Под конец сезона московские театры, МТЮЗ и РАМТ, одновременно выстрелили – и «попали в десятку» парой вроде бы детских спектаклей, где поймали осеннюю, усталую интонацию времени и нашли свои точки опоры.
«Винни-Пух и все-все-все», МТЮЗ
Петр Шерешевский сделал свой первый спектакль для детей, точнее для зрителей «от 8 до 80 (и старше)» – «Винни-Пух и все-все-все». Книгу Алана Милна он читал раз 30 и «всегда находил там что-то по-новому прекрасное». По его словам, это одновременно и буддийские притчи, коаны практически, и детская сказка. Но премьера МТЮЗа пропитана недетской меланхолией, причем слышна она уже в голосе режиссера, который раздается откуда-то сверху, когда открывается занавес и вместо Зачарованного леса зрители видят двор «щербатой» многоэтажки – с песочницей, скамейкой и типовой «панельной тоской»: «Мы начнем с середины… с того места, где остановились». Пять глав, выбранных Шерешевским, – совсем не те, что известны благодаря мультфильму – напомнят не про «красоту детства» и не про «праздник бытия», а про первые социальные игры, не такие уж безобидные и весёлые. Несмотря на то, что каждая «глава» кончается режиссерской ремаркой: «Всем было ужасно весело».
Отбивкой очередной истории – со своим набором шуток, построенных на культурных мифах и мемах – всякий раз служит выход музыкальной группы «Неправильные пчёлы». Стихи Винни-Пуха поет вся актерская команда, добавляя, как каплю мёда, солнечность битлов к своей детской дурашливости и растерянности – все-таки Кристофера Робина им очень не хватает. Повзрослевший мальчик уже не выходит во двор поиграть, только напоминает о себе «голосом свыше», который предваряют аккорды из песни «Спят усталые игрушки», а все они продолжают верить, что он, их Божество, всегда будет рядом, не оставит без присмотра – ну, как им пережить осень, холодную, мокрую и противную? А она уже подползает, как удав…
Иногда, особенно под драйвовую музыку Ванечки (Оркестра приватного танца), кажется, что все эти герои Алана Милна – маски, за которыми взрослые прячутся от глобальной неустойчивости, напряженности, от роя страхов. Хотя, прежде всего, это – игрушки, забытые на детской площадке. Блаженное ничего-не-деланье – не про них. Они скучают и ищут себе занятия: снимают блог с душнилой Совой и залезают на батут, т.е. в сумку прыгающей кенгуру, бросают с мостика палочки и смотрят, как «издалека долго течет» не Волга – игра в «пустяки», теряются в целлофановом тумане и сидят в яме, а камеры ловят все подробности их эмоциональных реакций, оценок и выводят крупным планом на экран. Это «кино», конечно же, захватывает внимание детей целиком, переигрывает «сцену» с разгромным счетом. Причем в экранную реальность попадают и игрушечные вязанные мини копии всех-всех-всех.
Но начинают эти беспризорные друзья Кристофера Робина с того, что попробуют избавиться от чужих, «приезжих», как от раздражителей – сначала от Кенги и Крошки Ру, потом от выскочки Тигры, которого надо «укоротить» и отправить куда подальше. Зачинщик всех сомнительных игр на выбывание тут Кролик (Александр Скрыпников) – немножко ксенофоб и эксцентрик в черных колготках на голове (вместо длинных ушей), с серьгами-морковками и тонкими усиками Моргенштерна. Он быстро берет в оборот и Пятачка (Марина Зубанова), а это, по сути своей, «очень маленькое существо» с боязливым сердечком готово за компанию на что угодно, даже на киднеппинг; и Винни-Пуха (Дмитрий Агафонов).
«Винни-Пух и все-все-все», МТЮЗПетр Шерешевский сделал свой первый спектакль для детей, точнее для зрителей «от 8 до 80 (и старше)» – «Винни-Пух и все-все-все». Книгу Алана Милна он читал раз 30 и «всегда находил там что-то по-новому прекрасное». По его словам, это одновременно и буддийские притчи, коаны практически, и детская сказка. Но премьера МТЮЗа пропитана недетской меланхолией, причем слышна она уже в голосе режиссера, который раздается откуда-то сверху, когда открывается занавес и вместо Зачарованного леса зрители видят двор «щербатой» многоэтажки – с песочницей, скамейкой и типовой «панельной тоской»: «Мы начнем с середины… с того места, где остановились». Пять глав, выбранных Шерешевским, – совсем не те, что известны благодаря мультфильму – напомнят не про «красоту детства» и не про «праздник бытия», а про первые социальные игры, не такие уж безобидные и весёлые. Несмотря на то, что каждая «глава» кончается режиссерской ремаркой: «Всем было ужасно весело».
Отбивкой очередной истории – со своим набором шуток, построенных на культурных мифах и мемах – всякий раз служит выход музыкальной группы «Неправильные пчёлы». Стихи Винни-Пуха поет вся актерская команда, добавляя, как каплю мёда, солнечность битлов к своей детской дурашливости и растерянности – все-таки Кристофера Робина им очень не хватает. Повзрослевший мальчик уже не выходит во двор поиграть, только напоминает о себе «голосом свыше», который предваряют аккорды из песни «Спят усталые игрушки», а все они продолжают верить, что он, их Божество, всегда будет рядом, не оставит без присмотра – ну, как им пережить осень, холодную, мокрую и противную? А она уже подползает, как удав…
Иногда, особенно под драйвовую музыку Ванечки (Оркестра приватного танца), кажется, что все эти герои Алана Милна – маски, за которыми взрослые прячутся от глобальной неустойчивости, напряженности, от роя страхов. Хотя, прежде всего, это – игрушки, забытые на детской площадке. Блаженное ничего-не-деланье – не про них. Они скучают и ищут себе занятия: снимают блог с душнилой Совой и залезают на батут, т.е. в сумку прыгающей кенгуру, бросают с мостика палочки и смотрят, как «издалека долго течет» не Волга – игра в «пустяки», теряются в целлофановом тумане и сидят в яме, а камеры ловят все подробности их эмоциональных реакций, оценок и выводят крупным планом на экран. Это «кино», конечно же, захватывает внимание детей целиком, переигрывает «сцену» с разгромным счетом. Причем в экранную реальность попадают и игрушечные вязанные мини копии всех-всех-всех.Но начинают эти беспризорные друзья Кристофера Робина с того, что попробуют избавиться от чужих, «приезжих», как от раздражителей – сначала от Кенги и Крошки Ру, потом от выскочки Тигры, которого надо «укоротить» и отправить куда подальше. Зачинщик всех сомнительных игр на выбывание тут Кролик (Александр Скрыпников) – немножко ксенофоб и эксцентрик в черных колготках на голове (вместо длинных ушей), с серьгами-морковками и тонкими усиками Моргенштерна. Он быстро берет в оборот и Пятачка (Марина Зубанова), а это, по сути своей, «очень маленькое существо» с боязливым сердечком готово за компанию на что угодно, даже на киднеппинг; и Винни-Пуха (Дмитрий Агафонов).
Ну а простодушный медвежонок ничему не сопротивляется, но и не активничает, потому что как поэт выбрал созерцание, неспешность и отношение к жизни, схожее с китайской философией «ветра и потока». Он, скорее, наблюдатель, задумчивый и невозмутимый. Конечно, Пух не был бы Пухом, если бы не проявлял эмоциональную отзывчивость: не веселился, когда весело, и не грустил, когда грустно. Но по-настоящему он «включается», загорается, как лампочка, только когда сочиняет стихи. Один мощный «разряд» вдохновения – и глаза округляются, Винни замирает, а рифмы бегут со знакомыми интонациями Бродского. Эта реакция на реальность, где решаешь не ты, но тебе надо принимать решения, по большому счету оказывается лучшей стратегией.
«Лева», РАМТ
Спектакль Рузанны Мовсесян – это двойной взгляд на прошлое, детский и взрослый: о своем московском детстве из далеких 1970-х вспоминает герой книги Бориса Минаева – уже не мальчик Лёва (Сергей Печёнкин). Он стоит один в темном подъезде и смотрит на дождь, как смотрел много лет назад за ускользающей красотой момента, где меланхолии было не меньше, чем поэзии, а теперь добавилась и тихая нота ностальгии. Те же мокрые осенние листья под ногами, та же сетчатая шахта лифта и лестница, ведущая наверх, домой, те же ящики для писем – и соседи, которые не проходят мимо: притормаживают, ставят на паузу ежедневный бег по кругу, закуривают и тоже «выдыхают» под шум дождя – в спектакле он звучит вместе с прозрачной музыкой Давида Мовсесяна.
Сюда, на лестничную клетку, приходит одно воспоминание за другим – Лёва снова «встречается» с людьми, которые жили рядом, и снова считывает с их лиц что-то очень важное. Жителей многоквартирного дома и «кое-кого еще», как написано в программке, играют четверо (Андрей Бажин, Виталий Тимашков, Татьяна Веселкина, Дарья Семенова) и так виртуозно меняют образы, что хочется всматриваться в каждого, будь то участковый врач, стройную красоту которой не портит даже бесконечная усталость от работы и одиночества, миловидная аккуратная бабушка-«наседка», готовая на «спарринги» и споры по любому вопросу, или пушкиновед Жора Нудель, старый тихий интеллигент, вдруг устроивший драку только потому, что имя Александра Сергеевича упомянули всуе. Кстати, Пушкин тоже появится на опустевшем уже домашнем застолье, закусит капустным пирогом и постфактум разрешит спор, из-за которого, собственно, «схлопнулся» праздник.
Память Лёвы и детский взгляд – с очень точными «датчиками» – зафиксирует самые разные черты взрослой жизни: смешные и страшные, резкие и стертые, не всегда понятные ребенку, необъяснимые даже сейчас, спустя годы… Но если их суммировать, получится, что все соседи, этажом выше или ниже, несчастны по-своему. За каждым тенью ходит что-то не сбывшееся, какой-то «нарыв», какое-то отчуждение от измерения жизни, в котором дефицит ощущается даже на уровне самых важных вещей и понятий – и есть навязчивое, зудящее желание шагнуть в другое измерение, хотя бы «на пороге» посидеть.
Исключение – молодые Лёвины родители (Нелли Уварова и Иван Воротняк), до сих пор влюбленные друг в друга: их отношения – как горячая магма, не разлитая по формочкам домашнего быта и не застывшая со временем. Кажется, что рядом с мамой, у которой на любой вопрос сразу найдется ответ, и рядом с папой, немногословным и улыбчивым, становится теплее, как в самой середине светлой полосы от летнего солнца – туда и забирается маленький Лёва, чтобы спрятаться от первых мыслей о смерти.
«Счастье – это суп, где всего понемногу», – этот рецепт из книги Минаева совершенно точно знают и в спектакле Мовсесян. Знают именно эти двое – инженеры, пропадавшие на работе и не забывшие со времен войны, каким же сладким может быть вкус «тюри» – черного хлеба, размоченного в чае. И Лёва, недоговоривший с отцом, оглядывается назад, чтобы понять его, добрать то, что поможет нейтрализовать свое ощущение неустойчивости мира, своей тревоги – «не перед чем-то конкретным, а перед жизнью вообще».
Интересно, что премьера в РАМТе выносит за скобки общение с детьми и все незамысловатые, но захватывающие дворовые забавы – сбивание сосулек, строительство запруд, охоту за шмелями, «аварийные» раскопки и футбол на пятачке асфальта – на первый план выходят взрослые, которых Лёва до сих пор силится понять, и само время, которое пытается зафиксировать, получить свой «оттиск» старой Москвы, деревянной Пресни, отправленной под снос вместе с умением быть счастливым просто потому, что это – твоя планета, не лучше и не хуже, чем у Маленького принца. Но главное, что дает «Лёва», – это недетское ощущение быстротечности жизни. Она пробегает мимо так же быстро, как кошка – под уличным фонарем.
«Лева», РАМТ
Спектакль Рузанны Мовсесян – это двойной взгляд на прошлое, детский и взрослый: о своем московском детстве из далеких 1970-х вспоминает герой книги Бориса Минаева – уже не мальчик Лёва (Сергей Печёнкин). Он стоит один в темном подъезде и смотрит на дождь, как смотрел много лет назад за ускользающей красотой момента, где меланхолии было не меньше, чем поэзии, а теперь добавилась и тихая нота ностальгии. Те же мокрые осенние листья под ногами, та же сетчатая шахта лифта и лестница, ведущая наверх, домой, те же ящики для писем – и соседи, которые не проходят мимо: притормаживают, ставят на паузу ежедневный бег по кругу, закуривают и тоже «выдыхают» под шум дождя – в спектакле он звучит вместе с прозрачной музыкой Давида Мовсесяна.
Сюда, на лестничную клетку, приходит одно воспоминание за другим – Лёва снова «встречается» с людьми, которые жили рядом, и снова считывает с их лиц что-то очень важное. Жителей многоквартирного дома и «кое-кого еще», как написано в программке, играют четверо (Андрей Бажин, Виталий Тимашков, Татьяна Веселкина, Дарья Семенова) и так виртуозно меняют образы, что хочется всматриваться в каждого, будь то участковый врач, стройную красоту которой не портит даже бесконечная усталость от работы и одиночества, миловидная аккуратная бабушка-«наседка», готовая на «спарринги» и споры по любому вопросу, или пушкиновед Жора Нудель, старый тихий интеллигент, вдруг устроивший драку только потому, что имя Александра Сергеевича упомянули всуе. Кстати, Пушкин тоже появится на опустевшем уже домашнем застолье, закусит капустным пирогом и постфактум разрешит спор, из-за которого, собственно, «схлопнулся» праздник.Память Лёвы и детский взгляд – с очень точными «датчиками» – зафиксирует самые разные черты взрослой жизни: смешные и страшные, резкие и стертые, не всегда понятные ребенку, необъяснимые даже сейчас, спустя годы… Но если их суммировать, получится, что все соседи, этажом выше или ниже, несчастны по-своему. За каждым тенью ходит что-то не сбывшееся, какой-то «нарыв», какое-то отчуждение от измерения жизни, в котором дефицит ощущается даже на уровне самых важных вещей и понятий – и есть навязчивое, зудящее желание шагнуть в другое измерение, хотя бы «на пороге» посидеть.
Исключение – молодые Лёвины родители (Нелли Уварова и Иван Воротняк), до сих пор влюбленные друг в друга: их отношения – как горячая магма, не разлитая по формочкам домашнего быта и не застывшая со временем. Кажется, что рядом с мамой, у которой на любой вопрос сразу найдется ответ, и рядом с папой, немногословным и улыбчивым, становится теплее, как в самой середине светлой полосы от летнего солнца – туда и забирается маленький Лёва, чтобы спрятаться от первых мыслей о смерти. «Счастье – это суп, где всего понемногу», – этот рецепт из книги Минаева совершенно точно знают и в спектакле Мовсесян. Знают именно эти двое – инженеры, пропадавшие на работе и не забывшие со времен войны, каким же сладким может быть вкус «тюри» – черного хлеба, размоченного в чае. И Лёва, недоговоривший с отцом, оглядывается назад, чтобы понять его, добрать то, что поможет нейтрализовать свое ощущение неустойчивости мира, своей тревоги – «не перед чем-то конкретным, а перед жизнью вообще».Интересно, что премьера в РАМТе выносит за скобки общение с детьми и все незамысловатые, но захватывающие дворовые забавы – сбивание сосулек, строительство запруд, охоту за шмелями, «аварийные» раскопки и футбол на пятачке асфальта – на первый план выходят взрослые, которых Лёва до сих пор силится понять, и само время, которое пытается зафиксировать, получить свой «оттиск» старой Москвы, деревянной Пресни, отправленной под снос вместе с умением быть счастливым просто потому, что это – твоя планета, не лучше и не хуже, чем у Маленького принца. Но главное, что дает «Лёва», – это недетское ощущение быстротечности жизни. Она пробегает мимо так же быстро, как кошка – под уличным фонарем.
