В онлайн-фесте «Мир русского театра» впервые примет участие театр движения GLAZA, основала который Полина Ребель – в прошлом солистка камерного балета «Москва», хореограф и режиссер по пластике целого ряда постановок в Театре им. Ермоловой и Театре им. Пушкина. В Париже она собрала свою команду, с которой делает спектакли на невербальном языке. Первыми стали «Три сестры».
– Полина, почему вы решили перебраться во Францию, притом что очень активно работали здесь?
– Это решение далось непросто. Но в тот момент мы с мужем, а он француз, понимали, что жить на две страны невозможно, и в его профессии довольно сложно адаптироваться в России. Мне почему-то казалось, что во Франции я смогу продолжить своё дело. Но трудностей оказалось больше, чем ожидалось. Думала, что будет значительно проще.
– Почему вы в свое время оставили балет «Москва», когда были на пике формы?
– Потому что танцевальная форма выражения без присутствия драматургии перестала меня завлекать.
– Встречу с каким всемирно известным хореографом – а вы сотрудничали со многими – считаете своей главной профессиональной удачей?
– Сложно сказать, честно говоря, так как встречи со всеми режиссерами и хореографами в сумме и формируют профессиональный навык. Очень запомнился Гай Вайцман, стиль хореографии которого мне очень близок.
– Какие возможности, незадействованные ресурсы открыли в себе, благодаря участию в спектакле Анны Абалихиной «Экспонат. пробуждение», получившем две «Золотые маски»?
– Это был первый и заключительный для меня спектакль-соло. Огромный опыт. Аня дала возможность почувствовать себя нулевой точкой отсчета.
– Какой опыт вы аккумулировали до отъезда как хореограф-постановщик? Это же, по сути, та база, на которой вы строите сейчас свой театр.
– В последние лет десять, наверно, я работала уже не в современном балете, где получила большой опыт, а именно в театре, то есть над постановками спектаклей и не только драматических. С режиссером и хореографом Сергеем Землянским мы проработали довольно долгое время, потом решили разойтись: я хотела попробовать что-то своё и от себя.
В этом союзе я впервые стала работать с театральными актерами и увидела всё богатство режиссерской профессии изнутри. Именно после встречи с Землянским я определилась, в каком направлении хочу двигаться дальше.
Было тяжело покидать Россию, где у меня, вроде, только-только начался какой-то подъем. Мы тогда с Александром Молочниковым выпустили спектакль «Светлый путь. 19.17» в МХТ имени Чехова. В Театре Пушкина заканчивали «Жанну Д'Арк». Появились новые предложения. Буквально перед самым отъездом, в конце 2017 года, стали много приглашать именно в театральные проекты. Но нужно было решать, что важнее, карьера или семья.
– Как вы пришли к мысли перевести на язык пластики «Три сестры»? И какие были «трудности перевода»?
– «Три сестры» оказались вдруг неожиданно близки в моей ситуации эмиграции. Я почувствовала то самое тоскливое «Если бы знать…» и увидела пьесу совершенно под иным углом.
– Почему именно эмиграция помогла? Что вдруг стало резонировать? Все-таки Париж – не маленький военный городок… другие возможности, другой круг общения…
– Когда я переехала сюда, изначально было много энтузиазма. Я очень хотела побывать в разных театральных местах Парижа, завести знакомства, попытаться найти ту дверь, которую я смогу открыть – и дальше, мне казалось, всё пойдёт, как надо. Но я не находила её очень долго, либо это были совсем не те места, которые меня вдохновляли. И в какой-то момент случилась полная апатия. Мне казалось, что я, конечно, смогу что-то сделать, но завтра, завтра, завтра... Только это завтра не наступало. Наконец, случился момент, когда я почувствовала себя, как большой тяжёлый мешок картошки, который никуда не может двинуться, и объяснить это состояние невозможно. То есть головой-то я понимала, что мне нужно просто встать и продолжать ходить, знакомиться, искать контакты, но не могла этого сделать по какой-то необъяснимой причине.
И когда я перечитала «Трех сестер», подумала: почему же они не могут взять чемоданы, собрать все вещи и уехать уже, наконец? Почему не могут это сделать? Потому что у каждой есть какой-то груз, который прибивает к земле, и они всё никак не могут от него оторваться. Мне это оказалось вдруг очень близко и понятно.
– Кто из чеховских героев больше всего «сопротивлялся» самовыражению без слов?
– Как мне кажется, я хорошо почувствовала Машу, Ирину... но с Ольгой мне сложнее. Как будто в ней меньше красок, и всё довольно определено с ней.
К моему большому сожалению, в нашем спектакле нет Соленого. На момент постановки у нас были большие сложности с бюджетом (впрочем, как и сейчас), поэтому мы не могли позволить себе участие всех персонажей пьесы, а делать двойные роли мне не виделось возможным. И я подумала, что через образы Ирины и Тузенбаха, их ощущения присутствия Соленого смогу проявить этот персонаж.
– Это невербальное прочтение, какие возможности для интерпретации пьесы Чехова оно открыло?
– Как мне кажется, у Чехова огромное количество глубоких мыслей скрыто между строк, не в прямом тексте. Это дает огромное поле действия именно в невербальном изложении.
– Почему эта жизнь «душит» трех сестер? Что же с ней, собственно, не так?
– Безволие – наверное, главный герой этих чувств. Но что является его побудителем?..
– В пластических спектаклях музыка – еще одно действующее лицо. Кто писал (или подбирал) её для «Трех сестер»?
– Музыку нам написал прекрасный композитор Александр Гусев, которого я знала еще с театральных проектов SounDrama.
– Вы сотрудничали с SaunDram’ой?
– Мы как раз только-только познакомились с Сергеем Землянским, когда он решил делать один из первых своих самостоятельных спектаклей в Москве с артистами студии SaunDrama – «О.С.» по «Опасным связям» Шодерло де Лакло. Владимир Панков тоже приходил на наши репетиции, подсказывал по драматургии. А потом я просто посмотрела много спектаклей SaunDram’ы, и мне понравился музыкальный взгляд Александра Гусева. Мы заочно познакомились еще в Театре Пушкина, где должны были делать вместе спектакль по Мариво. Когда я переехала в Париж, первый, кто пришел в голову как композитор, идеальный для спектакля без слов, как человек, который чувствует музыку с танцевальной душой, был он. Мы, наконец-то, познакомились лично. Работали онлайн. Но, честно говоря, я бы не хотела повторить опыт удаленной работы: сам формат во многом ограничивает.
– Партитуру движений вы придумывали под музыку, или она создавалась уже на основе ваших придумок?
– Изначально мы с артистами начинали работать под подобранную мною музыку, которая мне казалась более выразительной для определенной сцены. Иногда вообще без музыки. Затем я отсылала видео Александру, и он фантазировал на тему, а спустя некоторое время мы совместно приходили к общему знаменателю.

– Как сложилась ваша творческая команда?
– Как только я переехала в Париж, стала искать русскоязычные театры, так как французским языком к этому времени еще не владела. Нашла одно заведение при Русском духовно-культурном центре, где собирались любители театра и ставили на тот момент «Фантазии Фаратьева». Совершенно случайно встретила там двух замечательных актеров, одна из них училась в Acting International École. Так же параллельно принимала участие в постановке Джеймса Тьерри и познакомилась там с одной из его ассистенток, которая в дальнейшем приняла участие в нашем спектакле и с которой я дружу до сих пор. Познакомилась с Сашей Бурдо (довольно известный французский актер русского происхождения), попробовали с ним финальную сцену Чебутыкина и поняли, что будем идти дальше. Саша свел меня с актером Ясином Перре. Он длительное время работал с режиссером и хореографом Филиппом Жанти. Мы встретились на пробной репетиции и сразу поняли, что хотим попробовать работать вместе. Далее я организовала кастинг. Помню, была на последнем месяце беременности.
В кастинге приняло участие около 550 человек, отобранных предварительно. Здесь были выбраны заключительные участники спектакля (французы). Параллельно мы вели переговоры с Виталием Скворкиным, нашим сценическим художником, с которым продолжаем сотрудничать и дружить. Позже к нам присоединилась художница по костюмам Анастасия Рожекки, тоже русская, живет во Франции. Со всей нашей командой у нас очень добрые дружеские отношения.
– 550 человек – это поразительно. Почему так много?
– Не могу объяснить. Сама не ожидала. Прислали очень много заявок, которые я отбирала по видео, по CV. И люди, пришедшие на кастинг, были действительно интересны во многих своих проявлениях. Мы пригласили 100 человек примерно. Были и молодые, и возрастные. И почти у всех я видела горящие глаза. Большинство очень хотели попробовать себя в новой работе и пришли не для галочки.
– По каким принципам вы отбирали исполнителей и как организовали сам процесс?
– В Париже есть театральная база для актёров, где вывешивается вся информация по кастингам. Я воспользовалась ей, разместила объявление, плюс раскидала по соцсетям и попросила прислать мне, кроме CV, короткое видео, где человек может просто двигаться, в любом своём проявлении, а не только демонстрировать танцевальные па. Мне было важно понять, как исполнитель чувствует своё тело, насколько в обращении с ним гармоничен и насколько он получает удовольствие от того, что вообще имеет способность двигаться. Потому что очень многих актёров смущает именно то, что тело должно «жить» со своей интонацией, как и речь. Многих это сбивает – возникает зажим. Когда чувствуешь, что актёру неудобно, что ему не нравится, то редко бывает продолжение. Только если это не длительная работа и бесконечные репетиции.
– Исполнители, с которыми вы работаете, это ваши ученики из Acting International École или коллеги? Они актеры или танцовщики?
– Из учеников этой школы у нас одна ее выпускница – Анита Шматова, которая и познакомила меня с директором Acting International École (здесь Полина Ребель работает педагогом по физическому театру – «Т»). Две наши исполнительницы – танцовщицы, все остальные – профессиональные актеры.

– В какой момент вы поняли, что должны не просто поставить спектакль, а организовать свой театр? Что послужило импульсом, убедило, что вам это надо – и у вас это получится?
– Дело в том, что здесь во Франции ты не можешь просто поставить спектакль. Нужно иметь свою юридическую структуру, которая может выплачивать зарплату артистам. То есть ты сам должен обеспечить их гонорары. Кому-то удавалось получить государственные субсидии. Мне пока не удалось. У нас были меценаты, силами которых получилось создать первый спектакль.
– Как вам удалось стартовать в самый разгар пандемии в 2020-м?
– Мне помогли наши актеры, которые обладали сильной верой и желанием.
– Где вы репетировали? На каких площадках играли?
– Первое время мне помогала школа Acting International. Затем я добивалась резиденций в CND и других организациях. Также Консерватория Рахманинова очень помогла и предоставила зал.
– С какими сложностями столкнулись?
– Основная сложность – это полное незнание уклада французской театральной жизни. Здесь совершенно все иначе.
– Какой вы получили отклик (зрительский, профессиональный)? И как поняли, что надо продолжать?
– В самом начале мне говорили, что девять актеров на сцене для начинающей театральной компании – это слишком амбициозно. Надо начинать с чего-то попроще. Говорили, что организовать весь этот процесс – слишком трудно. Затем, когда мы показали на фестивале 20 минут спектакля, сказали, что непременно надо закончить эту работу. Отзывы были хорошие. Но кто-то говорил, что «слишком всё русское». Меня это, напротив, порадовало. Французы любят русскую культуру и уважают её.
– Какие планы – на ближайшую и отдаленную перспективу? В каком направлении хотелось бы развиваться?
– В планах – организовать прочную административную команду, которая сможет нам помочь более эффективно работать в направлении поиска площадки, театра, который сможет нас поставить в свою программу. Мы хотим быть чаще на сцене и хотим, чтобы наши спектакли имели жизнь.
– Почему назвали свою театральную компанию GLAZA?
– В наших спектаклях нет слов, и всё, что зритель может почувствовать и понять, проходит через глаза. А затем через сердце.
– GLAZA – это театр перформативных практик, театр движения или физический театр?
– Мы до сих пор гуляем в вариантах. Потому что, если на русском могу я сказать «физический театр», и это, в принципе, в головах наших зрителей – определённая форма спектакля, то здесь само понятие размыто, оно связано и со словом «драматический», и просто «танцевальный». Во Франции вообще очень много танцевальных спектаклей называют физическим театром. То есть нет одной точной формулировки, и поэтому мы назвали GLAZA театром движения, что более точно объясняет направление нашей работы.
– Во всех анонсах франкоязычного интернета говорится, что вы разработали собственный метод физического театра. Из чего он складывается?
– Я не могу сказать, что разработала новейшую систему. Это всё существовало давным-давно. Но в мастер-классах, которые я здесь предлагаю, пытаюсь объединять систему Михаила Чехова, его основные упражнения, вообще его взгляд на актёрское мастерство и существование на сцене – с современным танцем. Я стараюсь, чтобы актёры всё-таки двигались более широко и свободно, а не только, скажем, внутренним движением. То есть это внутреннее движение, переходящее в жест, можно развить ещё и в продолжении фразы, но не делать её настолько танцевальной, как, скажем, в балетных постановках.
Мне кажется, многие хореографы думают, что практически ничего невозможно делать с драматическими актёрами, так как у них нет танцевальных навыков в таком масштабе, как у балетных или у артистов современного танца. Но, на самом деле, всё это очень даже возможно, если, скажем, подбирать язык под самого актёра. Понятно, что не надо его ставить в некомфортные рамки существования, хотя иногда надо… Но так, чтобы ему это шло, чтобы ему это было интересно делать, выражать.
– Во Франции вы работаете только как хореограф-педагог и хореограф-постановщик или танцуете тоже? В каких проектах принимали участие?
– В первые годы моего переезда во Францию я много работала с хореографом Режисом Обадиа. Ранее он делал спектакль «Весна священная» в камерном балете «Москва», солисткой которого я была. Потом я работала с Джеймсом Тьерри в Парижской опере, где мы помогали ему сделать спектакль и передать его танцовщикам Гранд-Опера. Во Франции я продолжаю выступать и как артистка. На данный момент работаю в национальном театре Обервилье в качестве актрисы. Но основные мои силы остаются все так же сконцентрированы на спектаклях театральной компании GLAZA.
– У вашей актёрской команды постоянный состав, или он меняется?
– В основном это одни и те же ребята – все те, кого мы изначально отобрали. Плюс к нашей команде присоединился актер Егор Морозов, он ввелся на роль Тузенбаха. Это была вынужденная и временная замена. Но мы подружились и продолжаем сотрудничать. Например, сейчас едем в Латвию.
– То есть вы гастролируете, показываете свои спектакли и за пределами Франции?
– Сейчас поедем в первый раз. В Латвии мы должны ещё показать «Золушку 50 лет спустя». Это постановка на двоих, поэтому её проще куда-то вывезти, где-то пристроить. В конце сентября едем с ней в Грецию. В дальнейшем, возможно, мы привезём туда и «Трёх сестёр». Но сначала хотим посмотреть, как пройдут гастроли маленького спектакля.
– Кто танцует в «Золушке…»?
– Саша Бурдо, который был в своё время номинантом на премию «Сезар». И я. Эта идея возникла, потому что два предыдущих спектакля, в том числе «Три сестры», они довольно масштабные для самостоятельной жизни, то есть им очень трудно найти сцену, выйти на договорённость с театром и вписаться в афишу. Мы активно над этим работаем, но результаты даются тяжело. Компактный спектакль на двоих, который можно «сложить» в одну машину и куда-то поехать, естественно, значительно проще выходит на сцену.
Мы сейчас ведем переговоры с московским театром «Апарте» как раз по поводу «Золушки 50 лет спустя». Они планируют делать фестиваль спектаклей-дуэтов, в которым, я надеюсь, мы сможем принять участие и приехать в Москву, наконец-то.
– Если говорить про уклад французской театральной жизни. Какие есть принципиальные отличия? И принципиально важные для вас как для творческой единицы?
– Здесь нет репертуарного театра, кроме нескольких театров, таких как Комеди Франсез, Опера Гарнье, отчасти театра Одеон и некоторых оперных сцен. У всех остальных театральных структур нет репертуара, то есть выходит премьерный спектакль, он получает свой блок показов, возможно, потом едет в тур по Франции, по Европе или за её пределы, и всё. Дальнейшее существование постановки практически не обсуждается.
Актёры должны постоянно заниматься поиском спектаклей, проектов, лабораторий и так далее, чтобы продолжать свою карьеру, поэтому их состояние, оно, с одной стороны, довольно напряжённое. Но, с другой стороны, здесь есть субсидии. То есть, если ты вырабатываешь за год определённое количество часов, на следующий год тебе платят пособия. Работаешь ты или не работаешь – неважно. На мой взгляд, это тоже даёт отголосок – актеры более расслаблены, потому что знают, что раз в месяц гарантированно получат свою сумму. Это видно и по отношению к кастингам, и к самим репетициям, к рабочему процессу – оно более формальное. Без трепета. Я не уверена, что это «средняя температура по больнице», но на данный момент я так чувствую – отношение более ровное, что ли. Но в большинстве своем здесь к актерской профессии относятся не с таким почетом и уважением, как у нас.
– Полина, почему вы решили перебраться во Францию, притом что очень активно работали здесь?
– Это решение далось непросто. Но в тот момент мы с мужем, а он француз, понимали, что жить на две страны невозможно, и в его профессии довольно сложно адаптироваться в России. Мне почему-то казалось, что во Франции я смогу продолжить своё дело. Но трудностей оказалось больше, чем ожидалось. Думала, что будет значительно проще.
– Почему вы в свое время оставили балет «Москва», когда были на пике формы?
– Потому что танцевальная форма выражения без присутствия драматургии перестала меня завлекать.
– Встречу с каким всемирно известным хореографом – а вы сотрудничали со многими – считаете своей главной профессиональной удачей?
– Сложно сказать, честно говоря, так как встречи со всеми режиссерами и хореографами в сумме и формируют профессиональный навык. Очень запомнился Гай Вайцман, стиль хореографии которого мне очень близок.
– Какие возможности, незадействованные ресурсы открыли в себе, благодаря участию в спектакле Анны Абалихиной «Экспонат. пробуждение», получившем две «Золотые маски»?
– Это был первый и заключительный для меня спектакль-соло. Огромный опыт. Аня дала возможность почувствовать себя нулевой точкой отсчета.
– Какой опыт вы аккумулировали до отъезда как хореограф-постановщик? Это же, по сути, та база, на которой вы строите сейчас свой театр.
– В последние лет десять, наверно, я работала уже не в современном балете, где получила большой опыт, а именно в театре, то есть над постановками спектаклей и не только драматических. С режиссером и хореографом Сергеем Землянским мы проработали довольно долгое время, потом решили разойтись: я хотела попробовать что-то своё и от себя.
В этом союзе я впервые стала работать с театральными актерами и увидела всё богатство режиссерской профессии изнутри. Именно после встречи с Землянским я определилась, в каком направлении хочу двигаться дальше.
Было тяжело покидать Россию, где у меня, вроде, только-только начался какой-то подъем. Мы тогда с Александром Молочниковым выпустили спектакль «Светлый путь. 19.17» в МХТ имени Чехова. В Театре Пушкина заканчивали «Жанну Д'Арк». Появились новые предложения. Буквально перед самым отъездом, в конце 2017 года, стали много приглашать именно в театральные проекты. Но нужно было решать, что важнее, карьера или семья.
– Как вы пришли к мысли перевести на язык пластики «Три сестры»? И какие были «трудности перевода»?– «Три сестры» оказались вдруг неожиданно близки в моей ситуации эмиграции. Я почувствовала то самое тоскливое «Если бы знать…» и увидела пьесу совершенно под иным углом.
– Почему именно эмиграция помогла? Что вдруг стало резонировать? Все-таки Париж – не маленький военный городок… другие возможности, другой круг общения…
– Когда я переехала сюда, изначально было много энтузиазма. Я очень хотела побывать в разных театральных местах Парижа, завести знакомства, попытаться найти ту дверь, которую я смогу открыть – и дальше, мне казалось, всё пойдёт, как надо. Но я не находила её очень долго, либо это были совсем не те места, которые меня вдохновляли. И в какой-то момент случилась полная апатия. Мне казалось, что я, конечно, смогу что-то сделать, но завтра, завтра, завтра... Только это завтра не наступало. Наконец, случился момент, когда я почувствовала себя, как большой тяжёлый мешок картошки, который никуда не может двинуться, и объяснить это состояние невозможно. То есть головой-то я понимала, что мне нужно просто встать и продолжать ходить, знакомиться, искать контакты, но не могла этого сделать по какой-то необъяснимой причине.
И когда я перечитала «Трех сестер», подумала: почему же они не могут взять чемоданы, собрать все вещи и уехать уже, наконец? Почему не могут это сделать? Потому что у каждой есть какой-то груз, который прибивает к земле, и они всё никак не могут от него оторваться. Мне это оказалось вдруг очень близко и понятно.
– Кто из чеховских героев больше всего «сопротивлялся» самовыражению без слов?
– Как мне кажется, я хорошо почувствовала Машу, Ирину... но с Ольгой мне сложнее. Как будто в ней меньше красок, и всё довольно определено с ней.
К моему большому сожалению, в нашем спектакле нет Соленого. На момент постановки у нас были большие сложности с бюджетом (впрочем, как и сейчас), поэтому мы не могли позволить себе участие всех персонажей пьесы, а делать двойные роли мне не виделось возможным. И я подумала, что через образы Ирины и Тузенбаха, их ощущения присутствия Соленого смогу проявить этот персонаж.
– Это невербальное прочтение, какие возможности для интерпретации пьесы Чехова оно открыло?
– Как мне кажется, у Чехова огромное количество глубоких мыслей скрыто между строк, не в прямом тексте. Это дает огромное поле действия именно в невербальном изложении.
– Почему эта жизнь «душит» трех сестер? Что же с ней, собственно, не так?
– Безволие – наверное, главный герой этих чувств. Но что является его побудителем?..
– В пластических спектаклях музыка – еще одно действующее лицо. Кто писал (или подбирал) её для «Трех сестер»?
– Музыку нам написал прекрасный композитор Александр Гусев, которого я знала еще с театральных проектов SounDrama.
– Вы сотрудничали с SaunDram’ой?
– Мы как раз только-только познакомились с Сергеем Землянским, когда он решил делать один из первых своих самостоятельных спектаклей в Москве с артистами студии SaunDrama – «О.С.» по «Опасным связям» Шодерло де Лакло. Владимир Панков тоже приходил на наши репетиции, подсказывал по драматургии. А потом я просто посмотрела много спектаклей SaunDram’ы, и мне понравился музыкальный взгляд Александра Гусева. Мы заочно познакомились еще в Театре Пушкина, где должны были делать вместе спектакль по Мариво. Когда я переехала в Париж, первый, кто пришел в голову как композитор, идеальный для спектакля без слов, как человек, который чувствует музыку с танцевальной душой, был он. Мы, наконец-то, познакомились лично. Работали онлайн. Но, честно говоря, я бы не хотела повторить опыт удаленной работы: сам формат во многом ограничивает.
– Партитуру движений вы придумывали под музыку, или она создавалась уже на основе ваших придумок?
– Изначально мы с артистами начинали работать под подобранную мною музыку, которая мне казалась более выразительной для определенной сцены. Иногда вообще без музыки. Затем я отсылала видео Александру, и он фантазировал на тему, а спустя некоторое время мы совместно приходили к общему знаменателю.

– Как сложилась ваша творческая команда? – Как только я переехала в Париж, стала искать русскоязычные театры, так как французским языком к этому времени еще не владела. Нашла одно заведение при Русском духовно-культурном центре, где собирались любители театра и ставили на тот момент «Фантазии Фаратьева». Совершенно случайно встретила там двух замечательных актеров, одна из них училась в Acting International École. Так же параллельно принимала участие в постановке Джеймса Тьерри и познакомилась там с одной из его ассистенток, которая в дальнейшем приняла участие в нашем спектакле и с которой я дружу до сих пор. Познакомилась с Сашей Бурдо (довольно известный французский актер русского происхождения), попробовали с ним финальную сцену Чебутыкина и поняли, что будем идти дальше. Саша свел меня с актером Ясином Перре. Он длительное время работал с режиссером и хореографом Филиппом Жанти. Мы встретились на пробной репетиции и сразу поняли, что хотим попробовать работать вместе. Далее я организовала кастинг. Помню, была на последнем месяце беременности.
В кастинге приняло участие около 550 человек, отобранных предварительно. Здесь были выбраны заключительные участники спектакля (французы). Параллельно мы вели переговоры с Виталием Скворкиным, нашим сценическим художником, с которым продолжаем сотрудничать и дружить. Позже к нам присоединилась художница по костюмам Анастасия Рожекки, тоже русская, живет во Франции. Со всей нашей командой у нас очень добрые дружеские отношения.
– 550 человек – это поразительно. Почему так много?
– Не могу объяснить. Сама не ожидала. Прислали очень много заявок, которые я отбирала по видео, по CV. И люди, пришедшие на кастинг, были действительно интересны во многих своих проявлениях. Мы пригласили 100 человек примерно. Были и молодые, и возрастные. И почти у всех я видела горящие глаза. Большинство очень хотели попробовать себя в новой работе и пришли не для галочки.
– По каким принципам вы отбирали исполнителей и как организовали сам процесс?
– В Париже есть театральная база для актёров, где вывешивается вся информация по кастингам. Я воспользовалась ей, разместила объявление, плюс раскидала по соцсетям и попросила прислать мне, кроме CV, короткое видео, где человек может просто двигаться, в любом своём проявлении, а не только демонстрировать танцевальные па. Мне было важно понять, как исполнитель чувствует своё тело, насколько в обращении с ним гармоничен и насколько он получает удовольствие от того, что вообще имеет способность двигаться. Потому что очень многих актёров смущает именно то, что тело должно «жить» со своей интонацией, как и речь. Многих это сбивает – возникает зажим. Когда чувствуешь, что актёру неудобно, что ему не нравится, то редко бывает продолжение. Только если это не длительная работа и бесконечные репетиции.
– Исполнители, с которыми вы работаете, это ваши ученики из Acting International École или коллеги? Они актеры или танцовщики?
– Из учеников этой школы у нас одна ее выпускница – Анита Шматова, которая и познакомила меня с директором Acting International École (здесь Полина Ребель работает педагогом по физическому театру – «Т»). Две наши исполнительницы – танцовщицы, все остальные – профессиональные актеры.

– В какой момент вы поняли, что должны не просто поставить спектакль, а организовать свой театр? Что послужило импульсом, убедило, что вам это надо – и у вас это получится? – Дело в том, что здесь во Франции ты не можешь просто поставить спектакль. Нужно иметь свою юридическую структуру, которая может выплачивать зарплату артистам. То есть ты сам должен обеспечить их гонорары. Кому-то удавалось получить государственные субсидии. Мне пока не удалось. У нас были меценаты, силами которых получилось создать первый спектакль.
– Как вам удалось стартовать в самый разгар пандемии в 2020-м?
– Мне помогли наши актеры, которые обладали сильной верой и желанием.
– Где вы репетировали? На каких площадках играли?
– Первое время мне помогала школа Acting International. Затем я добивалась резиденций в CND и других организациях. Также Консерватория Рахманинова очень помогла и предоставила зал.
– С какими сложностями столкнулись?
– Основная сложность – это полное незнание уклада французской театральной жизни. Здесь совершенно все иначе.
– Какой вы получили отклик (зрительский, профессиональный)? И как поняли, что надо продолжать?
– В самом начале мне говорили, что девять актеров на сцене для начинающей театральной компании – это слишком амбициозно. Надо начинать с чего-то попроще. Говорили, что организовать весь этот процесс – слишком трудно. Затем, когда мы показали на фестивале 20 минут спектакля, сказали, что непременно надо закончить эту работу. Отзывы были хорошие. Но кто-то говорил, что «слишком всё русское». Меня это, напротив, порадовало. Французы любят русскую культуру и уважают её.
– Какие планы – на ближайшую и отдаленную перспективу? В каком направлении хотелось бы развиваться?
– В планах – организовать прочную административную команду, которая сможет нам помочь более эффективно работать в направлении поиска площадки, театра, который сможет нас поставить в свою программу. Мы хотим быть чаще на сцене и хотим, чтобы наши спектакли имели жизнь.
– Почему назвали свою театральную компанию GLAZA?
– В наших спектаклях нет слов, и всё, что зритель может почувствовать и понять, проходит через глаза. А затем через сердце.
– GLAZA – это театр перформативных практик, театр движения или физический театр?
– Мы до сих пор гуляем в вариантах. Потому что, если на русском могу я сказать «физический театр», и это, в принципе, в головах наших зрителей – определённая форма спектакля, то здесь само понятие размыто, оно связано и со словом «драматический», и просто «танцевальный». Во Франции вообще очень много танцевальных спектаклей называют физическим театром. То есть нет одной точной формулировки, и поэтому мы назвали GLAZA театром движения, что более точно объясняет направление нашей работы.
– Во всех анонсах франкоязычного интернета говорится, что вы разработали собственный метод физического театра. Из чего он складывается?
– Я не могу сказать, что разработала новейшую систему. Это всё существовало давным-давно. Но в мастер-классах, которые я здесь предлагаю, пытаюсь объединять систему Михаила Чехова, его основные упражнения, вообще его взгляд на актёрское мастерство и существование на сцене – с современным танцем. Я стараюсь, чтобы актёры всё-таки двигались более широко и свободно, а не только, скажем, внутренним движением. То есть это внутреннее движение, переходящее в жест, можно развить ещё и в продолжении фразы, но не делать её настолько танцевальной, как, скажем, в балетных постановках.
Мне кажется, многие хореографы думают, что практически ничего невозможно делать с драматическими актёрами, так как у них нет танцевальных навыков в таком масштабе, как у балетных или у артистов современного танца. Но, на самом деле, всё это очень даже возможно, если, скажем, подбирать язык под самого актёра. Понятно, что не надо его ставить в некомфортные рамки существования, хотя иногда надо… Но так, чтобы ему это шло, чтобы ему это было интересно делать, выражать.
– Во Франции вы работаете только как хореограф-педагог и хореограф-постановщик или танцуете тоже? В каких проектах принимали участие?
– В первые годы моего переезда во Францию я много работала с хореографом Режисом Обадиа. Ранее он делал спектакль «Весна священная» в камерном балете «Москва», солисткой которого я была. Потом я работала с Джеймсом Тьерри в Парижской опере, где мы помогали ему сделать спектакль и передать его танцовщикам Гранд-Опера. Во Франции я продолжаю выступать и как артистка. На данный момент работаю в национальном театре Обервилье в качестве актрисы. Но основные мои силы остаются все так же сконцентрированы на спектаклях театральной компании GLAZA.
– У вашей актёрской команды постоянный состав, или он меняется?
– В основном это одни и те же ребята – все те, кого мы изначально отобрали. Плюс к нашей команде присоединился актер Егор Морозов, он ввелся на роль Тузенбаха. Это была вынужденная и временная замена. Но мы подружились и продолжаем сотрудничать. Например, сейчас едем в Латвию.
– То есть вы гастролируете, показываете свои спектакли и за пределами Франции?
– Сейчас поедем в первый раз. В Латвии мы должны ещё показать «Золушку 50 лет спустя». Это постановка на двоих, поэтому её проще куда-то вывезти, где-то пристроить. В конце сентября едем с ней в Грецию. В дальнейшем, возможно, мы привезём туда и «Трёх сестёр». Но сначала хотим посмотреть, как пройдут гастроли маленького спектакля.
– Кто танцует в «Золушке…»?
– Саша Бурдо, который был в своё время номинантом на премию «Сезар». И я. Эта идея возникла, потому что два предыдущих спектакля, в том числе «Три сестры», они довольно масштабные для самостоятельной жизни, то есть им очень трудно найти сцену, выйти на договорённость с театром и вписаться в афишу. Мы активно над этим работаем, но результаты даются тяжело. Компактный спектакль на двоих, который можно «сложить» в одну машину и куда-то поехать, естественно, значительно проще выходит на сцену.
Мы сейчас ведем переговоры с московским театром «Апарте» как раз по поводу «Золушки 50 лет спустя». Они планируют делать фестиваль спектаклей-дуэтов, в которым, я надеюсь, мы сможем принять участие и приехать в Москву, наконец-то.
– Если говорить про уклад французской театральной жизни. Какие есть принципиальные отличия? И принципиально важные для вас как для творческой единицы?
– Здесь нет репертуарного театра, кроме нескольких театров, таких как Комеди Франсез, Опера Гарнье, отчасти театра Одеон и некоторых оперных сцен. У всех остальных театральных структур нет репертуара, то есть выходит премьерный спектакль, он получает свой блок показов, возможно, потом едет в тур по Франции, по Европе или за её пределы, и всё. Дальнейшее существование постановки практически не обсуждается.
Актёры должны постоянно заниматься поиском спектаклей, проектов, лабораторий и так далее, чтобы продолжать свою карьеру, поэтому их состояние, оно, с одной стороны, довольно напряжённое. Но, с другой стороны, здесь есть субсидии. То есть, если ты вырабатываешь за год определённое количество часов, на следующий год тебе платят пособия. Работаешь ты или не работаешь – неважно. На мой взгляд, это тоже даёт отголосок – актеры более расслаблены, потому что знают, что раз в месяц гарантированно получат свою сумму. Это видно и по отношению к кастингам, и к самим репетициям, к рабочему процессу – оно более формальное. Без трепета. Я не уверена, что это «средняя температура по больнице», но на данный момент я так чувствую – отношение более ровное, что ли. Но в большинстве своем здесь к актерской профессии относятся не с таким почетом и уважением, как у нас.








