«Театральный проект 27» показал в Москве премьеру «Какой может быть поэзия». В главной роли – драматург и поэт Егор Зайцев, приехавший в старый ДК, чтобы прочитать лекцию о поэзии. Или не лекцию? Урок? Нет, не урок. Может, показать спектакль? Точно нет. Что же это тогда? На все эти вопросы ответила режиссёр Анна Потебня.
– Анна, хочется сказать, что спектакль получился фантастическим. Смешение хоррор жанра и юмора оставило очень яркое впечатление у аудитории. Как вы пришли к объединению двух таких разных жанров?
– Изначально мы с Егором Зайцевым обсуждали, что будет неверно оставлять спектакль-лекцию лишь в бытовой, реалистичной плоскости; ведь мы зашли на территорию театра, а, значит, на территорию условности и игры. Нам хотелось добавить зону иррационального выпадения. Все хоррор моменты – это мир, где «я», как герой, как персонаж, остаюсь один и моё чувство становится обостреннее, гиперболизируется, где я могу по-настоящему встретиться со стихотворением, "выпасть" в его суть. Почему некоторые моменты происходят в жанре хоррор? Скорее, это связано с заброшенным ДК, как с образом давно сломавшейся культуры: с чем-то мигающим, полусломанным, некий замок, полный призрачных рудиментов восприятия. И, безусловно, в этих выпадениях считывается и ирония. Узнаваемость персонажей, ситуаций - позволяет нам уйти от гиперсерьеза, сохранить энергию конфликта и не поддаться унылым скучным размышлениям, оторванным от реальности. К тому же, нам с Егором, к счастью, присуща ирония по отношению к себе, а также к себе в театре и к предмету разговора. Не стоит подходить к литературе чрезмерно серьёзно. Не секрет, что многим большим писателям присущ острый ум и большая доля юмора. Вообще, это важно по жизни, уметь ощущать и серьезность момента, и одновременно его абсурдность, к примеру. Иначе тоскливо как-то всё, глупо.
– Ваше режиссёрское видение полностью совпадало с тем, что хотел передать Егор Зайцев в своей пьесе?
– Мы были соавторами, и сама пьеса рождалась на ходу вместе с артистами, Дашей и Валерой, – это всё придумано нами совместно. Конечно, мы и спорили много, потому что Егор имеет отношение не только к театральному сообществу, но и к литературному. И когда я говорила: “Давай просто уберем звёздочки в заглавии? Мне нужно сделать текст крупнее”, он отвечал: “нет, это невозможно”, потому что это режиссер сейчас привык, что можно кромсать текст как угодно, а в литературном мире, очевидно, важен каждый символ, за ним стоит автор. Плюс для нас это была необычная форма работы – когда автору приходится быть и главным актером, и успевать параллельно придумывать текст… И я не могу с ним взаимодействовать до конца только лишь как с артистом… В общем, бились знатно иногда, но победила дружба.
– На сайте «Театрального проекта 27» есть несколько фотографий спектакля, но на них изображены совершенно не те стихотворения, которые увидели зрители на премьере. Почему произошли изменения? И как происходил отбор стихотворений для финальной версии спектакля?
– Отбирать стихи было довольно тяжело. Что у меня, что у Егора есть пул авторов, смыслов и стихотворений, которые нам важны, но включить их всех невозможно; ведь это не просто спектакль про наши любимые стихи (к сожалению), а драматургическая конструкция из разных текстов. Они должны работать в контрапункте друг с другом, при этом отражать историческое развитие формы стихотворения и по смыслу и ощущениям попадать в разнообразную аудиторию. Изначально отбор был раз в десять шире, потому что хотелось уместить многое, но, пропустив через все выработанные для спектакля критерии, осталось то, что осталось. Потому что невозможно было бы успешно переварить столько слов в столбик за час времени. Хотя, есть подозрение, что стихотворения от спектакля к спектаклю еще будут меняться…
– В зале и правда была очень разная аудитория. Как вам кажется, кому спектакль необходим больше: взрослому, подростку или ребёнку?
– Внутренне мы ориентировались на ранний подростковый возраст, это же время бунта, время, когда хочется все правила отменить, подвергнуть сомнению существующий до тебя мир. И, кажется, довольно приятно оказаться на спектакле, где на сцене главный герой, лектор, рассказывает, как уже пару сотен лет существовали и другие люди, также стремящиеся пересоздать смыслы и форму заново.
– Безусловно!
– Возраст от 14 до 18 лет – самый идеальный для просмотра. Ты уже сам, волей-неволей, начал сталкиваться со стихами, знакомиться с ними в школе и интернете, но пока они всё равно остаются чем-то непонятным, будто не совсем про тебя. Круто в этот момент прийти на наш спектакль, чтобы увидеть возможности абсолютно разных жанров внутри поэзии и найти свой, понять, что зацепило и вызвало интерес, где найти единомышленников и опору среди авторов.
– Получается, главная цель спектакля – помочь подростку разобраться в себе?
– Разобраться в себе – наверное, но и стереть слой пыли, избавиться от скуки и ужаса в восприятии подростков, детей и взрослых. Хочется, чтобы человек взглянул на поэзию заново. Когда в последней части спектакля герои уже готовы к дискуссии, наконец-то, зритель может скинуть с себя все стереотипы и начать смотреть на текст через себя, свое восприятие.
– Можно ли считать, что сценография со старым, пыльным ДК иллюстрирует отношение людей к поэзии сейчас? Что она должна быть классической, без новомодных течений и футуристических начал?
– Отчасти да. И происходящий в этом ДК ремонт – наша попытка вырваться из этого. Массовое отношение к поэзии давно завязло в учебнике литературы, стало пустым, помпезным, бессмысленным, однако мы настойчиво будто бы верим в него и делаем вид, что всё хорошо, все правильно, все как надо, хотя уже давно очевидно: это не так.
– Расскажите, пожалуйста, о последнем стихотворении «Имбовые года» Санька kokakoioks. Как вы нашли этого автора? Было очень интересно увидеть эту новоую форму.
– Его опубликовал «журнал на коленке», но известность пришла к нему в русскоязычном сегменте тик-тока. Вопрос остается открытым: это тоже часть современной поэзии? Интернет-мем? Синтетический жанр? Подростковые пробы пера? Что-то новое? Или что-то старое: такое было всегда, просто не всегда это могли читать и комментировать тысячи людей?
– А ваше отношение к поэзии как-то менялось во время работы над спектаклем? Сформировался ли ответ на загадку: «какой может быть поэзия?»
– Я, если честно, ненавижу загадки. Потому что практически никогда разгадка не оказывается интереснее самого вопроса. Исходя из этого предпочитаю формулировать вопросы обреченные на отсутствие ответа. Я люблю поэзию, для меня это квинтэссенция жизни и чувства. Я смеюсь и плачу, поражаюсь, завидую точности формулировки. Мне повезло, так получилось что я довольно рано познакомилась с авангардистами, концептуалистами, конкретистами, у меня уже было расширенное представление, с которым приходилось шагать по жизни. Благодаря этому иногда приятнее жить. В нашей работе самым большим открытием была реакция людей на стихи. «Имбовые года» мы после эскиза думали вообще убрать, а они из показа в показ вызвают невероятный ажиотаж и у подростков, и у взрослой аудитории. После показа эскиза, например, к нам подходили люди и говорили, как им врезалось в память «солнышко через стёклышко» Ивана Ахметьева. А кто-то искренне удивлялся - для чего вообще это все? Давайте все-таки “поклассичнее” или “наверное, это не для детей”. Открытие, как тотально по-разному люди воспринимают поэзию. И особенно - не воспринимают. К тому же, у меня было желание поработать с визуальными стихотворениями, вскрыть потенциал их звучания. Они были у нас в середине спектакля: «Тактильные инструменты» Генриха Сапгира или визуальные стихи Пригова. Хотелось понять, как работать с ними, не уходя в чрезмерную театральность или, наоборот, не застрять в литературной иллюстрации. Выразить процессуальность восприятия.
– Спектакль начинается с Пушкина и проносит его через всё повествование. Вам хотелось показать, что Пушкин – наше всё и основа для других авторов, или же, что он идёт в ногу с другими поэтами, нам просто нужно лучше понимать его?
– Пушкин, как говорят, изобрел современный русский язык. Это замечательно и прекрасно, и спасибо ему, но ведь через сто лет язык перепридумали, а затем снова перепридумали и снова. Важно понимать, что не существует непогрешимой истины языка. Эта мысль – искажение в сознании. Необходимо проверять текст и себя на ошибку, неточность, нужно постоянно в этой попытке достоверности существовать. Пушкин прекрасен, если вчитываться (а еще в том же "Евгении Онегине", возвращаясь к первому вопросу, масса юмора и иронии). Однако, прочитав «Переводы с русского» Завьялова, которые есть в нашем спектакле, удалось иначе взглянуть на его лирику. Разнообразие стихотворений, поэтики, жанров и форм наполняет, создаёт культурный, образный, словесный контекст, внутри которого человек начинает свободнее себя ощущать и иначе смотреть на межвременные, межсловесные, исторические пространства.
– Финальный вопрос хочется задать цитатой из спектакля. Всё-таки: «Что нравится – исчезает?» – или нет?
– За два дня до премьеры мы с Егором Владимировичем редактировали текст, и там была реплика у заведующей: «И всё лучшее позади». Почему-то в документе автоисправление кричало нам красным подчеркиванием – не «лучшее», а «худшее».
– Такое точно не исчезнет!
– Не уверена, конечно, но кто может быть сейчас уверен хоть в чем-то?
– Анна, хочется сказать, что спектакль получился фантастическим. Смешение хоррор жанра и юмора оставило очень яркое впечатление у аудитории. Как вы пришли к объединению двух таких разных жанров?
– Изначально мы с Егором Зайцевым обсуждали, что будет неверно оставлять спектакль-лекцию лишь в бытовой, реалистичной плоскости; ведь мы зашли на территорию театра, а, значит, на территорию условности и игры. Нам хотелось добавить зону иррационального выпадения. Все хоррор моменты – это мир, где «я», как герой, как персонаж, остаюсь один и моё чувство становится обостреннее, гиперболизируется, где я могу по-настоящему встретиться со стихотворением, "выпасть" в его суть. Почему некоторые моменты происходят в жанре хоррор? Скорее, это связано с заброшенным ДК, как с образом давно сломавшейся культуры: с чем-то мигающим, полусломанным, некий замок, полный призрачных рудиментов восприятия. И, безусловно, в этих выпадениях считывается и ирония. Узнаваемость персонажей, ситуаций - позволяет нам уйти от гиперсерьеза, сохранить энергию конфликта и не поддаться унылым скучным размышлениям, оторванным от реальности. К тому же, нам с Егором, к счастью, присуща ирония по отношению к себе, а также к себе в театре и к предмету разговора. Не стоит подходить к литературе чрезмерно серьёзно. Не секрет, что многим большим писателям присущ острый ум и большая доля юмора. Вообще, это важно по жизни, уметь ощущать и серьезность момента, и одновременно его абсурдность, к примеру. Иначе тоскливо как-то всё, глупо.
– Ваше режиссёрское видение полностью совпадало с тем, что хотел передать Егор Зайцев в своей пьесе?
– Мы были соавторами, и сама пьеса рождалась на ходу вместе с артистами, Дашей и Валерой, – это всё придумано нами совместно. Конечно, мы и спорили много, потому что Егор имеет отношение не только к театральному сообществу, но и к литературному. И когда я говорила: “Давай просто уберем звёздочки в заглавии? Мне нужно сделать текст крупнее”, он отвечал: “нет, это невозможно”, потому что это режиссер сейчас привык, что можно кромсать текст как угодно, а в литературном мире, очевидно, важен каждый символ, за ним стоит автор. Плюс для нас это была необычная форма работы – когда автору приходится быть и главным актером, и успевать параллельно придумывать текст… И я не могу с ним взаимодействовать до конца только лишь как с артистом… В общем, бились знатно иногда, но победила дружба.
– На сайте «Театрального проекта 27» есть несколько фотографий спектакля, но на них изображены совершенно не те стихотворения, которые увидели зрители на премьере. Почему произошли изменения? И как происходил отбор стихотворений для финальной версии спектакля?– Отбирать стихи было довольно тяжело. Что у меня, что у Егора есть пул авторов, смыслов и стихотворений, которые нам важны, но включить их всех невозможно; ведь это не просто спектакль про наши любимые стихи (к сожалению), а драматургическая конструкция из разных текстов. Они должны работать в контрапункте друг с другом, при этом отражать историческое развитие формы стихотворения и по смыслу и ощущениям попадать в разнообразную аудиторию. Изначально отбор был раз в десять шире, потому что хотелось уместить многое, но, пропустив через все выработанные для спектакля критерии, осталось то, что осталось. Потому что невозможно было бы успешно переварить столько слов в столбик за час времени. Хотя, есть подозрение, что стихотворения от спектакля к спектаклю еще будут меняться…
– В зале и правда была очень разная аудитория. Как вам кажется, кому спектакль необходим больше: взрослому, подростку или ребёнку?
– Внутренне мы ориентировались на ранний подростковый возраст, это же время бунта, время, когда хочется все правила отменить, подвергнуть сомнению существующий до тебя мир. И, кажется, довольно приятно оказаться на спектакле, где на сцене главный герой, лектор, рассказывает, как уже пару сотен лет существовали и другие люди, также стремящиеся пересоздать смыслы и форму заново.
– Безусловно!
– Возраст от 14 до 18 лет – самый идеальный для просмотра. Ты уже сам, волей-неволей, начал сталкиваться со стихами, знакомиться с ними в школе и интернете, но пока они всё равно остаются чем-то непонятным, будто не совсем про тебя. Круто в этот момент прийти на наш спектакль, чтобы увидеть возможности абсолютно разных жанров внутри поэзии и найти свой, понять, что зацепило и вызвало интерес, где найти единомышленников и опору среди авторов.
– Получается, главная цель спектакля – помочь подростку разобраться в себе?
– Разобраться в себе – наверное, но и стереть слой пыли, избавиться от скуки и ужаса в восприятии подростков, детей и взрослых. Хочется, чтобы человек взглянул на поэзию заново. Когда в последней части спектакля герои уже готовы к дискуссии, наконец-то, зритель может скинуть с себя все стереотипы и начать смотреть на текст через себя, свое восприятие.
– Можно ли считать, что сценография со старым, пыльным ДК иллюстрирует отношение людей к поэзии сейчас? Что она должна быть классической, без новомодных течений и футуристических начал?– Отчасти да. И происходящий в этом ДК ремонт – наша попытка вырваться из этого. Массовое отношение к поэзии давно завязло в учебнике литературы, стало пустым, помпезным, бессмысленным, однако мы настойчиво будто бы верим в него и делаем вид, что всё хорошо, все правильно, все как надо, хотя уже давно очевидно: это не так.
– Расскажите, пожалуйста, о последнем стихотворении «Имбовые года» Санька kokakoioks. Как вы нашли этого автора? Было очень интересно увидеть эту новоую форму.
– Его опубликовал «журнал на коленке», но известность пришла к нему в русскоязычном сегменте тик-тока. Вопрос остается открытым: это тоже часть современной поэзии? Интернет-мем? Синтетический жанр? Подростковые пробы пера? Что-то новое? Или что-то старое: такое было всегда, просто не всегда это могли читать и комментировать тысячи людей?
– А ваше отношение к поэзии как-то менялось во время работы над спектаклем? Сформировался ли ответ на загадку: «какой может быть поэзия?»
– Я, если честно, ненавижу загадки. Потому что практически никогда разгадка не оказывается интереснее самого вопроса. Исходя из этого предпочитаю формулировать вопросы обреченные на отсутствие ответа. Я люблю поэзию, для меня это квинтэссенция жизни и чувства. Я смеюсь и плачу, поражаюсь, завидую точности формулировки. Мне повезло, так получилось что я довольно рано познакомилась с авангардистами, концептуалистами, конкретистами, у меня уже было расширенное представление, с которым приходилось шагать по жизни. Благодаря этому иногда приятнее жить. В нашей работе самым большим открытием была реакция людей на стихи. «Имбовые года» мы после эскиза думали вообще убрать, а они из показа в показ вызвают невероятный ажиотаж и у подростков, и у взрослой аудитории. После показа эскиза, например, к нам подходили люди и говорили, как им врезалось в память «солнышко через стёклышко» Ивана Ахметьева. А кто-то искренне удивлялся - для чего вообще это все? Давайте все-таки “поклассичнее” или “наверное, это не для детей”. Открытие, как тотально по-разному люди воспринимают поэзию. И особенно - не воспринимают. К тому же, у меня было желание поработать с визуальными стихотворениями, вскрыть потенциал их звучания. Они были у нас в середине спектакля: «Тактильные инструменты» Генриха Сапгира или визуальные стихи Пригова. Хотелось понять, как работать с ними, не уходя в чрезмерную театральность или, наоборот, не застрять в литературной иллюстрации. Выразить процессуальность восприятия.
– Спектакль начинается с Пушкина и проносит его через всё повествование. Вам хотелось показать, что Пушкин – наше всё и основа для других авторов, или же, что он идёт в ногу с другими поэтами, нам просто нужно лучше понимать его?
– Пушкин, как говорят, изобрел современный русский язык. Это замечательно и прекрасно, и спасибо ему, но ведь через сто лет язык перепридумали, а затем снова перепридумали и снова. Важно понимать, что не существует непогрешимой истины языка. Эта мысль – искажение в сознании. Необходимо проверять текст и себя на ошибку, неточность, нужно постоянно в этой попытке достоверности существовать. Пушкин прекрасен, если вчитываться (а еще в том же "Евгении Онегине", возвращаясь к первому вопросу, масса юмора и иронии). Однако, прочитав «Переводы с русского» Завьялова, которые есть в нашем спектакле, удалось иначе взглянуть на его лирику. Разнообразие стихотворений, поэтики, жанров и форм наполняет, создаёт культурный, образный, словесный контекст, внутри которого человек начинает свободнее себя ощущать и иначе смотреть на межвременные, межсловесные, исторические пространства.
– Финальный вопрос хочется задать цитатой из спектакля. Всё-таки: «Что нравится – исчезает?» – или нет?– За два дня до премьеры мы с Егором Владимировичем редактировали текст, и там была реплика у заведующей: «И всё лучшее позади». Почему-то в документе автоисправление кричало нам красным подчеркиванием – не «лучшее», а «худшее».
– Такое точно не исчезнет!
– Не уверена, конечно, но кто может быть сейчас уверен хоть в чем-то?
