Перед началом сезона актер театра «Эрмитаж» Павел Мамонов отметил 20-летие творческой деятельности и почти одновременно узнал, что вошел в лонг-лист зрительской премии «Звезда Театрала» за роль в спектакле «Гамлет. Путь к отцу». В разговоре с «Театралом» Мамонов вспоминает о музыкальном театре и Театре.doc, работе с Михаилом Угаровым и Михаилом Левитиным, неожиданном Полонии и умении не терять актерский азарт.
– Павел, известие о номинации за роль Полония пришло в год вашего двадцатилетия в профессии. Что вы почувствовали?
– Это было очень приятно. Первого августа исполнилось ровно двадцать лет моей творческой деятельности. И именно в этот день я увидел свое имя в лонг-листе премии «Звезда Театрала» среди прекрасных артистов.
Когда я начинал, я смотрел на работы актеров, которые теперь оказались со мной в одном списке. Для меня это большой подарок и очень важное подтверждение: значит, ты не зря занимаешься своим делом.
– За эти 20 лет вы успели поработать в классическом, музыкальном и документальном театре, много снимались. Что вам дали такие разные школы?
– В музыкальном театре я проработал два с половиной сезона. Там была очень серьёзная подготовка: ежедневные занятия вокалом, пластикой, обязательные тренировки в спортивном зале. Я всё время находился в форме. Театр в этом смысле – спорт. Сейчас меня иногда просят спеть на концерте, а я отвечаю: «Ребята, я работал в музыкальном театре пятнадцать лет назад. Чтобы снова выйти на сцену на профессиональном уровне, мне нужно ежедневно заниматься». Если ты не владеешь чем-то в достаточной степени, лучше за это не браться.
При этом опыт разных театров сделал мой актёрский аппарат подвижным. Я могу работать в большом пространстве, а потом прийти на малую сцену, где нужны документальная, почти кинематографичная точность. Работа с разными режиссёрами учит быстро принимать новые условия игры.
– Вы сознательно искали эти новые условия?
– У меня были разные периоды. Сначала классический театр, затем музыкальный. В какой-то момент я понял, что перенасыщен репертуарным театром и мне необходимо что-то другое. Ушёл в кино, начал работать в отдельных проектах. Потом появилась Ольга Субботина и Центр драматургии и режиссуры. В «Заговоре чувств» я играл Кавалерова. Рядом были Владимир Скворцов, Светлана Устинова, Илья Ильин – прекрасные партнёры. Впоследствии Владимир Скворцов стал известным режиссёром, и мы начали регулярно сотрудничать. С этого, кажется, начался мой московский период.
На одной из репетиций меня увидел Михаил Юрьевич Угаров. Я даже не знал, что он находится за кулисами. Вечером мне позвонили и сказали: «Завтра тебя ждёт Михаил Угаров». Для молодого артиста это звучало почти невероятно.
– Так в вашей жизни появилась «Аляска»?
– Да. Сначала мы пробовали другую пьесу, а затем Михаил Юрьевич принёс текст, который попал на «Любимовку». Это была мексиканская пьеса в очень приблизительном переводе. Для показа он сразу придумал мизансцены – получилась не читка, а почти открытая репетиция. После показа все говорили, что работу надо продолжать.
Мы репетировали с сентября до мая, очень подробно. Менялась конфигурация зала, мы искали способ существования, делали тяжёлые этюды, в которых называли персонажей собственными именами. После классического и музыкального театра это была совсем другая школа. В дальнейшем она помогла мне и в кино, и в работе с современным театром.
– Вы говорите, что вам часто достаются неожиданные роли. Это случайность или внутренний выбор?
– Наверное, это мой счастливый билет. У меня почти нет одинаковых ролей. Ещё во время учёбы нас учили не повторять однажды найденный образ. Актёр не имеет права быть одинаковым.
Я и сейчас постоянно хожу в театр – на самые разные спектакли: хорошие и плохие, масштабные и камерные. Смотрю, анализирую, почему сегодня артист играет так, а завтра – иначе. Нужно понимать, что происходит в театральном мире, и не застревать в одном способе существования.
– Полоний тоже оказался ролью, которой вы от себя не ожидали?
– Совершенно. Когда Михаил Захарович объявил распределение в «Гамлете», я был в недоумении. Мне казалось, что это абсолютно не моя роль. Мы привыкли представлять Полония пожилым интриганом с двумя детьми, персонажем, который плетёт свои козни и помогает развиваться сюжету.
Даже когда начались репетиции, я ждал, что режиссёр передумает, снимет меня с роли или предложит другую. Но у меня часто бывает так: если вначале я недоумеваю и сопротивляюсь, работа в итоге оказывается особенно интересной.
– Как Михаил Левитин помог вам увидеть другого Полония?
– Мы репетировали около года. Михаил Захарович постепенно нанизывал на персонажа детали, как бусины. Сначала Полоний был ближе к привычному представлению, потом режиссёр давал новое задание. Если я справлялся, он поднимал планку: «А ещё выше можешь?» И роль становилась всё более полифоничной.
Левитин умеет нажимать нужные кнопки в актёре. Иногда давлением, иногда лаской, иногда криком – но добивается результата. Я люблю такой процесс: режиссёр видит, как ты выполнил задачу, и на следующей репетиции предлагает уже другую, гораздо более сложную. И этот процесс способствует непрерывному росту.
– В театре Левитина легко быть ярким. А как не потерять органику?
– Это одна из главных трудностей. Театр эксцентричный, нарочитый, и в нём очень легко сорваться в неправду. Михаил Захарович даёт определённые интонации, мизансцены, решения, а ты должен понять, как сделать их своими и существовать в них органично.
Здесь мне помогает прежний опыт. Если бы в моей жизни не было разных театров и режиссёрских школ, актёрский аппарат, наверное, не был бы таким подвижным. А в спектакле нужно мгновенно переходить из одного состояния в другое: Полоний плачет, тут же смеётся, затем испытывает сильное волнение и страх. Эти переходы не должны выглядеть отдельными эффектами.
– Вы сказали, что в «Эрмитаже» иногда идёте к роли от внешнего к внутреннему. Как это происходило с Полонием?
– В других театрах чаще начинаешь с внутреннего и постепенно приходишь к внешней форме. Здесь мне помогали костюм, реквизит, разные детали. Я приходил в костюмерную, находил сюртуки, плащи, украшения. Постепенно понял, насколько Полонию важны статус и умение себя преподнести. Он знает, как выглядеть на миллион, и этому же учит сына.
Пока шли долгие репетиции, я сам собирал детали будущего костюма: что-то пришивал, вышивал орнаменты. Белый костюм тоже рождался постепенно: я брал лоскутки в пошивочном цеху, делал цветы. Это помогало погружаться в персонажа. Я ничего не создавал специально для готового результата, но некоторые находки потом вошли в спектакль.
– Одна из таких находок – голубь, которого Полоний выпускает на сцене?
– Да. Когда-то Михаил Захарович предложил эту деталь, потом сам о ней забыл и решил убрать. А я уже ухватился за идею, нашёл голубя и стал отстаивать этот эпизод. Я очень люблю, когда ровное течение эпизода вдруг нарушается и зритель словно просыпается.
Для себя я объясняю это как прощание Полония с прошлой жизнью, с воспоминаниями о бурной молодости. В сцене с дочерью он даёт наставления, опираясь на собственный опыт, будто просит не повторять его ошибок. А потом выпускает голубя. Может быть, зритель прочитает этот жест иначе – и это тоже прекрасно. Это один из моих любимых моментов в спектакле.
– Каким вы хотите показать Полония зрителю?
– Мне хочется, чтобы за внешней инфантильностью и суетливостью зритель увидел человека с глубиной и большим прошлым. Он переживает за детей, за себя, пытается сохранить своё место в мире. В спектакле есть очень точное определение – «вертлявый хлопотун». Но одной этой краской персонаж не исчерпывается.
Объём появился благодаря тандему режиссёра и актёра. Без того, что вложил в работу Михаил Захарович, такого Полония не было бы. Иногда не понимаешь, откуда режиссёр берёт неожиданное решение. Наверное, это и называется гениальностью.
– После такой эмоциональной работы удаётся оставить персонажа в театре?
– Коллеги говорят, что даже видят этот момент на поклонах: ещё секунду назад перед ними персонаж, потом происходит щелчок – и я снова становлюсь собой.
Для меня это правильно. В театре я могу быть натянут до предела, но домой стараюсь не нести ни роль, ни репетиционные конфликты.
– Что помогает вам спустя двадцать лет сохранять интерес к профессии?
– Наверное, честное к ней отношение. Я держу себя в тонусе – от пунктуальности до внешнего вида. Это помогает оставаться собранным. Боюсь однажды расслабиться, уйти в обыденность и потерять детский азарт, тот огонь, без которого артисту нечего делать на сцене.
Я просто очень люблю свою профессию. Всю сознательную жизнь посвятил ей и уже не могу ей изменить. Она каждый раз оказывается другой. Главное – не упереться в потолок. Как только понимаю, что достиг предела, стараюсь резко что-то поменять. Иначе можно надолго остаться в собственном болотце.
– Павел, известие о номинации за роль Полония пришло в год вашего двадцатилетия в профессии. Что вы почувствовали?
– Это было очень приятно. Первого августа исполнилось ровно двадцать лет моей творческой деятельности. И именно в этот день я увидел свое имя в лонг-листе премии «Звезда Театрала» среди прекрасных артистов.
Когда я начинал, я смотрел на работы актеров, которые теперь оказались со мной в одном списке. Для меня это большой подарок и очень важное подтверждение: значит, ты не зря занимаешься своим делом.
– За эти 20 лет вы успели поработать в классическом, музыкальном и документальном театре, много снимались. Что вам дали такие разные школы?– В музыкальном театре я проработал два с половиной сезона. Там была очень серьёзная подготовка: ежедневные занятия вокалом, пластикой, обязательные тренировки в спортивном зале. Я всё время находился в форме. Театр в этом смысле – спорт. Сейчас меня иногда просят спеть на концерте, а я отвечаю: «Ребята, я работал в музыкальном театре пятнадцать лет назад. Чтобы снова выйти на сцену на профессиональном уровне, мне нужно ежедневно заниматься». Если ты не владеешь чем-то в достаточной степени, лучше за это не браться.
При этом опыт разных театров сделал мой актёрский аппарат подвижным. Я могу работать в большом пространстве, а потом прийти на малую сцену, где нужны документальная, почти кинематографичная точность. Работа с разными режиссёрами учит быстро принимать новые условия игры.
– Вы сознательно искали эти новые условия?
– У меня были разные периоды. Сначала классический театр, затем музыкальный. В какой-то момент я понял, что перенасыщен репертуарным театром и мне необходимо что-то другое. Ушёл в кино, начал работать в отдельных проектах. Потом появилась Ольга Субботина и Центр драматургии и режиссуры. В «Заговоре чувств» я играл Кавалерова. Рядом были Владимир Скворцов, Светлана Устинова, Илья Ильин – прекрасные партнёры. Впоследствии Владимир Скворцов стал известным режиссёром, и мы начали регулярно сотрудничать. С этого, кажется, начался мой московский период.
На одной из репетиций меня увидел Михаил Юрьевич Угаров. Я даже не знал, что он находится за кулисами. Вечером мне позвонили и сказали: «Завтра тебя ждёт Михаил Угаров». Для молодого артиста это звучало почти невероятно.
– Так в вашей жизни появилась «Аляска»?
– Да. Сначала мы пробовали другую пьесу, а затем Михаил Юрьевич принёс текст, который попал на «Любимовку». Это была мексиканская пьеса в очень приблизительном переводе. Для показа он сразу придумал мизансцены – получилась не читка, а почти открытая репетиция. После показа все говорили, что работу надо продолжать.
Мы репетировали с сентября до мая, очень подробно. Менялась конфигурация зала, мы искали способ существования, делали тяжёлые этюды, в которых называли персонажей собственными именами. После классического и музыкального театра это была совсем другая школа. В дальнейшем она помогла мне и в кино, и в работе с современным театром.
– Вы говорите, что вам часто достаются неожиданные роли. Это случайность или внутренний выбор?– Наверное, это мой счастливый билет. У меня почти нет одинаковых ролей. Ещё во время учёбы нас учили не повторять однажды найденный образ. Актёр не имеет права быть одинаковым.
Я и сейчас постоянно хожу в театр – на самые разные спектакли: хорошие и плохие, масштабные и камерные. Смотрю, анализирую, почему сегодня артист играет так, а завтра – иначе. Нужно понимать, что происходит в театральном мире, и не застревать в одном способе существования.
– Полоний тоже оказался ролью, которой вы от себя не ожидали?
– Совершенно. Когда Михаил Захарович объявил распределение в «Гамлете», я был в недоумении. Мне казалось, что это абсолютно не моя роль. Мы привыкли представлять Полония пожилым интриганом с двумя детьми, персонажем, который плетёт свои козни и помогает развиваться сюжету.
Даже когда начались репетиции, я ждал, что режиссёр передумает, снимет меня с роли или предложит другую. Но у меня часто бывает так: если вначале я недоумеваю и сопротивляюсь, работа в итоге оказывается особенно интересной.
– Как Михаил Левитин помог вам увидеть другого Полония?
– Мы репетировали около года. Михаил Захарович постепенно нанизывал на персонажа детали, как бусины. Сначала Полоний был ближе к привычному представлению, потом режиссёр давал новое задание. Если я справлялся, он поднимал планку: «А ещё выше можешь?» И роль становилась всё более полифоничной.
Левитин умеет нажимать нужные кнопки в актёре. Иногда давлением, иногда лаской, иногда криком – но добивается результата. Я люблю такой процесс: режиссёр видит, как ты выполнил задачу, и на следующей репетиции предлагает уже другую, гораздо более сложную. И этот процесс способствует непрерывному росту.
– В театре Левитина легко быть ярким. А как не потерять органику?
– Это одна из главных трудностей. Театр эксцентричный, нарочитый, и в нём очень легко сорваться в неправду. Михаил Захарович даёт определённые интонации, мизансцены, решения, а ты должен понять, как сделать их своими и существовать в них органично.
Здесь мне помогает прежний опыт. Если бы в моей жизни не было разных театров и режиссёрских школ, актёрский аппарат, наверное, не был бы таким подвижным. А в спектакле нужно мгновенно переходить из одного состояния в другое: Полоний плачет, тут же смеётся, затем испытывает сильное волнение и страх. Эти переходы не должны выглядеть отдельными эффектами.
– Вы сказали, что в «Эрмитаже» иногда идёте к роли от внешнего к внутреннему. Как это происходило с Полонием?
– В других театрах чаще начинаешь с внутреннего и постепенно приходишь к внешней форме. Здесь мне помогали костюм, реквизит, разные детали. Я приходил в костюмерную, находил сюртуки, плащи, украшения. Постепенно понял, насколько Полонию важны статус и умение себя преподнести. Он знает, как выглядеть на миллион, и этому же учит сына.
Пока шли долгие репетиции, я сам собирал детали будущего костюма: что-то пришивал, вышивал орнаменты. Белый костюм тоже рождался постепенно: я брал лоскутки в пошивочном цеху, делал цветы. Это помогало погружаться в персонажа. Я ничего не создавал специально для готового результата, но некоторые находки потом вошли в спектакль.
– Одна из таких находок – голубь, которого Полоний выпускает на сцене?– Да. Когда-то Михаил Захарович предложил эту деталь, потом сам о ней забыл и решил убрать. А я уже ухватился за идею, нашёл голубя и стал отстаивать этот эпизод. Я очень люблю, когда ровное течение эпизода вдруг нарушается и зритель словно просыпается.
Для себя я объясняю это как прощание Полония с прошлой жизнью, с воспоминаниями о бурной молодости. В сцене с дочерью он даёт наставления, опираясь на собственный опыт, будто просит не повторять его ошибок. А потом выпускает голубя. Может быть, зритель прочитает этот жест иначе – и это тоже прекрасно. Это один из моих любимых моментов в спектакле.
– Каким вы хотите показать Полония зрителю?
– Мне хочется, чтобы за внешней инфантильностью и суетливостью зритель увидел человека с глубиной и большим прошлым. Он переживает за детей, за себя, пытается сохранить своё место в мире. В спектакле есть очень точное определение – «вертлявый хлопотун». Но одной этой краской персонаж не исчерпывается.
Объём появился благодаря тандему режиссёра и актёра. Без того, что вложил в работу Михаил Захарович, такого Полония не было бы. Иногда не понимаешь, откуда режиссёр берёт неожиданное решение. Наверное, это и называется гениальностью.
– После такой эмоциональной работы удаётся оставить персонажа в театре?
– Коллеги говорят, что даже видят этот момент на поклонах: ещё секунду назад перед ними персонаж, потом происходит щелчок – и я снова становлюсь собой.
Для меня это правильно. В театре я могу быть натянут до предела, но домой стараюсь не нести ни роль, ни репетиционные конфликты.
– Что помогает вам спустя двадцать лет сохранять интерес к профессии?
– Наверное, честное к ней отношение. Я держу себя в тонусе – от пунктуальности до внешнего вида. Это помогает оставаться собранным. Боюсь однажды расслабиться, уйти в обыденность и потерять детский азарт, тот огонь, без которого артисту нечего делать на сцене.
Я просто очень люблю свою профессию. Всю сознательную жизнь посвятил ей и уже не могу ей изменить. Она каждый раз оказывается другой. Главное – не упереться в потолок. Как только понимаю, что достиг предела, стараюсь резко что-то поменять. Иначе можно надолго остаться в собственном болотце.
