гениев всё должно быть легко, а тут всё рождалось мучительно. Пока Иннокентий Михайлович не находил верное самочувствие и оправдание поступка своей роли, он не прекращал внутренне работать над собой. Для меня это было открытием. Он не любил, когда на репетициях было много народу. Всегда думали, что Смоктуновский странный человек, потому что, например, уже в павильоне он ходил и играл в тапочках, иногда снимая их. Но, на самом деле, это не было странностью. Для него всё это было средством верного внутреннего ощущения себя в роли. Я знаю, что он мечтал сыграть Родиона Раскольникова. И понимаю, почему – ведь он играл на зрителя. Я даже не могла предположить, что он может быть в чём-то не уверен. Но он долго и мучительно шёл к своему результату, как настоящий творец.
ГЕОРГИЙ ШТИЛЬ, артист БДТ им. Товстоногова
Когда мы были на четвёртом курсе, наш педагог Игорь Горбачёв узнал, что Иннокентия Михайловича Товстоногов утвердил на роль князя Мышкина. Он собрал группу ребят, и мы пошли на репетицию. Я видел, как Смоктуновский стоял на сцене, а его «пробовал» Георгий Александрович. Игрался эпизод сжигания денег в «Идиоте» с Татьяной Дорониной, Евгением Лебедевым, Владиславом Стржельчиком. Георгий Александрович обратился к Смоктуновскому: «Иннокентий Михайлович, отойдите подальше, отойдите». Когда закончилась репетиция, Товстоногов сказал Розе Сироте: «Это не артист. Ищите другого». Роза Абрамовна ответила ему: «Георгий Александрович, дайте мне, пожалуйста, две недели». Он в ответ: «Возьмите, но это бесполезно». Через две недели мы вновь пришли. Видим, как на сцене стоит Смоктуновский, вытягивает руку и словно говорит: «Что вы все делаете?» От этой руки было невозможно оторвать взгляд…
ВЯЧЕСЛАВ ДОЛГАЧЁВ, худрук МНДТ
Когда я предложил Иннокентию Смоктуновскому, Олегу Ефремову и Станиславу Любшину сыграть в спектакле по пьесе «Возможная встреча», они сразу сказали: «Да. Это будет интересно, нам нравится». Мы довольно легко и быстро начали работать.
Если Олег Николаевич на первой же читке читал текст так, как будто это его собственные слова. Он имел уникальную способность присваивать текст и делать это настолько убедительно, активно и невероятно напористо. В свою очередь, Иннокентий Михайлович превращался в расплавленный воск, который мягко-мягко заполняет всевозможные формы и втекает во всё, что только можно. Пробуя и выбирая варианты того, как играть дальше.
С Олегом Ефремовым они играли на контрасте и очень отличались друг от друга. Они были замечательными партнёрами и очень любили, уважали и ценили друг друга не без доли соперничества, как и все творческие люди. Они всегда хотели быть лучше партнёра. Это их человеческое качество очень перекликалось с самим материалом пьесы про Баха и Генделя, крупных соперников. И каждый раз, в антракте, я посещал то одну, то другую грим-уборную и слышал от них: «Ну как я сегодня его уделал? Ну как я, а?!». На сцене у них был настоящий мальчишеский бой.
Я, конечно, входя в клетку с такими тиграми, волновался. Первая репетиция у меня проходила не без внутренней дрожи. Я постоянно переживал, будут ли они слышать меня и работать со мной. Но на первой же репетиции этот страх и исчез, потому что они были настолько открыты, настолько были творчески заряжены. Я был потрясён на первой же репетиции оттого, что Иннокентий Михайлович достал большую тетрадь и каждый раз, как я всем что-то говорил, мелко-мелко строчил за мной. В конце я спросил у него: «Зачем вы это делаете?». Он сказал: «А как же? Я же должен понять, что вы от меня хотите». Я был совершенно потрясён. И, должен вам признаться, что, пожалуй, никто никогда за всю мою работу с большим количеством талантливых артистов не был настолько послушен и соединён со мной, никто больше не записывал за мной каждое слово. Это для меня было открытием – казалось бы, гениальный артист, что ему я и все мои попытки и потуги? Он был предельно внимателен. Мы подружились с ним после этого спектакля, тесно общались.
Однажды я пришёл после очередной премьеры во МХАТе, на которой Иннокентий Михайлович не мог присутствовать из-за съёмок, он стал меня расспрашивать, как всё прошло. Я стал делиться впечатлениями и похвалил одну известную актрису. В ответ на это Иннокентий Михайлович сказал: «Да? Вам понравилось?! Действительно понравилось?! Она действительно гениальная артистка?». Я говорю: «Иннокентий Михайлович, перестаньте. Кто ж тогда артист в МХАТе, если не она?» Он задумался, начал загибать пальцы, считая и говоря: «Ну во МХАТе артистов, наверное, семь-восемь… Нет, всё-таки семь». К слову, в труппе на тот момент было почти 170 артистов. Я сказал: «Как?! А остальные?» На что он ответил: «А остальные работают артистами». Вы знаете, я тогда был потрясён и подумал, что Иннокентий Михайлович просто не хочет опускаться на бренную землю, но жизнь показала, что он был прав. Это настолько уникальная профессия, что артистов от природы, поцелованных Богом, с дарованием, на самом деле, не так много. Творцов-артистов, среди которых находился и Иннокентий Михайлович, очень мало. Остальные работают артистами.
Этот гений меня неоднократно удивлял. Трудно себе вообразить, чтобы люди с меньшим дарованием так работали, трудились над ролью, отдавали ей столько сил и времени из своего человеческого существования, как этот артист. Однажды я зашёл в театральную библиотеку в период работы над «Возможной встречей» и вдруг увидел сидящего в читальном зале Иннокентия Михайловича, обложенного огромными стопками книг. Я подошел и спросил: «Иннокентий Михайлович, а что вы делаете?». Он просто ответил: «Читаю». Я спросил, что именно. А он мне: «Всё о Бахе». Я говорю: «Вы всё это прочтёте?». Он говорит: «Ну а как же?!» И он, действительно, всё это прочёл.
Также на каждую репетицию он приходил в тапочках и я был этому очень удивлён. Когда я спрашивал, зачем, он отвечал: «Понимаете, у Баха же были больные ноги. Он же был органист, а играть на органе в этом возрасте, конечно, тяжело. Поэтому, если вы не возражаете, я, чтобы прочувствовать эту его боль, буду в домашних тапочках».
АНАТОЛИЙ КИМ, писатель, автор повести «Гений Смоктуновского» (впервые была напечатана в журнале «Дружба народов»)
Я жил с семьёй на окраине Москвы, на улице академика Павлова лет двадцать. Соседями моими по лестничной площадке напротив были художник Мендель Горшман и его жена, писательница Шира. Мне не везло – я писал рассказы, меня никто не печатал, получал отказы. Так прошло лет десять. Мы читали с Широй друг другу рассказы. Оказалось, что их зятем был Смоктуновский. Он уже к тому моменту сыграл Гамлета, Деточкина… Однажды я поднимался по лестничной клетке, поднял глаза, а передо мной стоял сам Смоктуновский. Живой Деточкин! Я спросил, что он здесь делает. Он ответил: «Да я мать жду, свою тёщу». И тогда я пригласил его к себе — он подождал её у меня минут пятнадцать. Всё это время я сидел онемевший и смотрел на него, а он молчал. В этот же день, через некоторое время он вернулся ко мне в тапочках и принёс в картонной коробке, перевязанной шнурком крест-накрест, копчёную мойву рижского производства. Это было угощение для его тёщи. Он мне щедрой рукой отсыпал горсть мойвы. На другой день пришёл ко и сказал: «Я знаю, что вы пишите и вас не печатают». Я ему сказал, что уже думаю бросать писать, так как это не давало никакого результата, и собираюсь идти учиться на курсы водителя троллейбусов. На это он мне ответил: «Я вам ничего не обещаю, но дайте мне два ваших рассказа, которые, на ваш взгляд, могут быть напечатаны». Я даже его отговаривал, но всё же нехотя отдал свои рассказы… Через два месяца, впервые за десять лет, произошла первая публикация моего рассказа в журнале «Аврора». Когда эти рассказы пришли из редакции, я позвонил ему, сообщил новость и он попросил привезти их ему. Я в этот же вечер поехал к нему. Наутро он мне позвонил и очень громко, выразительно сказал: «Толя, да у вас же замечательные рассказы!» Я говорю: «Да вы что, не читали до публикации?» Он: «Нет, из суеверия не читал».
Иннокентий Михайлович запросто приходил ко мне. Он очень любил восточную кухню, а у меня первая покойная жена очень вкусно готовила корейские блюда, поэтому он любил приходить к нам в дом и угощаться. Также мы с ним два раза ездили в Суздаль. Он бронировал в мотеле номер, мы там неделю жили, ото всех спрятавшись. Я работал, он отдыхал, репетировал, по утрам разрабатывал голос. Однажды я ему рассказал историю, как один кореец перевёл учебники «Родная речь» на корейский язык, их издали, а всё заработанное он присвоил себе. До того он осатанел от своего успеха, что, когда ему звонили домой, он хватал телефон и кричал: «Я Ким Пен Хва, а ты кто?!». Это так рассмешило Иннокентия Михайловича, что утром я проснулся в мотеле и в другой комнате услышал, как он разными голосовыми тонами играл: «Я Ким Пен Хва, а ты кто?!» – а потом безудержно хохотал.
Он ведь мой крёстный. Знаете, в моей жизни много происходило чудес… Я читал Евангелие, Ветхий Завет, но позывов креститься у меня не было. Религиозность была далека от меня. Но однажды я решил уединиться, купил себе избушку в Рязанской области, отремонтировал её своими руками и в начале каждого лета уезжал туда, писал там рассказы и романы. В ноябре, в глуши меня внезапно посетило озарение – я уверовал в Христа и услышал внутренний голос, который говорил мне, чтобы я принял крещение. В конце ноября, вечером я вернулся в Москву и услышал телефонный звонок. Позвонил Смоктуновский – к слову, мы полгода не виделись – и тут же спросил меня: «Толя, вы не хотите креститься?» Я понял, что это чудо и ответил: «Хочу, а когда?» Он попросил меня приехать у нему завтра к девяти часам утра. И тут я решил спросить, почему он вдруг решил меня крестить. Он сказал: «Я решил крестить своего сына Филиппа, и почему-то подумал о вас». На другой день я приехал к нему домой и увидел, как он сидел в старушечьих очках и надевал в дешёвый, оловянный крест шнурок. В тот момент я грешным делом подумал следующее: ну что же он, богатый человек, крестит меня, а не мог купить серебряный или золотой крест… Но потом я узнал, что этот крест – его нательный, который был с ним всю войну. Как он мне потом рассказывал, этот крест был на нём в тот момент, когда происходили рукопашные бои, рядом рвались снаряды, а с ним близко сидел человек и прикуривал. В сию же секунду, от разрыва снаряда у того человека оторвалась голова, а в его руке ещё дымилась сигарета... Смоктуновский за всю войну не получил ни одной царапины или ранения! Благодаря кресту. Я думаю, всю жизнь его крещение и бережёт меня.
Для меня он был человеком удивительной доброты и простоты. Никогда я не понимал, почему он так по-доброму ко мне относился. Ведь он не только мне помогал – он отзывался на зов неизвестных людей, которые обращались к нему за помощью. Я знал, что он помог устроить в больницу онкологического больного, которого из провинции привезла мать. Он никогда своих добрых поступков не афишировал. Как-то я решил купить машину-газик – для этого нужно было подписать бумагу в военкомате о том, что, в случае военных действий, автомобиль будет мобилизован. Чтобы решить это дело, за меня должен был кто-то поручиться. И вот Смоктуновский вздохнул и сказал: «Ну что ж, придётся покувыркаться». Он всегда так говорил, когда ему надо было похлопотать. Перед тем, как туда идти, он надел все свои ордена, значки и мы пошли. Военком, увидя это, конечно, обалдел и тут же подписал разрешение на покупку машины.
Он был самоучкой и импровизатором в творчестве. Как он мне потом рассказывал, серьёзную школу актёрского мастерства он прошёл, работая в театре в Норильске вместе с Георгием Жжёновым. Все работы Иннокентия Михайловича – чистая импровизация, возникавшая у него в состоянии измененного сознания. Сложность Иннокентия Михайловича заключалась в том, что каждый раз, приходя в театр или на съёмочную площадку, он никогда не придерживался чёткой системы. Он мне лично рассказывал, как во время работы над спектаклем «Царь Фёдор Иоаннович» его невзлюбил Евгений Самойлов, корифей Малого театра, даже не здоровался с ним и не разговаривал. И во время спектакля он отвечал Смоктуновскому, игравшему царя Фёдора, сидя на пандусе. Тогда Смоктуновский обошёл его, зашёл спереди и дал ему оплеуху. Тот сразу же вскочил и отвечал в дальнейшем Смоктуновскому, как следовало. А ведь все думали, что этот эпизод – режиссёрская задумка! Он мне рассказал и другой случай, связанный с этим спектаклем: как только он услышал, что брата его персонажа, царя Фёдора, зарезали в Угличе, то стал терять сознание, грохнулся затылком об сцену и чуть не разбил себе голову. Никто из артистов на сцене его не поддержал. Эти два случая доказывают его собственный метод полного перевоплощения в образ. Сам же он мне о своей работе над спектаклями говорил так: «Смоктуновский умирал на сцене – возникал образ».
Когда Олег Ефремов дал ему возможность поставить собственного «Царя Фёдора Иоанновича», он меня позвал на первый сбор труппы. Вначале он обратился к артистам: «Эта пьеса – христианская. Все должны знать молитву «Отче наш». Вы знаете эту молитву?» Воцарилось молчание. Тогда он заключил: «На этом наше собрание окончено. К следующему разу вы все должны знать эту молитву».
Только уровень его образов был для меня разнообразен и духовно высок. Он не шёл ни в какое сравнение. Смоктуновский был не только для меня интеллектуальным артистом, а художником, который перевоплощался в того самого человека, который в любую эпоху составлял Соль Земли, Соль человеческой жизни. Он пронёс это качество во всех своих образах. Уже на подходе к новой роли он становился неузнаваем и проживал жизнь своего персонажа, ещё не выходя на сцену. Однажды я стоял и разговаривал с соседями в коридоре, как вдруг из комнаты вышел и прошёл мимо нас лысый, толстый, небрежного вида человек, сильно толкнул меня, чуть ли не впечатав в стенку, и зашёл в комнату к соседям. Я у них поинтересовался: «Кто у вас в гостях?» А они мне: «Как?! Вы не узнали Кешу?!» Вот ещё пример: как-то раз я шёл по дорожке в сквере и навстречу мне шёл плывущей походкой курчавый, в костюме, при галстуке человек. Он, проходя мимо, сильно задел меня плечом. Я так рассердился, про себя ругнулся «вот нахал» и повернулся, чтобы поругаться с ним. А он на меня тоже обернулся и сказал: «Что же вы, Толя? За что на меня расселились?» Так он готовился к роли Чайковского и был рад, что я его не узнал. Это значило, что у него получается вжиться в роль.
Я считаю благословением своей судьбы то, что такой человек обратил на меня внимание и так мне помог в жизни.
ТАТЬЯНА БЕДОВА, артистка БДТ им. Товстоногова
Для меня участие в фильме «Преступление и наказание» Кулиджанова было первой работой в кино, поэтому всё происходящее для меня было чудом, находясь рядом с такими актёрами как Иннокентий Смоктуновский, Майя Булгакова, Владимир Басов... Впервые я увидела Иннокентия Михайловича в гостинице. Мы пришли к нему, должны были ехать на съёмочную площадку. Я не ожидала увидеть его именно в таком виде. Он был бритый, сидел и пил чай. Когда мы вошли, он понял, что я буду играть Сонечку Мармеладову и долго, пристально смотрел на меня. Мне сначала под этим взглядом было немного неловко, но потом он улыбнулся и сказал мне: «Ладно, посмотрим, на что вы годны». После мы поехали на студию.
До съёмок фильма проходили домашние репетиции. Иннокентий Михайлович часто дома у Льва Кулиджанова работал с Георгием Тараторкиным. Лев Александрович был «актёрским» режиссёром. Он часто приводил артистов к себе домой, отогревал, откармливал, приводил в нормальное самочувствие. Если актёру, например, надо было передохнуть, то в павильоне выключали свет, чтобы артист несколько минут мог отдохнуть. У каждого актёра со Львом Александровичем были свои отношения. Он очень чувствовал артиста и знал, чем помочь ему.
Иннокентий Михайлович делал много дублей. Мне казалось, что уже всё сделано, всё хорошо, а он требовал ещё, ещё и ещё. Казалось, что один дубль не отличается от другого. Но потом, на экране, можно было увидеть, какую тонкую вязь он плёл во время съёмок, в этих дублях. Для меня было потрясением, как он неистово работал, погружаясь в материал. Очень требовательно к себе относясь, он находил внутри себя опору и оправдание того или иного поступка своего персонажа. Мне казалось, что у таких актёров, наших гениев всё должно быть легко, а тут всё рождалось мучительно. Пока Иннокентий Михайлович не находил верное самочувствие и оправдание поступка своей роли, он не прекращал внутренне работать над собой. Для меня это было открытием. Он не любил, когда на репетициях было много народу. Всегда думали, что Смоктуновский странный человек, потому что, например, уже в павильоне он ходил и играл в тапочках, иногда снимая их. Но, на самом деле, это не было странностью. Для него всё это было средством верного внутреннего ощущения себя в роли. Я знаю, что он мечтал сыграть Родиона Раскольникова. И понимаю, почему – ведь он играл на зрителя. Я даже не могла предположить, что он может быть в чём-то не уверен. Но он долго и мучительно шёл к своему результату, как настоящий творец.
ГЕОРГИЙ ШТИЛЬ, артист БДТ им. ТовстоноговаКогда мы были на четвёртом курсе, наш педагог Игорь Горбачёв узнал, что Иннокентия Михайловича Товстоногов утвердил на роль князя Мышкина. Он собрал группу ребят, и мы пошли на репетицию. Я видел, как Смоктуновский стоял на сцене, а его «пробовал» Георгий Александрович. Игрался эпизод сжигания денег в «Идиоте» с Татьяной Дорониной, Евгением Лебедевым, Владиславом Стржельчиком. Георгий Александрович обратился к Смоктуновскому: «Иннокентий Михайлович, отойдите подальше, отойдите». Когда закончилась репетиция, Товстоногов сказал Розе Сироте: «Это не артист. Ищите другого». Роза Абрамовна ответила ему: «Георгий Александрович, дайте мне, пожалуйста, две недели». Он в ответ: «Возьмите, но это бесполезно». Через две недели мы вновь пришли. Видим, как на сцене стоит Смоктуновский, вытягивает руку и словно говорит: «Что вы все делаете?» От этой руки было невозможно оторвать взгляд…
ВЯЧЕСЛАВ ДОЛГАЧЁВ, худрук МНДТКогда я предложил Иннокентию Смоктуновскому, Олегу Ефремову и Станиславу Любшину сыграть в спектакле по пьесе «Возможная встреча», они сразу сказали: «Да. Это будет интересно, нам нравится». Мы довольно легко и быстро начали работать.
Если Олег Николаевич на первой же читке читал текст так, как будто это его собственные слова. Он имел уникальную способность присваивать текст и делать это настолько убедительно, активно и невероятно напористо. В свою очередь, Иннокентий Михайлович превращался в расплавленный воск, который мягко-мягко заполняет всевозможные формы и втекает во всё, что только можно. Пробуя и выбирая варианты того, как играть дальше.
С Олегом Ефремовым они играли на контрасте и очень отличались друг от друга. Они были замечательными партнёрами и очень любили, уважали и ценили друг друга не без доли соперничества, как и все творческие люди. Они всегда хотели быть лучше партнёра. Это их человеческое качество очень перекликалось с самим материалом пьесы про Баха и Генделя, крупных соперников. И каждый раз, в антракте, я посещал то одну, то другую грим-уборную и слышал от них: «Ну как я сегодня его уделал? Ну как я, а?!». На сцене у них был настоящий мальчишеский бой.
Я, конечно, входя в клетку с такими тиграми, волновался. Первая репетиция у меня проходила не без внутренней дрожи. Я постоянно переживал, будут ли они слышать меня и работать со мной. Но на первой же репетиции этот страх и исчез, потому что они были настолько открыты, настолько были творчески заряжены. Я был потрясён на первой же репетиции оттого, что Иннокентий Михайлович достал большую тетрадь и каждый раз, как я всем что-то говорил, мелко-мелко строчил за мной. В конце я спросил у него: «Зачем вы это делаете?». Он сказал: «А как же? Я же должен понять, что вы от меня хотите». Я был совершенно потрясён. И, должен вам признаться, что, пожалуй, никто никогда за всю мою работу с большим количеством талантливых артистов не был настолько послушен и соединён со мной, никто больше не записывал за мной каждое слово. Это для меня было открытием – казалось бы, гениальный артист, что ему я и все мои попытки и потуги? Он был предельно внимателен. Мы подружились с ним после этого спектакля, тесно общались.
Однажды я пришёл после очередной премьеры во МХАТе, на которой Иннокентий Михайлович не мог присутствовать из-за съёмок, он стал меня расспрашивать, как всё прошло. Я стал делиться впечатлениями и похвалил одну известную актрису. В ответ на это Иннокентий Михайлович сказал: «Да? Вам понравилось?! Действительно понравилось?! Она действительно гениальная артистка?». Я говорю: «Иннокентий Михайлович, перестаньте. Кто ж тогда артист в МХАТе, если не она?» Он задумался, начал загибать пальцы, считая и говоря: «Ну во МХАТе артистов, наверное, семь-восемь… Нет, всё-таки семь». К слову, в труппе на тот момент было почти 170 артистов. Я сказал: «Как?! А остальные?» На что он ответил: «А остальные работают артистами». Вы знаете, я тогда был потрясён и подумал, что Иннокентий Михайлович просто не хочет опускаться на бренную землю, но жизнь показала, что он был прав. Это настолько уникальная профессия, что артистов от природы, поцелованных Богом, с дарованием, на самом деле, не так много. Творцов-артистов, среди которых находился и Иннокентий Михайлович, очень мало. Остальные работают артистами.
Этот гений меня неоднократно удивлял. Трудно себе вообразить, чтобы люди с меньшим дарованием так работали, трудились над ролью, отдавали ей столько сил и времени из своего человеческого существования, как этот артист. Однажды я зашёл в театральную библиотеку в период работы над «Возможной встречей» и вдруг увидел сидящего в читальном зале Иннокентия Михайловича, обложенного огромными стопками книг. Я подошел и спросил: «Иннокентий Михайлович, а что вы делаете?». Он просто ответил: «Читаю». Я спросил, что именно. А он мне: «Всё о Бахе». Я говорю: «Вы всё это прочтёте?». Он говорит: «Ну а как же?!» И он, действительно, всё это прочёл.
Также на каждую репетицию он приходил в тапочках и я был этому очень удивлён. Когда я спрашивал, зачем, он отвечал: «Понимаете, у Баха же были больные ноги. Он же был органист, а играть на органе в этом возрасте, конечно, тяжело. Поэтому, если вы не возражаете, я, чтобы прочувствовать эту его боль, буду в домашних тапочках».
АНАТОЛИЙ КИМ, писатель, автор повести «Гений Смоктуновского» (впервые была напечатана в журнале «Дружба народов»)Я жил с семьёй на окраине Москвы, на улице академика Павлова лет двадцать. Соседями моими по лестничной площадке напротив были художник Мендель Горшман и его жена, писательница Шира. Мне не везло – я писал рассказы, меня никто не печатал, получал отказы. Так прошло лет десять. Мы читали с Широй друг другу рассказы. Оказалось, что их зятем был Смоктуновский. Он уже к тому моменту сыграл Гамлета, Деточкина… Однажды я поднимался по лестничной клетке, поднял глаза, а передо мной стоял сам Смоктуновский. Живой Деточкин! Я спросил, что он здесь делает. Он ответил: «Да я мать жду, свою тёщу». И тогда я пригласил его к себе — он подождал её у меня минут пятнадцать. Всё это время я сидел онемевший и смотрел на него, а он молчал. В этот же день, через некоторое время он вернулся ко мне в тапочках и принёс в картонной коробке, перевязанной шнурком крест-накрест, копчёную мойву рижского производства. Это было угощение для его тёщи. Он мне щедрой рукой отсыпал горсть мойвы. На другой день пришёл ко и сказал: «Я знаю, что вы пишите и вас не печатают». Я ему сказал, что уже думаю бросать писать, так как это не давало никакого результата, и собираюсь идти учиться на курсы водителя троллейбусов. На это он мне ответил: «Я вам ничего не обещаю, но дайте мне два ваших рассказа, которые, на ваш взгляд, могут быть напечатаны». Я даже его отговаривал, но всё же нехотя отдал свои рассказы… Через два месяца, впервые за десять лет, произошла первая публикация моего рассказа в журнале «Аврора». Когда эти рассказы пришли из редакции, я позвонил ему, сообщил новость и он попросил привезти их ему. Я в этот же вечер поехал к нему. Наутро он мне позвонил и очень громко, выразительно сказал: «Толя, да у вас же замечательные рассказы!» Я говорю: «Да вы что, не читали до публикации?» Он: «Нет, из суеверия не читал».
Иннокентий Михайлович запросто приходил ко мне. Он очень любил восточную кухню, а у меня первая покойная жена очень вкусно готовила корейские блюда, поэтому он любил приходить к нам в дом и угощаться. Также мы с ним два раза ездили в Суздаль. Он бронировал в мотеле номер, мы там неделю жили, ото всех спрятавшись. Я работал, он отдыхал, репетировал, по утрам разрабатывал голос. Однажды я ему рассказал историю, как один кореец перевёл учебники «Родная речь» на корейский язык, их издали, а всё заработанное он присвоил себе. До того он осатанел от своего успеха, что, когда ему звонили домой, он хватал телефон и кричал: «Я Ким Пен Хва, а ты кто?!». Это так рассмешило Иннокентия Михайловича, что утром я проснулся в мотеле и в другой комнате услышал, как он разными голосовыми тонами играл: «Я Ким Пен Хва, а ты кто?!» – а потом безудержно хохотал.
Он ведь мой крёстный. Знаете, в моей жизни много происходило чудес… Я читал Евангелие, Ветхий Завет, но позывов креститься у меня не было. Религиозность была далека от меня. Но однажды я решил уединиться, купил себе избушку в Рязанской области, отремонтировал её своими руками и в начале каждого лета уезжал туда, писал там рассказы и романы. В ноябре, в глуши меня внезапно посетило озарение – я уверовал в Христа и услышал внутренний голос, который говорил мне, чтобы я принял крещение. В конце ноября, вечером я вернулся в Москву и услышал телефонный звонок. Позвонил Смоктуновский – к слову, мы полгода не виделись – и тут же спросил меня: «Толя, вы не хотите креститься?» Я понял, что это чудо и ответил: «Хочу, а когда?» Он попросил меня приехать у нему завтра к девяти часам утра. И тут я решил спросить, почему он вдруг решил меня крестить. Он сказал: «Я решил крестить своего сына Филиппа, и почему-то подумал о вас». На другой день я приехал к нему домой и увидел, как он сидел в старушечьих очках и надевал в дешёвый, оловянный крест шнурок. В тот момент я грешным делом подумал следующее: ну что же он, богатый человек, крестит меня, а не мог купить серебряный или золотой крест… Но потом я узнал, что этот крест – его нательный, который был с ним всю войну. Как он мне потом рассказывал, этот крест был на нём в тот момент, когда происходили рукопашные бои, рядом рвались снаряды, а с ним близко сидел человек и прикуривал. В сию же секунду, от разрыва снаряда у того человека оторвалась голова, а в его руке ещё дымилась сигарета... Смоктуновский за всю войну не получил ни одной царапины или ранения! Благодаря кресту. Я думаю, всю жизнь его крещение и бережёт меня.
Для меня он был человеком удивительной доброты и простоты. Никогда я не понимал, почему он так по-доброму ко мне относился. Ведь он не только мне помогал – он отзывался на зов неизвестных людей, которые обращались к нему за помощью. Я знал, что он помог устроить в больницу онкологического больного, которого из провинции привезла мать. Он никогда своих добрых поступков не афишировал. Как-то я решил купить машину-газик – для этого нужно было подписать бумагу в военкомате о том, что, в случае военных действий, автомобиль будет мобилизован. Чтобы решить это дело, за меня должен был кто-то поручиться. И вот Смоктуновский вздохнул и сказал: «Ну что ж, придётся покувыркаться». Он всегда так говорил, когда ему надо было похлопотать. Перед тем, как туда идти, он надел все свои ордена, значки и мы пошли. Военком, увидя это, конечно, обалдел и тут же подписал разрешение на покупку машины.
Он был самоучкой и импровизатором в творчестве. Как он мне потом рассказывал, серьёзную школу актёрского мастерства он прошёл, работая в театре в Норильске вместе с Георгием Жжёновым. Все работы Иннокентия Михайловича – чистая импровизация, возникавшая у него в состоянии измененного сознания. Сложность Иннокентия Михайловича заключалась в том, что каждый раз, приходя в театр или на съёмочную площадку, он никогда не придерживался чёткой системы. Он мне лично рассказывал, как во время работы над спектаклем «Царь Фёдор Иоаннович» его невзлюбил Евгений Самойлов, корифей Малого театра, даже не здоровался с ним и не разговаривал. И во время спектакля он отвечал Смоктуновскому, игравшему царя Фёдора, сидя на пандусе. Тогда Смоктуновский обошёл его, зашёл спереди и дал ему оплеуху. Тот сразу же вскочил и отвечал в дальнейшем Смоктуновскому, как следовало. А ведь все думали, что этот эпизод – режиссёрская задумка! Он мне рассказал и другой случай, связанный с этим спектаклем: как только он услышал, что брата его персонажа, царя Фёдора, зарезали в Угличе, то стал терять сознание, грохнулся затылком об сцену и чуть не разбил себе голову. Никто из артистов на сцене его не поддержал. Эти два случая доказывают его собственный метод полного перевоплощения в образ. Сам же он мне о своей работе над спектаклями говорил так: «Смоктуновский умирал на сцене – возникал образ».
Когда Олег Ефремов дал ему возможность поставить собственного «Царя Фёдора Иоанновича», он меня позвал на первый сбор труппы. Вначале он обратился к артистам: «Эта пьеса – христианская. Все должны знать молитву «Отче наш». Вы знаете эту молитву?» Воцарилось молчание. Тогда он заключил: «На этом наше собрание окончено. К следующему разу вы все должны знать эту молитву».
Только уровень его образов был для меня разнообразен и духовно высок. Он не шёл ни в какое сравнение. Смоктуновский был не только для меня интеллектуальным артистом, а художником, который перевоплощался в того самого человека, который в любую эпоху составлял Соль Земли, Соль человеческой жизни. Он пронёс это качество во всех своих образах. Уже на подходе к новой роли он становился неузнаваем и проживал жизнь своего персонажа, ещё не выходя на сцену. Однажды я стоял и разговаривал с соседями в коридоре, как вдруг из комнаты вышел и прошёл мимо нас лысый, толстый, небрежного вида человек, сильно толкнул меня, чуть ли не впечатав в стенку, и зашёл в комнату к соседям. Я у них поинтересовался: «Кто у вас в гостях?» А они мне: «Как?! Вы не узнали Кешу?!» Вот ещё пример: как-то раз я шёл по дорожке в сквере и навстречу мне шёл плывущей походкой курчавый, в костюме, при галстуке человек. Он, проходя мимо, сильно задел меня плечом. Я так рассердился, про себя ругнулся «вот нахал» и повернулся, чтобы поругаться с ним. А он на меня тоже обернулся и сказал: «Что же вы, Толя? За что на меня расселились?» Так он готовился к роли Чайковского и был рад, что я его не узнал. Это значило, что у него получается вжиться в роль.
Я считаю благословением своей судьбы то, что такой человек обратил на меня внимание и так мне помог в жизни.
