С сентября 1939 года до самого конца Второй мировой войны в Европе, по официальным данным, было убито до 300 тысяч людей с психическими расстройствами, умственно отсталых, наследственно больных, нетрудоспособных, инвалидов — словом, тех, кто портил «чистоту расы».
В пьесе «Ночь Гельвера» польский драматург Ингмар Вилквист вложил ужасающую статистику в одну человеческую жизнь. К этой истории на сцене Лезгинского музыкально-драматического театра обратился режиссёр Дмитрий Павлов.
О каких именно событиях идёт речь, зритель понимает. Режиссер спектакля уходит от прямой исторической конкретики: нет ни дат, ни названий городов, ни узнаваемой символики. Перед нами разворачивается трагедия двух потерянных людей — Гельвера (Ферман Мухтаров) и Карлы (Амалия Керимова) — на фоне стремительно приближающейся катастрофы. Гельвер — тот, в ком навсегда поселился «особенный» ребенок. Ему непонятна жестокость мира, в котором он живёт. Карла — сломленная женщина, которая когда-то взяла его к себе, чтобы спасти — то ли его, то ли себя.
Режиссёр (он же художник спектакля) строит комнату — последний оплот мира, скромную и почти аскетичную. Сквозь неё прорастают бетонные фонарные столбы с натянутой колючей проволокой. Холодный уличный свет концлагеря, который еще не поглотил героев, но уже навис над миром, заливает их хрупкое убежище. Кажется, ещё мгновение — и за этими стенами откроется коридор смерти. А здесь, на этом крошечном ковчеге, который вот-вот даст трещину, Гельвер и Карла живут, цепляясь друг за друга.
Несмотря на то, что мир вне этих стен стремительно горит и задыхается, зритель этого не ощущает. Пьеса Вилквиста наполнена звуками агрессии. Павлов отказывается от этого фона и уходит в звенящую, давящую тишину. Но в ней отчётливо слышно, как надвигается катастрофа, и чувствуется её чудовищное дыхание. Тишина оголяет ужас: режиссер заставляет нас пережить насилие в собственном воображении. Люди бегут и падают. Их рвут овчарки, бьют дубинками по головам, пинают ногами, стаскивают в грузовики, срывают с них одежду. Мы слышим звон бьющихся витрин и окон, хрипы, лай собак, от которого стынет кровь, треск пламени, охватившего костёл. Страдает сам Бог.
С каждой сценой безнадежность все туже сжимает кольцо. Гельвер восторженно и взахлеб рассказывает Карле, наивно, не понимая фатальности кошмара того, что видит, — о погромах на улице, о том, что он теперь их участник, о некоем Гильберте, который вручил ему флаг и похвалил за хорошо начищенные сапоги, потому что «во всем должен быть порядок». Карла, подыгрывая его детской увлеченности, ужасается, понимая ее опасную перспективу.
Зритель, как и не слышит звуков насилия, так и не видит искалеченных и убитых. Но те, кто убегали, кричали, рыдали, тем не менее оказались на сцене: и старый еврей Хансон, и его напуганная внучка, и еще сотни жертв. В момент пика психологического напряжения, в самый переломный миг, пространство начинает заполняться ботинками. Они летят и падают отовсюду и из ниоткуда, и стуку, и количеству этому нет конца. Каждая пара — это человек, которого стёрли в пыль. Не просто так Павлов выбрал этот яркий образ. Обувь убитых — один из главных символов лагерей смерти: горы башмаков, снятых с тех, кто уже никогда не увидит свет.
На сцене всё происходит одновременно. Вот они едят суп, играют в оловянных солдатиков, слушают радио, она учит его танцевать вальс. А Гельвер пытается спасти Карлу единственным понятным ему образом — научить её быть сильной и не быть «уродом, которому скоро придёт конец». Она должна тренироваться, маршировать, стоять в строю, гордо размахивать флагом.
В другом пространстве — в пространстве без времени, в мире памяти и горькой несостоявшейся жизни, где мечты, произносятся молитвы, исповеди. Здесь они ещё могут надеяться на спасение, на искупление, на чудо.
И всё это — и быт, и мечты, и молитвы — безжалостно пронизывает то, что надвигается из тьмы за колючей проволокой. Оно входит в дом, отнимает любую попытку спастись, надежду, выбор и оставляет только смерть.
В этом спектакле режиссер одинаково пристально всматривается и в общечеловеческую трагедию, и в личную драму каждого из героев — в их боль, в их вину, в то, как они мучают и пытаются спасти друг друга. Карла когда-то отказалась от своего больного ребёнка — бросила его на пороге спецучреждения, а потом много лет жила с болью от этого страшного поступка. Гельвер — её вторая попытка, крест, который она несет, чтобы исправить непоправимое. Героиня Амалии Керимовой существует в состоянии постоянного внутреннего суда. В то же время Гельверу недостаточно быть её ребёнком. Он смотрит на неё иначе, ждёт чего-то, чего она дать не может. И Карле становится ещё страшнее. Вся эта внутренняя сложность показана с очень тонким психологизмом — и погружает зрителя в экзистенциальную бездну.
Амалия Керимова создает Карлу из раскаяния, из страха, из стыда и из любви. Она играет на пределе: и кающуюся грешницу, и перепуганную женщину, и любящую мать, которая вот-вот сломается. Гельвер Фермана Мухтарова пугающе агрессивен и трогательно беззащитен. Актер очень органично существует в этом сложнейшем психологическом рисунке роли. В один миг груб в своём стремлении защитить Карлу, а в следующую минуту сам сжимается от страха перед миром, которого не понимает.
Карла не отдает Гельвера в руки палачей, дав ему мирно уснуть и не проснуться. Но своим роковым решением она приносит в жертву то единственное, ради чего продолжала жить. Спектакль Павлова не утешает. Не обещает, что «всё будет хорошо». Но, несмотря на фатальный исход, у героев, которым система и мир уже вынесли приговор, остается право выбора. И это, пожалуй, единственное, что можно противопоставить абсолютному злу.
Реклама. ГБУ "ЛЕЗГИНСКИЙ ТЕАТР". Erid: 2Vtzqv2Vtvc
В пьесе «Ночь Гельвера» польский драматург Ингмар Вилквист вложил ужасающую статистику в одну человеческую жизнь. К этой истории на сцене Лезгинского музыкально-драматического театра обратился режиссёр Дмитрий Павлов.
О каких именно событиях идёт речь, зритель понимает. Режиссер спектакля уходит от прямой исторической конкретики: нет ни дат, ни названий городов, ни узнаваемой символики. Перед нами разворачивается трагедия двух потерянных людей — Гельвера (Ферман Мухтаров) и Карлы (Амалия Керимова) — на фоне стремительно приближающейся катастрофы. Гельвер — тот, в ком навсегда поселился «особенный» ребенок. Ему непонятна жестокость мира, в котором он живёт. Карла — сломленная женщина, которая когда-то взяла его к себе, чтобы спасти — то ли его, то ли себя.
Режиссёр (он же художник спектакля) строит комнату — последний оплот мира, скромную и почти аскетичную. Сквозь неё прорастают бетонные фонарные столбы с натянутой колючей проволокой. Холодный уличный свет концлагеря, который еще не поглотил героев, но уже навис над миром, заливает их хрупкое убежище. Кажется, ещё мгновение — и за этими стенами откроется коридор смерти. А здесь, на этом крошечном ковчеге, который вот-вот даст трещину, Гельвер и Карла живут, цепляясь друг за друга.
Несмотря на то, что мир вне этих стен стремительно горит и задыхается, зритель этого не ощущает. Пьеса Вилквиста наполнена звуками агрессии. Павлов отказывается от этого фона и уходит в звенящую, давящую тишину. Но в ней отчётливо слышно, как надвигается катастрофа, и чувствуется её чудовищное дыхание. Тишина оголяет ужас: режиссер заставляет нас пережить насилие в собственном воображении. Люди бегут и падают. Их рвут овчарки, бьют дубинками по головам, пинают ногами, стаскивают в грузовики, срывают с них одежду. Мы слышим звон бьющихся витрин и окон, хрипы, лай собак, от которого стынет кровь, треск пламени, охватившего костёл. Страдает сам Бог.
С каждой сценой безнадежность все туже сжимает кольцо. Гельвер восторженно и взахлеб рассказывает Карле, наивно, не понимая фатальности кошмара того, что видит, — о погромах на улице, о том, что он теперь их участник, о некоем Гильберте, который вручил ему флаг и похвалил за хорошо начищенные сапоги, потому что «во всем должен быть порядок». Карла, подыгрывая его детской увлеченности, ужасается, понимая ее опасную перспективу.Зритель, как и не слышит звуков насилия, так и не видит искалеченных и убитых. Но те, кто убегали, кричали, рыдали, тем не менее оказались на сцене: и старый еврей Хансон, и его напуганная внучка, и еще сотни жертв. В момент пика психологического напряжения, в самый переломный миг, пространство начинает заполняться ботинками. Они летят и падают отовсюду и из ниоткуда, и стуку, и количеству этому нет конца. Каждая пара — это человек, которого стёрли в пыль. Не просто так Павлов выбрал этот яркий образ. Обувь убитых — один из главных символов лагерей смерти: горы башмаков, снятых с тех, кто уже никогда не увидит свет.
На сцене всё происходит одновременно. Вот они едят суп, играют в оловянных солдатиков, слушают радио, она учит его танцевать вальс. А Гельвер пытается спасти Карлу единственным понятным ему образом — научить её быть сильной и не быть «уродом, которому скоро придёт конец». Она должна тренироваться, маршировать, стоять в строю, гордо размахивать флагом.
В другом пространстве — в пространстве без времени, в мире памяти и горькой несостоявшейся жизни, где мечты, произносятся молитвы, исповеди. Здесь они ещё могут надеяться на спасение, на искупление, на чудо.
И всё это — и быт, и мечты, и молитвы — безжалостно пронизывает то, что надвигается из тьмы за колючей проволокой. Оно входит в дом, отнимает любую попытку спастись, надежду, выбор и оставляет только смерть.В этом спектакле режиссер одинаково пристально всматривается и в общечеловеческую трагедию, и в личную драму каждого из героев — в их боль, в их вину, в то, как они мучают и пытаются спасти друг друга. Карла когда-то отказалась от своего больного ребёнка — бросила его на пороге спецучреждения, а потом много лет жила с болью от этого страшного поступка. Гельвер — её вторая попытка, крест, который она несет, чтобы исправить непоправимое. Героиня Амалии Керимовой существует в состоянии постоянного внутреннего суда. В то же время Гельверу недостаточно быть её ребёнком. Он смотрит на неё иначе, ждёт чего-то, чего она дать не может. И Карле становится ещё страшнее. Вся эта внутренняя сложность показана с очень тонким психологизмом — и погружает зрителя в экзистенциальную бездну.
Амалия Керимова создает Карлу из раскаяния, из страха, из стыда и из любви. Она играет на пределе: и кающуюся грешницу, и перепуганную женщину, и любящую мать, которая вот-вот сломается. Гельвер Фермана Мухтарова пугающе агрессивен и трогательно беззащитен. Актер очень органично существует в этом сложнейшем психологическом рисунке роли. В один миг груб в своём стремлении защитить Карлу, а в следующую минуту сам сжимается от страха перед миром, которого не понимает.Карла не отдает Гельвера в руки палачей, дав ему мирно уснуть и не проснуться. Но своим роковым решением она приносит в жертву то единственное, ради чего продолжала жить. Спектакль Павлова не утешает. Не обещает, что «всё будет хорошо». Но, несмотря на фатальный исход, у героев, которым система и мир уже вынесли приговор, остается право выбора. И это, пожалуй, единственное, что можно противопоставить абсолютному злу.
Реклама. ГБУ "ЛЕЗГИНСКИЙ ТЕАТР". Erid: 2Vtzqv2Vtvc