В Москве продолжается VII Зимний международный фестиваль искусств под художественным руководством народного артиста СССР маэстро Юрия Башмета. Афиша включает концерты и спектакли, классику и джаз, фестивальные и мировые премьеры. В почти трети названий присутствует слово «любовь». «Театралу» маэстро рассказал о любви как Божьем даре, союзе композитор-режиссер-дирижер и смысле классической музыки.
— В программе фестиваля — мировая премьера спектакля «О любви (5 пудов любви, 22 несчастья, 33 истерики)». Вы за пультом оркестра. Полина Агуреева — режиссер. Меломаны и театралы уже в нетерпении.
— Вот об этом я меньше всего я знаю, пока мы не начали репетировать (смеется). Но базис состоит в том, что я на сто процентов доверяю Полине Агуреевой и ее ощущению времен. У нас с ней уже есть проекты — «Соборяне» по Лескову, «Живые и мертвые» по Симонову, и они пользуются успехом. И не просто успехом. Я считаю, это большие достижения, и, в общем, не сомневаюсь, что при такой основе получится хорошо. То есть качественно, со вкусом, с ощущением атмосферы нашего сегодняшнего пространства. Когда начнем репетировать, я вам больше расскажу. Пока я занят каждым следующим проектом. Кстати, хочу добавить, что точно такая же история с композитором, которому я очень доверяю.
— Композитор — Валерий Воронов, ваш постоянный соавтор?
— Да. То, что он сейчас сделал, я пока не знаю. Начнем репетировать — услышу. Но он многое уже для меня сочинил, в том числе концерт и два спектакля с Полиной. Он чувствует настроение, значимость высказывания, глубину, искренность. Всё это в нем есть. Поэтому я уверен, что альянс композитора и режиссера будет точным, проверенным. А свое мнение конкретное выскажу после первой же репетиции, там будет видно, насколько композитор попал по музыке.
— Что значит «попал по музыке»?
— В «Живых и мертвых» есть несколько эпизодов, абсолютно кульминационных по смыслу и очень тихих по конкретному звучанию. Например, актер говорит: «Кто знает, может, это и есть чувство Родины?» — и мы вступаем с красивейшим пианиссимо. Это вызывает реакцию невероятную. Люди плачут, души их объединяются. Мы провезли этот спектакль по городам-героям. Разные залы, разные зрители, но реагируют они примерно одинаково.
— В этом спектакле поразительный финал: Фантазия фа минор Шуберта. Ваша идея?
— Не моя. Хотя это одно из трех моих самых любимых произведений в классической музыке. Мы с Полиночкой общались, когда уже начали репетировать, и выяснилось, что это и ее любимая музыка. Я этого не знал, и она про меня не знала. Но был очень рад, что так произошло и попало в цель. Сам мечтал когда-то это сыграть. Партию второго рояля хотел исполнить. Даже у меня была идея с дочкой сыграть. Но потом как-то не дошли руки до рояля.
— В «Живых и мертвых» вы выходите дирижировать в генеральской шинели. Оркестранты одеты как бойцы в зимней экипировке — ватники, ушанки. Не жарко?
— Я выхожу в шинели, потом снимаю. Весь спектакль провожу без шинели и в конце иногда вновь надеваю, иногда нет. Ну, музыкантам нелегко, конечно, в одежде военной, в форме. Жарко, они же еще и в валенки обуты. Но это театр, надо терпеть.
— Музыканты не ропщут?
— Нет. Им тоже это интересно. Они все живо воспринимают, сопереживают. Так же как актеры во время музыкальных эпизодов. И не ропщут ни в коем случае на какие-то неудобства. С удовольствуют участвуют в наших проектах. В этом заслуга и Полины, и Воронова, и нас, и актеров, конечно.
— Что самое сложное в работе с драматическими актерами?
— Каждый спектакль — всегда импровизация, не просто выступление актера под музыку. Актер говорит — мы вступаем. Как вступим — зависит от того, как он скажет. Может сказать громче или тише и как нам в этом случае поступать: подхватить его на динамике, или, наоборот, по контрасту работать? Решаю по ситуации. У нас уже большой опыт такого взаимодействия. Иногда все идет строго по музыке и по сценарию. А иногда можем себе позволить какие-то импровизационные моменты. Потому что есть база, и мы понимаем, что не разрушим структуру, форму.
Такие вещи есть во всех наших проектах с актерами. С Гармашом в «Кроткой». В «Историях любви» в МХТ. В «Не покидай свою планету» с Костей Хабенским множество таких моментов. Костя музыкальный человек, он четко знает, когда и что делать, но и много импровизирует. И мы то же самое делаем. Может быть, подобное странно звучит. Это же не джаз, это классическая музыка. Однако я музыкантам позволяю играть не то, что в нотах написано. 11 января был день рождения Кости, и солист тихонько сыграл в самом начале спектакляиHappy Birthday.
— Когда вы поняли, что синтез искусств может положить начало целому направлению вашей деятельности?
— Основа была заложена на «Декабрьских вечерах», там этот синтез случился, а предыстория была такая. У Рихтера во Франции в Гранж-де-Меле был фестиваль. Приехала туда Ирина Александровна Антонова и говорит: «Нужно сделать фестиваль в Москве». Он засомневался: «Ну, еще один фестиваль, это же, в общем, проблемы, ответственность». Но Ирина Александровна его уговорила. Он сказал: «А где?» Она сказала: «У нас в музее». Я был при этом разговоре третьим, как выяснилось, не лишним. Дальше мы начали работать над соотношением музыки и возможностей музея, идей музейных по выставке. Нужно было музыкой соответствовать, поддерживать эти идеи, в общем, быть в авангарде всей затеи. Поскольку Рихтер сам рисовал, ему было интересно, и Ирине Александровне удалось все это сделать.
Синтез-синтезом, но у нас есть свои задачи. Не хочу обижать театральные оркестры, я имею в виду оркестры драматических театров, но нам главное — не прогибаться под действие. Все равно наше основное дело — звучание без текста. Текст сужает смысл музыки, дает трубчатое такое восприятие, будто бы в бинокль смотришь. Текст говорит: вот это об этом. А смысл классической музыки намного шире. Она и об этом, и о том, и о каждом в зале, и обо всех вместе. Люди объединяются, раз они пришли в концертный зал.
— Видела пример такого объединения и всеобщего воодушевления — концерт-спектакль «Отражения» на нынешнем фестивале, в КЗЧ 16 января.
— Вот-вот. Звучали «Эгмонт», «Кориолан». Кто знает, о чем там речь? И кого эти события сегодня волнуют? Но есть такие произведения у великого Бетховена. И создавая их, он имел ввиду острые драматические истории в жизни человечества. Для него это был импульс, он начал сочинять. Так же, как Третью симфонию, которую сначала посвятил «великому реформатору Наполеону». Он еще точку не поставил в партитуре, а тот себя объявил императором. Бетховен взял и зачеркнул это посвящение. И назвал симфонию «Героическая». Вот, сколько я ни пытался, я ничего там наполеоновского не слышу. Ну, не вижу я портрет Наполеона. Бетховен в звуках музыки никак не попытался нарисовать этот образ. Но все эти войны, революции были для него мощным творческим стимулом. Может быть, он вообще не знал, что дальше-то сочинять в это время. И они его подвигли к сочинению великой симфонии. Или возьмем Петра Ильича Чайковского и его «Русский танец». Уже шли репетиции «Лебединого озера», вся музыка была написана. Тут развязалась очередная война, русско-турецкая. И для поддержания русского духа он решил досочинить еще один номер и вставить его в партитуру. Кроме того, что Петр Ильич был гением, он был патриотом. «Русский танец» сейчас довольно часто исполняется скрипачами. Виртуозный красивый номер. Конечно, не станешь все это рассказывать перед исполнением. Люди, наверное, так же, как я, будут думать: причем здесь Наполеон? Причем здесь русско-турецкая война?
— Действительно. В этих случаях правильнее исполнять программную симфоническую музыку.
— Есть такие конкретные вещи. Тут очень отличился Берлиоз с своей симфонической музыкой. Например, «Гарольд в Италии» с солирующим альтом по Байрону, «Паломничество Чайльд Гарольда». Берлиоза эта тема взволновала. Видимо, она тогда вообще витала над земным шаром. Евгений Онегин —тоже герой, который пресытился всякими банкетами, прочей светской жизнью и отправился мир повидать. У Рихарда Штрауса есть «Жизнь героя». «Дон Кихот» у него потрясающий, симфонические поэмы.
Но в любом случае классическая музыка живет своей судьбой, не соотносится напрямую ни с политической жизнью, ни с театром, ни с литературой. Она всегда говорит о сути, о человеке, о его рождении и уходе из жизни, о его принципах, о правде и неправде, о верности и предательстве. В общем, о любви и ненависти. Когда отдаляешься на космическую дистанцию, уже не задаешь себе вопросов ни о стимулах, ни о программе. Всё это теряет всякий смысл, остается только музыка. Тот же Рихард Штраус после Сталинградской битвы начал работать над произведением с рабочим названием «Реквием по погибшей Германии». То есть ему стало ясно, что немцы проиграли, побеждены. Официально во всем мире эта невероятно красивая музыка называется «Метаморфозы». Мы ее часто играли и записали. Очень люблю эту музыку. Там на последней странице в нюансе пиано или даже пианиссимо звучит марш из третьей симфонии Бетховена, похоронный марш. Причем сделано это с таким достоинством, я имею в виду с композиторским достоинством, с уважением к интеллекту слушателя. Кто знает — тот узнает, кто не знает — и не обязательно. Он все равно вписан в общее состояние этого произведения. Штраус обратился к культуре своего народа, взял у Бетховена цитату. Это надо уважать. И мы это уважаем.
— В афише фестиваля почти в трети названий встречается слово «любовь». Что для вас значит любить и быть любимым?
— Первый смысл – рождение человека. Это уже результат любви. Не будем сейчас в детали вдаваться, как мы появились. Но мы появились — и это уже Божий дар. Следующее и тоже дар — это ощущение любви. Если человек не чувствует, что любит, то, значит, он не ценит собственный Божий дар. Чудо появления его как личности в этом мире. Пусть на какой-то период — малый, большой, очень большой. Не знаю. Но без любви ощущения жизни нет. В этом случае начинают работать другие какие-то принципы. Удача, обогащение, неудача, обнищание, я не знаю. Если есть любовь — то вот это всё уходит на третий, четвертый, пятый план. Потому что человек себя чувствует богатым. А сразу за любовью идет классическая музыка. Вот сразу, тут же. Слушая классическую музыку, ты опять себя чувствуешь значимым, ты себя чувствуешь влюбленным, разочарованным, счастливым, несчастным — неважно. Но ты себя ощущаешь. Без любви ты вообще просто какая-то прозрачная бабочка.
— Глобальное у вас осмысление любви.
— Конечно. А другое дело — страсть. Это всё следует одно за другим. Любовь вообще переживает какие-то периоды и для тех людей, которые много-много лет вместе, превращается в великую дружбу, во взаимопонимание. Потому что они вместе прошли через все события, выпавшие на это время, в том числе трагические. Если бы мы не жили в это время, раньше или позже бы родились, мы бы их не ощущали. Они могли бы пройти мимо нас. Но мы свидетели, мы участники.
— Трагедия заставляет сильнее любить?
— Сильнее любить жизнь. Любить конкретного человека, может, не одного. И она объединяет людей, как и классическая музыка. Не песня с прямым текстом об этих событиях, а именно музыка. Вот об этом говорится в письме Петра Ильича Чайковского, прочитанном 16-го числа в конце фестивального концерта.
— Там знаменательные строки: «Если будет война, я рад, что в это время буду находиться в России. Много неприятных минут пришлось мне вынести на чужбине, видя то злорадство, с которым принимались везде известия о наших малейших неудачах и, наоборот, злоба, когда на нашей стороне была победа. Замечали ли вы, до чего единодушно ненавидит нас сегодня вся Европа? ... Сейчас нет ничего важней поддержания мира, и мне кажется, что этому способна помочь русская музыка».
— Да, он говорит, что спасет мир русская музыка. А те, которые закричали, что не надо играть русскую музыку и русскую культуру начали запрещать — ну, дураки просто. Потому что она и на них очень повлияла в том числе. И продолжает влиять. Я не уверен, что стали меньше играть русскую музыку, точно не меньше. Просто ляпнули, чтобы все так думали. Это проходные какие-то факты, они не определяют сути нашей общности с любым человеком в любой стране на земном шаре. Любой человек рождается — любой умирает. В течение жизни он чего-нибудь достигает или не достигает, живет так или эдак. Но главный принцип остается. Если тебя посетила любовь — неважно, один раз или десять, ты состоялся и с точки зрения значимости для окружающих, и сам для себя.
— В программе фестиваля — мировая премьера спектакля «О любви (5 пудов любви, 22 несчастья, 33 истерики)». Вы за пультом оркестра. Полина Агуреева — режиссер. Меломаны и театралы уже в нетерпении.
— Вот об этом я меньше всего я знаю, пока мы не начали репетировать (смеется). Но базис состоит в том, что я на сто процентов доверяю Полине Агуреевой и ее ощущению времен. У нас с ней уже есть проекты — «Соборяне» по Лескову, «Живые и мертвые» по Симонову, и они пользуются успехом. И не просто успехом. Я считаю, это большие достижения, и, в общем, не сомневаюсь, что при такой основе получится хорошо. То есть качественно, со вкусом, с ощущением атмосферы нашего сегодняшнего пространства. Когда начнем репетировать, я вам больше расскажу. Пока я занят каждым следующим проектом. Кстати, хочу добавить, что точно такая же история с композитором, которому я очень доверяю.
— Композитор — Валерий Воронов, ваш постоянный соавтор?— Да. То, что он сейчас сделал, я пока не знаю. Начнем репетировать — услышу. Но он многое уже для меня сочинил, в том числе концерт и два спектакля с Полиной. Он чувствует настроение, значимость высказывания, глубину, искренность. Всё это в нем есть. Поэтому я уверен, что альянс композитора и режиссера будет точным, проверенным. А свое мнение конкретное выскажу после первой же репетиции, там будет видно, насколько композитор попал по музыке.
— Что значит «попал по музыке»?
— В «Живых и мертвых» есть несколько эпизодов, абсолютно кульминационных по смыслу и очень тихих по конкретному звучанию. Например, актер говорит: «Кто знает, может, это и есть чувство Родины?» — и мы вступаем с красивейшим пианиссимо. Это вызывает реакцию невероятную. Люди плачут, души их объединяются. Мы провезли этот спектакль по городам-героям. Разные залы, разные зрители, но реагируют они примерно одинаково.
— В этом спектакле поразительный финал: Фантазия фа минор Шуберта. Ваша идея?
— Не моя. Хотя это одно из трех моих самых любимых произведений в классической музыке. Мы с Полиночкой общались, когда уже начали репетировать, и выяснилось, что это и ее любимая музыка. Я этого не знал, и она про меня не знала. Но был очень рад, что так произошло и попало в цель. Сам мечтал когда-то это сыграть. Партию второго рояля хотел исполнить. Даже у меня была идея с дочкой сыграть. Но потом как-то не дошли руки до рояля.
— В «Живых и мертвых» вы выходите дирижировать в генеральской шинели. Оркестранты одеты как бойцы в зимней экипировке — ватники, ушанки. Не жарко?
— Я выхожу в шинели, потом снимаю. Весь спектакль провожу без шинели и в конце иногда вновь надеваю, иногда нет. Ну, музыкантам нелегко, конечно, в одежде военной, в форме. Жарко, они же еще и в валенки обуты. Но это театр, надо терпеть.
— Музыканты не ропщут?
— Нет. Им тоже это интересно. Они все живо воспринимают, сопереживают. Так же как актеры во время музыкальных эпизодов. И не ропщут ни в коем случае на какие-то неудобства. С удовольствуют участвуют в наших проектах. В этом заслуга и Полины, и Воронова, и нас, и актеров, конечно.
— Что самое сложное в работе с драматическими актерами?
— Каждый спектакль — всегда импровизация, не просто выступление актера под музыку. Актер говорит — мы вступаем. Как вступим — зависит от того, как он скажет. Может сказать громче или тише и как нам в этом случае поступать: подхватить его на динамике, или, наоборот, по контрасту работать? Решаю по ситуации. У нас уже большой опыт такого взаимодействия. Иногда все идет строго по музыке и по сценарию. А иногда можем себе позволить какие-то импровизационные моменты. Потому что есть база, и мы понимаем, что не разрушим структуру, форму.
Такие вещи есть во всех наших проектах с актерами. С Гармашом в «Кроткой». В «Историях любви» в МХТ. В «Не покидай свою планету» с Костей Хабенским множество таких моментов. Костя музыкальный человек, он четко знает, когда и что делать, но и много импровизирует. И мы то же самое делаем. Может быть, подобное странно звучит. Это же не джаз, это классическая музыка. Однако я музыкантам позволяю играть не то, что в нотах написано. 11 января был день рождения Кости, и солист тихонько сыграл в самом начале спектакляиHappy Birthday.
— Когда вы поняли, что синтез искусств может положить начало целому направлению вашей деятельности?— Основа была заложена на «Декабрьских вечерах», там этот синтез случился, а предыстория была такая. У Рихтера во Франции в Гранж-де-Меле был фестиваль. Приехала туда Ирина Александровна Антонова и говорит: «Нужно сделать фестиваль в Москве». Он засомневался: «Ну, еще один фестиваль, это же, в общем, проблемы, ответственность». Но Ирина Александровна его уговорила. Он сказал: «А где?» Она сказала: «У нас в музее». Я был при этом разговоре третьим, как выяснилось, не лишним. Дальше мы начали работать над соотношением музыки и возможностей музея, идей музейных по выставке. Нужно было музыкой соответствовать, поддерживать эти идеи, в общем, быть в авангарде всей затеи. Поскольку Рихтер сам рисовал, ему было интересно, и Ирине Александровне удалось все это сделать.
Синтез-синтезом, но у нас есть свои задачи. Не хочу обижать театральные оркестры, я имею в виду оркестры драматических театров, но нам главное — не прогибаться под действие. Все равно наше основное дело — звучание без текста. Текст сужает смысл музыки, дает трубчатое такое восприятие, будто бы в бинокль смотришь. Текст говорит: вот это об этом. А смысл классической музыки намного шире. Она и об этом, и о том, и о каждом в зале, и обо всех вместе. Люди объединяются, раз они пришли в концертный зал.
— Видела пример такого объединения и всеобщего воодушевления — концерт-спектакль «Отражения» на нынешнем фестивале, в КЗЧ 16 января.
— Вот-вот. Звучали «Эгмонт», «Кориолан». Кто знает, о чем там речь? И кого эти события сегодня волнуют? Но есть такие произведения у великого Бетховена. И создавая их, он имел ввиду острые драматические истории в жизни человечества. Для него это был импульс, он начал сочинять. Так же, как Третью симфонию, которую сначала посвятил «великому реформатору Наполеону». Он еще точку не поставил в партитуре, а тот себя объявил императором. Бетховен взял и зачеркнул это посвящение. И назвал симфонию «Героическая». Вот, сколько я ни пытался, я ничего там наполеоновского не слышу. Ну, не вижу я портрет Наполеона. Бетховен в звуках музыки никак не попытался нарисовать этот образ. Но все эти войны, революции были для него мощным творческим стимулом. Может быть, он вообще не знал, что дальше-то сочинять в это время. И они его подвигли к сочинению великой симфонии. Или возьмем Петра Ильича Чайковского и его «Русский танец». Уже шли репетиции «Лебединого озера», вся музыка была написана. Тут развязалась очередная война, русско-турецкая. И для поддержания русского духа он решил досочинить еще один номер и вставить его в партитуру. Кроме того, что Петр Ильич был гением, он был патриотом. «Русский танец» сейчас довольно часто исполняется скрипачами. Виртуозный красивый номер. Конечно, не станешь все это рассказывать перед исполнением. Люди, наверное, так же, как я, будут думать: причем здесь Наполеон? Причем здесь русско-турецкая война?
— Действительно. В этих случаях правильнее исполнять программную симфоническую музыку.
— Есть такие конкретные вещи. Тут очень отличился Берлиоз с своей симфонической музыкой. Например, «Гарольд в Италии» с солирующим альтом по Байрону, «Паломничество Чайльд Гарольда». Берлиоза эта тема взволновала. Видимо, она тогда вообще витала над земным шаром. Евгений Онегин —тоже герой, который пресытился всякими банкетами, прочей светской жизнью и отправился мир повидать. У Рихарда Штрауса есть «Жизнь героя». «Дон Кихот» у него потрясающий, симфонические поэмы.
Но в любом случае классическая музыка живет своей судьбой, не соотносится напрямую ни с политической жизнью, ни с театром, ни с литературой. Она всегда говорит о сути, о человеке, о его рождении и уходе из жизни, о его принципах, о правде и неправде, о верности и предательстве. В общем, о любви и ненависти. Когда отдаляешься на космическую дистанцию, уже не задаешь себе вопросов ни о стимулах, ни о программе. Всё это теряет всякий смысл, остается только музыка. Тот же Рихард Штраус после Сталинградской битвы начал работать над произведением с рабочим названием «Реквием по погибшей Германии». То есть ему стало ясно, что немцы проиграли, побеждены. Официально во всем мире эта невероятно красивая музыка называется «Метаморфозы». Мы ее часто играли и записали. Очень люблю эту музыку. Там на последней странице в нюансе пиано или даже пианиссимо звучит марш из третьей симфонии Бетховена, похоронный марш. Причем сделано это с таким достоинством, я имею в виду с композиторским достоинством, с уважением к интеллекту слушателя. Кто знает — тот узнает, кто не знает — и не обязательно. Он все равно вписан в общее состояние этого произведения. Штраус обратился к культуре своего народа, взял у Бетховена цитату. Это надо уважать. И мы это уважаем.
— В афише фестиваля почти в трети названий встречается слово «любовь». Что для вас значит любить и быть любимым?
— Первый смысл – рождение человека. Это уже результат любви. Не будем сейчас в детали вдаваться, как мы появились. Но мы появились — и это уже Божий дар. Следующее и тоже дар — это ощущение любви. Если человек не чувствует, что любит, то, значит, он не ценит собственный Божий дар. Чудо появления его как личности в этом мире. Пусть на какой-то период — малый, большой, очень большой. Не знаю. Но без любви ощущения жизни нет. В этом случае начинают работать другие какие-то принципы. Удача, обогащение, неудача, обнищание, я не знаю. Если есть любовь — то вот это всё уходит на третий, четвертый, пятый план. Потому что человек себя чувствует богатым. А сразу за любовью идет классическая музыка. Вот сразу, тут же. Слушая классическую музыку, ты опять себя чувствуешь значимым, ты себя чувствуешь влюбленным, разочарованным, счастливым, несчастным — неважно. Но ты себя ощущаешь. Без любви ты вообще просто какая-то прозрачная бабочка.
— Глобальное у вас осмысление любви.
— Конечно. А другое дело — страсть. Это всё следует одно за другим. Любовь вообще переживает какие-то периоды и для тех людей, которые много-много лет вместе, превращается в великую дружбу, во взаимопонимание. Потому что они вместе прошли через все события, выпавшие на это время, в том числе трагические. Если бы мы не жили в это время, раньше или позже бы родились, мы бы их не ощущали. Они могли бы пройти мимо нас. Но мы свидетели, мы участники.
— Трагедия заставляет сильнее любить?— Сильнее любить жизнь. Любить конкретного человека, может, не одного. И она объединяет людей, как и классическая музыка. Не песня с прямым текстом об этих событиях, а именно музыка. Вот об этом говорится в письме Петра Ильича Чайковского, прочитанном 16-го числа в конце фестивального концерта.
— Там знаменательные строки: «Если будет война, я рад, что в это время буду находиться в России. Много неприятных минут пришлось мне вынести на чужбине, видя то злорадство, с которым принимались везде известия о наших малейших неудачах и, наоборот, злоба, когда на нашей стороне была победа. Замечали ли вы, до чего единодушно ненавидит нас сегодня вся Европа? ... Сейчас нет ничего важней поддержания мира, и мне кажется, что этому способна помочь русская музыка».
— Да, он говорит, что спасет мир русская музыка. А те, которые закричали, что не надо играть русскую музыку и русскую культуру начали запрещать — ну, дураки просто. Потому что она и на них очень повлияла в том числе. И продолжает влиять. Я не уверен, что стали меньше играть русскую музыку, точно не меньше. Просто ляпнули, чтобы все так думали. Это проходные какие-то факты, они не определяют сути нашей общности с любым человеком в любой стране на земном шаре. Любой человек рождается — любой умирает. В течение жизни он чего-нибудь достигает или не достигает, живет так или эдак. Но главный принцип остается. Если тебя посетила любовь — неважно, один раз или десять, ты состоялся и с точки зрения значимости для окружающих, и сам для себя.
