Фёдор Малышев: «Сирано – это человек вопреки»

Нос как вызов. Нас как протест. Нос как главный герой пьесы Ростана. Почему? После премьеры «Сирано де Бержерака» в «Мастерской Петра Фоменко» обсудили с исполнителем главной роли Фёдором Малышевым. 

– Сирано влюблён в Роксану как в реальную женщину или всё-таки как в далёкую, недосягаемую «Принцессу Грёзу»? Ростан же современник символистов, Блока с его служением Прекрасной Даме.

– В реальную, конечно. Другое дело, что любовь эта романтическая, наверно, сложная с точки зрения понимания в наше время. Всё, что Сирано делает для Роксаны, подходит к списку из апостольского послания к коринфянам: «Любовь долготерпит, милосердствует, не превозносится… не ищет своего…»

Помните, фильм Вуди Аллена «Вики Кристина Барселона»? Пенелопа Крус с Хавьером Бардемом говорят, что только «незавершенная, неутоленная любовь бывает романтичной» и может быть восполнена. Она всегда на каких-то страстях. Но бывает и другая любовь, благодарственная, когда люди доживают свой век вместе и друг другу благодарны, как старосветские помещики. В чувстве Сирано есть признаки и той, и другой.

Он не верит, что Роксана может его полюбить, и жертвует своей любовью ради её счастья. Мне кажется, это чистейший поступок, абсолютно романтическая позиция, которую редко встретишь сейчас. Поэтому я всегда говорил, что Михаил Чехов был прав: не надо мерить персонажей по себе – надо к ним тянуться, искать в них что-то, чтобы помочь себе, а не наоборот.

– Юрий Чурсин, как и Сергей Шакуров в свое время, решил отказаться от носа. Иван Волков после первой же сцены срывал разбитый нос…

– Джеймс Макэвой тоже играл без носа в радикально «голых» декорациях.

– Но вы оставляете и выбираете – почему именно такой?

– Вообще, Сирано часто играют без накладного носа, но с ощущением, что это закомплексованный человек, а в пьесе он, судя по всему, не страдает от комплекса Квазимодо: у него очень много друзей, его все уважают, он имеет право голоса – другого бы давно уже убрали. Он любим многими, а гасконцами просто обожаем. Даже кардинал говорит: «Принесите свои пьесы – поставим». И это после того, как Сирано выгнал со сцены Монфлери и устроил скандал в театре, где все ждали: придет – не придет. Он – звезда. Юрий Гагарин. Первый – везде. Это не изгнанник, а человек, который всегда в центре событий. И нос – это не недостаток, который надо компенсировать, не причина неуверенности в себе. 

У Сирано есть всё – нет только любви Роксаны. Но и это обстоятельство он превращает в искусство, в поэтический акт.

У нас в театре есть принцип: мы не берём пьесу только как повод для размышлений, ничего не выдумываем, а пытаемся туда проникнуть и узнать что-то про себя. Поэтому от носа мы не отказались – он принципиален, иначе пьесы просто нет. И решен достаточно театрально – он специальный, красный и треугольный, «надеваемый» в открытую, типа: «А я носатый, поняли?» Это условия игры. Сирано носит нос, как маску: то он как громкий Арлекин, то – как грустный Пьеро. Где-то лирический герой, где-то – герой эпоса (на войне, например, где бегает под пулями и пишет стихи), а где-то – просто смешной.

– И герой, и шут.

– Если посмотреть на тень канонического Сирано – перо в шляпе, шпага торчит из-под плаща, нос, как большой и острый клюв, – получается, такой петух: постоянно горланит, вызывающе себя ведёт. Нос – это вызов. Нос – это протест. Заостренное ощущение жизни. Сирано – человек, который лезет на пушки, дерётся за правду, живёт свою индивидуальную жизнь, не имея привычки подстраиваться и прогибаться. Это человек вопреки.

Поэтому, мне кажется, что нос – это жанр, и без него ростановскую пьесу вскрыть невозможно.

– Есть мнение, что нос Сирано – это вообще главный герой пьесы, это «одиночество и сиротство Чацкого, одиночество и непрактичность Гамлета».

– Мне было важнее показать, что это вздёрнутый нос, вверх смотрящий. Он же всё время говорит про луну. И у Калигулы, и у Мюнхгаузена это есть – стремление за пределы, направленность не в пол, а в потолок, желание чуть дальше видеть, чуть больше чувствовать, чуть ярче жить. Любить – так любить. Стрелять – так стрелять.
С любовью – отдельная история: он нелюбим той, кем хотелось бы. При том что у него есть всё: и друзья, и стихи, он известная личность – его читают, про него говорят. Не получается только признаться в любви. Может быть, он боится любить?.. Просто боится себе позволить это, потому что слишком много времени потратил на то, чтобы оправдать свой нос?..

Но здесь может быть только поэтический разбор, где надо искать другую логику, другие оправдания. Его любовь к Роксане и самоотречение – это поэтическая жертва. Это другая сфера, где не работает банальное «я тоже любил, но не смог ей сказать». Он бы и признался, но мы же застаем героя в тот момент, когда Роксана назначает встречу, и Сирано думает, что сейчас произойдёт признание, а она говорит: «Я люблю другого». В эту секунду он решает служить, а не быть любимым.

– У Сирано есть две жизни: одна публичная, когда он в центре внимания, победитель, герой толпы; а другая тайная, когда он в роли суфлёра, нелюбимый, несчастный. Вам какой Сирано интереснее, ближе – лунный или солнечный, в тени или в свете софитов?

– Мне он интересен разный, но я и Евгений Борисович Каменькович пытались вместе найти именно «лунные» моменты, где Сирано абсолютно одинок. Даже будучи любим, он всё равно остается одиноким. И мы пробовали это подсветить, во всех смыслах, вплоть до того, что оставили только голубой, «чахоточный» свет. Его одиночество мне близко, но оно вселенское, а мое – житейско-бытовое.

Понимаете, я даже не думаю, что сыграл Сирано: до него бы дотянуться, чуть-чуть к нему прикоснуться. Он очень «объемный»: и поэт, и философ, и учёный, и воин, и душа компании. Я никем из перечисленных не являюсь, поэтому только восхищаюсь им.

– Ваш спектакль с первой минуты признается, что он спектакль, всё время напоминает зрителю, что это игра. Что это дает?

– Вообще-то Ростан написал тотально театральную пьесу – в том смысле, что всё начинается с театра, где Сирано срывает спектакль, потом все перемещаются в театр военных действий. Это дает какое-то отстранение, дает возможность прикоснуться к другому миру, заглянуть туда, как в сны, – и не судить о Сирано как о человеке сегодняшнем, условно говоря, моем друге. 

Мы даже специально добавили театральности: Оля Бодрова срывает с себя парик Роксаны, я несколько раз снимаю нос, в предельно искренних монологах, а вначале ребята одевают свои костюмы прямо на глазах у зрителя.

– Решение, которое придумала художник Евгения Шутина – с занавесом, двигающимся по спирали – оно корректировало ваш поиск интонации, манеры игры?

– Мне кажется, подвижный занавес – очень крутая идея, потому что, во-первых, это театральность, то есть мы сразу понимаем, что попали не на кухню в хрущёвке, а на этаж выше – как Андрей Гончаров говорил, оторвались «на полметра от земли». Во-вторых, здесь как будто все время идет «игра в прятки»: прячутся за словами, за масками, за складками ткани и беготней. Потом, Сирано же выбирает себе роль вечного суфлера – того, кто всегда скрыт за занавеской, не виден, прячет себя ради чужого успеха. Ну и, конечно, это – постоянное движение, неумолимое, как время. В самом конце занавес обнажает пространство – и правду Сирано.

– Раз заговорили про финал, из-за чего всё-таки гибнет Сирано? И не на войне, не в поединке, как ему бы хотелось. Хотя у вас появляется потрясающая сцена, где он бьется с театральными софитами…

– Он умирает как раз так, как хотел. Потому что выходит со «шпагой» (в нашем случае – с клюкой) и в лицо неизбежности говорит свой последний монолог. Это именно – «я уйду на своих условиях, уйду, как герой».

Одна моя знакомая недавно вдруг сказала: «Либо ты герой, либо ты счастлив», – фраза вроде бы наивная, но… Я думал про Шукшина, про Высоцкого, про Бодрова-младшего – они свою жизнь прожили геройски. Это был их выбор.

Сирано тоже решает: пусть будет коротко, но ярко. Ты можешь быть счастливым, спокойным, довольным и прожить долгую жизнь, а можешь сгореть, как звезда. И это – геройский путь. Он живет с задранным носом и четким пониманием, что выбор не был ошибкой. Он – устремлённый вверх. Он – бьющийся с неправдой и со смертью. Поэтому спектакль мы заканчиваем на том, что Сирано продолжает биться. Казалось бы, когда битва бессмысленна, самое время отстраниться (как «говорят» многие мировые культуры). Но герой Ростана не может бездействовать: он должен эту действительность преломлять, он для этого рожден – и не предает свое призвание.

– Как вы придумывали финальную сцену? 

– Знаете, Юрий Николаевич Бутусов должен был ставить «Сирано» в нашем театре, но не случилось. Он ушёл. Потом Римас Туминас поставил свой последний спектакль в «Гешере», и это тоже был «Сирано де Бержерак». История о художнике, который не пишет, как в «Борисе Годунове», свое «последнее сказание». Его работы остаются в многоточии. Они не имеют конца. Поэтому мы сразу подумали, что финал не должен быть про смерть – должно быть ощущение незаконченности, того, что главный жизненный принцип Сирано остается и живет дальше.

Сирано терпеть не может ложь, лицемерие, подлость – и борется с ними, как Дон Кихот – с ветряными мельницами. Потому что не может жить «по лекалам». Хотя понимает, что это, скорее всего, обречено на трагический итог. Он, как и рыцарь печального образа, которого называет своим кумиром и знает наизусть, готов биться за свой романтический мир – возможно, иллюзорный, но более честный и правдивый. Даже если он невозможен.

В спектакле «Смешной человек» мой герой говорит в конце: «Пусть это никогда не сбудется, и не бывает рая, но я всё равно пойду и буду проповедовать». Сирано очень идёт эта мысль Достоевского – даже если мне объяснят, что истина не во Христе, я предпочту остаться с Христом, нежели с истиной. Потому что это красивее и достойнее.

Спектакль мы называем «признанием в любви» – не «героической комедией». Я тоже называю это «признанием в любви» персонажу Ростана, потому что он живёт до сих пор: сколько уже было этих Сирано, и сколько еще будет… Я счастлив, что получил возможность вести разговор о любви посредством этой пьесы и этих людей, которые бесконечно прекрасны, возможность чуть-чуть продлить жизнь Сирано и «передать эстафету». Пусть будет следующий…