Когда Олег Ефремов случайно выяснил, что он старше Инны Соловьевой на два года, то очень удивился. «Мне всегда казалось, что ты – старшая!» Ее начали воспринимать как «старшую» очень рано. Сила характера, мощь интеллекта, энциклопедический объем знаний... Рядом с ней самые разные люди – седые и титулованные – вдруг ощущали себя младшими. Особенно, когда она начинала вспоминать о том, как видела на сцене Михаила Чехова. Или о том, как ей читал стихи Качалов, когда после спектакля она была задержана в театре комендантским часом. Или о встречах с Платоновым, Солженицыным, Твардовским, Арсением Тарковским, Сартром, Висконти...
Поступая к ней на курс, я впервые прочитала (потом часто перечитывала) ее книгу о Вл.И. Немировиче-Данченко, одновременно открывая для себя и великого мхатовского основоположника и великого историка Художественного театра. Осенью должен выйти первый перевод этой книги на английский, и Инна Натановна обещала его дождаться...
И первый раз не сдержала обещания...
После института с ее подачи я пришла в Научно-исследовательский сектор Школы-студии МХАТ и практически сразу, без разгона, нырнула в подготовку двухтомника «Московский Художественный театр. 100 лет».
Мы часто сидели на секторе втроем с Инной Натановной и Анатолием Мироновичем Смелянским. И это были «мхатовские университеты»: умозрительная история театра в их диалогах становилась живой, страстной, противоречивой. Портреты со стен фойе оживали, становились объемными, со своими любовями, ненавистями, исканиями, взлетами и провалами. Казалось, что исчезает «дымка» времен, и сама история театра сейчас дышит в комнате на четвертом этаже где расположился научный сектор.
Именно тогда с совместной работы, с секторских посиделок начался тот «разговор с Соловьевой» в формате практически ежедневном, который растянулся на годы и десятилетия.
Лучшие умы эпохи Просвещения считали беседу с просвещенным собеседником – высшим даром небес. XVIII век, век классицизма, был любимым историческим периодом Соловьевой. Она могла легко и долго читать на память Корнеля, Расина или нашего Сумарокова или Княжнина. Строгий панцирь долга, который усмиряет бурю чувств, был ей самой знаком и близок. Прежде всего, панцирь дисциплины. Она не умела опаздывать – ни лично, ни с дедлайном своих работ. За четверть века я ни разу не видела Инну Натановну праздной. Не представляю ее с детективом в руках или за просмотром сериала. Прогулки по Москве с ней превращались в путешествия по истории архитектуры. «За чаем» на секторе обсуждались новые премьеры и имена. Обменивались строчками любимых поэтов. Она не понимала как это: «дать мозгам отдохнуть»... Наоборот страдала, когда не видела в чем-то «пищи для ума».
С энциклопедистами-просветителями ее сближал учительский пафос и широкий круг интересов: история воинских сражений, история архитектуры. Она помнила пункты нашего договора с Японией после русско-японской войны. И могла рассказать о Флоренции, где никогда не бывала, буквально пошагово.
Вплоть до последних дней у нее не пропал жадный интерес к новому: местам, событиям, людям, премьерам. «Ты едешь на «Палату №6» Додина? – вернешься расскажешь подробно!»
Ее театральная Ойкумена была необыкновенно вместительна. Тут она была наследником Немировича-Данченко, который считал, что «всё, что талантливо, умно, порядочно – все наше». Она чтила такие разные театры, как театры Товстоногова, Эфроса, Ефремова, Чхеидзе. Любила Додина, Някрошюса, Фоменко... Ей были близки искания Крымова, Бутусова, Туминаса, Женовача... Всё, что отмечено печатью художественного дара находило у нее мощный отклик. Любое сегодняшнее явление встраивалось в исторический ряд, обрастало отсветами далеких предшественников, наполнялось энергией исторического контекста.
Но в оценках театра «благостной» она не была. Не была равнодушной. Врезалась на всю жизнь и многое в собственной системе координат определила ее краткая оценка спектакля модного режиссера: «Какой подлый спектакль!»...
В оценках людей была столь же кратка и неожиданна: «такая забавная была студентка, все чего-то доказывала и чему-то завидовала. И ведь способности были. Что ж таким скунсом выросла?!»
Но при этом в ней до последних дней жила убежденность, что плохих людей гораздо меньше, чем хороших. Просто они виднее.
Последние полгода каждый разговор заканчивался словами: «Я тебя очень люблю, Олечка, ты это знаешь?» – «Знаю. И тоже Вас очень люблю».
Надеюсь, когда-нибудь мы снова сможем сказать это друг другу.
Поступая к ней на курс, я впервые прочитала (потом часто перечитывала) ее книгу о Вл.И. Немировиче-Данченко, одновременно открывая для себя и великого мхатовского основоположника и великого историка Художественного театра. Осенью должен выйти первый перевод этой книги на английский, и Инна Натановна обещала его дождаться...
И первый раз не сдержала обещания...
После института с ее подачи я пришла в Научно-исследовательский сектор Школы-студии МХАТ и практически сразу, без разгона, нырнула в подготовку двухтомника «Московский Художественный театр. 100 лет».
Мы часто сидели на секторе втроем с Инной Натановной и Анатолием Мироновичем Смелянским. И это были «мхатовские университеты»: умозрительная история театра в их диалогах становилась живой, страстной, противоречивой. Портреты со стен фойе оживали, становились объемными, со своими любовями, ненавистями, исканиями, взлетами и провалами. Казалось, что исчезает «дымка» времен, и сама история театра сейчас дышит в комнате на четвертом этаже где расположился научный сектор.
Именно тогда с совместной работы, с секторских посиделок начался тот «разговор с Соловьевой» в формате практически ежедневном, который растянулся на годы и десятилетия.
Лучшие умы эпохи Просвещения считали беседу с просвещенным собеседником – высшим даром небес. XVIII век, век классицизма, был любимым историческим периодом Соловьевой. Она могла легко и долго читать на память Корнеля, Расина или нашего Сумарокова или Княжнина. Строгий панцирь долга, который усмиряет бурю чувств, был ей самой знаком и близок. Прежде всего, панцирь дисциплины. Она не умела опаздывать – ни лично, ни с дедлайном своих работ. За четверть века я ни разу не видела Инну Натановну праздной. Не представляю ее с детективом в руках или за просмотром сериала. Прогулки по Москве с ней превращались в путешествия по истории архитектуры. «За чаем» на секторе обсуждались новые премьеры и имена. Обменивались строчками любимых поэтов. Она не понимала как это: «дать мозгам отдохнуть»... Наоборот страдала, когда не видела в чем-то «пищи для ума».
С энциклопедистами-просветителями ее сближал учительский пафос и широкий круг интересов: история воинских сражений, история архитектуры. Она помнила пункты нашего договора с Японией после русско-японской войны. И могла рассказать о Флоренции, где никогда не бывала, буквально пошагово.
Вплоть до последних дней у нее не пропал жадный интерес к новому: местам, событиям, людям, премьерам. «Ты едешь на «Палату №6» Додина? – вернешься расскажешь подробно!»
Ее театральная Ойкумена была необыкновенно вместительна. Тут она была наследником Немировича-Данченко, который считал, что «всё, что талантливо, умно, порядочно – все наше». Она чтила такие разные театры, как театры Товстоногова, Эфроса, Ефремова, Чхеидзе. Любила Додина, Някрошюса, Фоменко... Ей были близки искания Крымова, Бутусова, Туминаса, Женовача... Всё, что отмечено печатью художественного дара находило у нее мощный отклик. Любое сегодняшнее явление встраивалось в исторический ряд, обрастало отсветами далеких предшественников, наполнялось энергией исторического контекста.
Но в оценках театра «благостной» она не была. Не была равнодушной. Врезалась на всю жизнь и многое в собственной системе координат определила ее краткая оценка спектакля модного режиссера: «Какой подлый спектакль!»...
В оценках людей была столь же кратка и неожиданна: «такая забавная была студентка, все чего-то доказывала и чему-то завидовала. И ведь способности были. Что ж таким скунсом выросла?!»
Но при этом в ней до последних дней жила убежденность, что плохих людей гораздо меньше, чем хороших. Просто они виднее.
Последние полгода каждый разговор заканчивался словами: «Я тебя очень люблю, Олечка, ты это знаешь?» – «Знаю. И тоже Вас очень люблю».
Надеюсь, когда-нибудь мы снова сможем сказать это друг другу.
