Модный абсурдист, хулиган с трубкой в зубах – таким Хармса привыкли видеть. Но режиссёр Александр Савельев вдруг обнаружил: настоящий Хармс – сын богослова, предсказавший победу советского солдата, мечтавший уйти в леса с Библией и сказками. Мы поговорили о том, как эксперимент к «Ночи театров» превратился в дело 1,5 лет жизни, почему премьера в Театральном центре Вишневый сад называется «Авиация превращений» и кто выйдет из зала более потрясённым – поклонники Хармса или те, кто ничего о нём не знает.
– Александр, как родился спектакль? Изначально, мы знаем, это был эксперимент к «Ночи театров» в 2025 году, потом был показ в «Зарядье». Что изменилось сейчас в вашем режиссёрском видении по сравнению с тем первоначальным Хармсом, которого некоторые зрители уже видели?
– Что изменилось? История стала глубже, стала внятнее, чище. Если раньше это был экспромт-эскиз, некая фантазия на тему, то сейчас эта фантазия обрела своё тело, обрела форму, замысел.
Когда я погрузился в изучение всех материалов, касающихся Даниила Хармса: его биографии, произведений, писем, дневников, мне открылась пронзительная история интересного, обаятельного и талантливого человека, которую очень захотелось рассказать.
– Было что-то такое, что вас особенно поразило в Хармсе, когда вы начали?
– Вы удивитесь, я открещивался от этой работы как мог, потому как Хармс автор культовый и даже модный, и привлекает публику своим эпатажем, хулиганством, новаторством, а я не люблю мейнстрим, конъюнктуру, модность. Казалось, что это крайне далёкий от меня человек, и творчество его мне казалось чуждым. Но когда начал изучать вопрос, то был просто в шоке, потому что это оказался совершенно другой человек, не тот, к которому все привыкли. Это человек большого ума, большой творческой смелости. Вдобавок, Даниил Хармс оказался глубоко религиозный человек – для меня это было особенно неожиданно.
Он искал новые формы в литературе не потому, что хотел прославиться. «Если отбросить древних, о которых я не могу судить, то истинных гениев наберется только пять, и двое из них русские. Вот эти пять гениев-поэтов: Данте, Шекспир, Гёте, Пушкин и Гоголь», – так писал в своих дневниках Даниил Иванович. Он просто понимал, что бессмысленно идти этой дорогой – она уже протоптана. Значит, надо искать путь в обход. И он всю жизнь искал этот обходной путь.
Хармс пытался найти своё предназначение в литературе. В первую очередь, он прославился как детский писатель, и это было парадоксально, учитывая, что он не только никогда этого не хотел, так ещё и ненавидел детей, о чем не переставал писать. Над дверью в своей комнате он даже повесил табличку с надписью: «Здесь убивают детей». Такой был человек.
Он чувствовал на себе ответственность за обладание литературным даровнием, и переживал, не находя для него, как ему казалось, достойного применения. «Я был наиболее счастлив, когда у меня отняли перо и бумагу и запретили что-либо делать. У меня не было тревоги, что я не делаю чего-то по своей вине. Совесть была спокойна, и я был счастлив. Это было, когда я сидел в тюрьме», – вот так он пишет в своих дневниках.
К моменту, когда мы снова вернулись к спектаклю, я перечитал о Хармсе всё, что смог достать, пересмотрел фильмы о нем, его произведения, картины в честь него, музыку, связанную с ним. И мне уже начало казаться, что я знаю его так хорошо, будто мы с ним лично знакомы, будто это мой близкий друг, которого у меня никогда не было, но которого я хотел бы иметь. И потому хочется поделиться своим впечатлением об этом человеке, поделиться тем, каким его вижу я.
На его долю выпала очень тяжёлая жизнь, но он относился к ней философски и даже с юмором. Не страдал, не обвинял никого. Размышлял, сочинял, молился, шутил.
– Вы называете жанр «абсурдные истории, рассказанные по мотивам дневников и писем». Как получается найти баланс между абсурдом и документалистикой?
– Я думал: какое может быть место действия всей этой истории? Не в бытовом плане, а в художественном. И понял, что это должен быть его последний сон в больнице перед смертью, когда вся жизнь проходит перед глазами. Но так как этот сон болезненный, температурный, то в нём смешиваются реальность и его произведения, и уже не понимаешь: то ли это было на самом деле, то ли он это написал. То ли перед нами его персонажи, то ли его современники, а скорее всего – и то и другое. В искусстве часто бывают ассоциации со сном, где смешивается реальность и фантазия.
Многие хармсоведы замечали, что у него в произведениях есть аналогии на события из жизни. Он брал образы не абстрактно. Например, в одном произведении, он писал, что родился из икры и пробыл в таком состоянии до окончания гимназии. А ведь в старших классах он как раз начал писать. Получается, он как писатель до старших классов пробыл в виде «икры».
Но он не пытался строить ребусы, просто его образы, зачастую, вырастали из его собственной жизни или из мировой литературы. Например, в «Елизавете Бам» есть явные отсылки к Шекспиру, в «Старухе» – к Достоевскому.
– Как вы считаете, кто выйдет после спектакля с бОльшим впечатлением – подготовленный зритель или неподготовленный?
– Неподготовленный. Я сам полтора года назад был не подготовленным к творчеству Хармса человеком. Но спустя полтора года своего пути я предлагаю свой взгляд на Хармса, отличающийся от общепринятого. Возможно, поклонники Хармса придут и скажут: «Да это разве наш Хармс?». Потому как я предлагаю совсем другой взгляд на этого человека, нежели тот, что за ним закрепился. Но я убеждён в своей правоте. Это мой Хармс.
– Тексты Хармса требуют виртуозного чувства ритма и готовности к абсурду прямо здесь и сейчас. Как вы «заражали» актёрскую команду – были среди них те, кто изначально сопротивлялся материалу?
– Я сознательно подошёл к выбору артистов. Я брал тех, с кем готов идти в разведку. Они настолько глубоко вошли в эту работу, что тоже являются соавторами спектакля. Это первый случай в моей режиссёрской жизни, когда я понимаю, что нельзя вводить второй состав. Это история авторская и с актёрской точки зрения.
– Можно ли сказать, что Хармс вошёл в вашу жизнь в нужный момент?
– Да, в нужный. Мне надо было прожить всю жизнь, чтобы к моменту, когда Хармса надо было «зачинать», я был готов. И совершенно неожиданно для себя. Хармс был человеком, творчеством которого я никогда не планировал заниматься. А сейчас я вижу, что этот спектакль – наверное, дело всей моей жизни на данный момент. Это работа – настоящее чудо. У каждого режиссёра есть один спектакль, который венчает его творчество. Я понимаю, что у меня это «Хармс». Я пока не могу представить другой работы, в которую я провалился бы так глубоко. Это даже не мечта, это слишком дерзко для мечты.
В моем понимании прекрасного, это спектакль гениальный, к которому я не имею никакого отношения. Я просто зритель, который смотрит, как всё это само собой рождается. Я не понимаю, кто это придумал. Это как родительство: ты дал жизнь, но стои?т перед тобой человек, и ты понимаешь, что ты не выбирал ему внешность, не выбирал характер. И если ребёнок талантлив, ты не записываешь это себе в заслуги, его таким создал Господь, а ты просто сопровождаешь. И я также смотрю на этот спектакль и не знаю, откуда он взялся. Я самый обыкновенный молодой режиссёр. Мне просто очень повезло стать «родителем» для этого спектакля. И я испытываю огромные эмоции, в связи с этим. Это большое счастье.
– Давайте пофантазируем: если бы Хармс вдруг оказался на вашей премьере, понравилось бы ему?
– Я очень стараюсь, чтобы ему понравилось. Я верю, что он всё видит и он с нами. Я мечтал выпустить спектакль 30 декабря – к 120-летию Хармса, сделать ему подарок. Но не случилось. Значит, так лучше. Я очень хочу его порадовать. Этот спектакль, отчасти, я делал для него.
– «Авиация превращений» – почему именно такое название? Что вы закладываете в него?
– Мне хотелось бы, чтобы зритель, придя на спектакль, сам дал себе ответ. Не хочется ограничивать его какой-то формулировкой. Название родилось случайно, по наитию. А спустя полтора года спектакль сам нашёл оправдание этому названию. Начиная с того, что история начинается, когда летят немецкие самолёты, наша авиация, и всё меняется, превращается. Заканчивая тем, что Хармс, когда умирает, «человек, застрявший в небесах», как он сам себя называл – он летит в небеса и в этот момент превращается из чудака с трубкой на велосипеде в ангела. Это тоже авиация превращений. Но это уже тайны спектакля – пусть зрители увидят сами…
– Александр, как родился спектакль? Изначально, мы знаем, это был эксперимент к «Ночи театров» в 2025 году, потом был показ в «Зарядье». Что изменилось сейчас в вашем режиссёрском видении по сравнению с тем первоначальным Хармсом, которого некоторые зрители уже видели?
– Что изменилось? История стала глубже, стала внятнее, чище. Если раньше это был экспромт-эскиз, некая фантазия на тему, то сейчас эта фантазия обрела своё тело, обрела форму, замысел.
Когда я погрузился в изучение всех материалов, касающихся Даниила Хармса: его биографии, произведений, писем, дневников, мне открылась пронзительная история интересного, обаятельного и талантливого человека, которую очень захотелось рассказать.
– Было что-то такое, что вас особенно поразило в Хармсе, когда вы начали?
– Вы удивитесь, я открещивался от этой работы как мог, потому как Хармс автор культовый и даже модный, и привлекает публику своим эпатажем, хулиганством, новаторством, а я не люблю мейнстрим, конъюнктуру, модность. Казалось, что это крайне далёкий от меня человек, и творчество его мне казалось чуждым. Но когда начал изучать вопрос, то был просто в шоке, потому что это оказался совершенно другой человек, не тот, к которому все привыкли. Это человек большого ума, большой творческой смелости. Вдобавок, Даниил Хармс оказался глубоко религиозный человек – для меня это было особенно неожиданно.
Он искал новые формы в литературе не потому, что хотел прославиться. «Если отбросить древних, о которых я не могу судить, то истинных гениев наберется только пять, и двое из них русские. Вот эти пять гениев-поэтов: Данте, Шекспир, Гёте, Пушкин и Гоголь», – так писал в своих дневниках Даниил Иванович. Он просто понимал, что бессмысленно идти этой дорогой – она уже протоптана. Значит, надо искать путь в обход. И он всю жизнь искал этот обходной путь.
Хармс пытался найти своё предназначение в литературе. В первую очередь, он прославился как детский писатель, и это было парадоксально, учитывая, что он не только никогда этого не хотел, так ещё и ненавидел детей, о чем не переставал писать. Над дверью в своей комнате он даже повесил табличку с надписью: «Здесь убивают детей». Такой был человек.
Он чувствовал на себе ответственность за обладание литературным даровнием, и переживал, не находя для него, как ему казалось, достойного применения. «Я был наиболее счастлив, когда у меня отняли перо и бумагу и запретили что-либо делать. У меня не было тревоги, что я не делаю чего-то по своей вине. Совесть была спокойна, и я был счастлив. Это было, когда я сидел в тюрьме», – вот так он пишет в своих дневниках.
К моменту, когда мы снова вернулись к спектаклю, я перечитал о Хармсе всё, что смог достать, пересмотрел фильмы о нем, его произведения, картины в честь него, музыку, связанную с ним. И мне уже начало казаться, что я знаю его так хорошо, будто мы с ним лично знакомы, будто это мой близкий друг, которого у меня никогда не было, но которого я хотел бы иметь. И потому хочется поделиться своим впечатлением об этом человеке, поделиться тем, каким его вижу я.
На его долю выпала очень тяжёлая жизнь, но он относился к ней философски и даже с юмором. Не страдал, не обвинял никого. Размышлял, сочинял, молился, шутил.
– Вы называете жанр «абсурдные истории, рассказанные по мотивам дневников и писем». Как получается найти баланс между абсурдом и документалистикой?– Я думал: какое может быть место действия всей этой истории? Не в бытовом плане, а в художественном. И понял, что это должен быть его последний сон в больнице перед смертью, когда вся жизнь проходит перед глазами. Но так как этот сон болезненный, температурный, то в нём смешиваются реальность и его произведения, и уже не понимаешь: то ли это было на самом деле, то ли он это написал. То ли перед нами его персонажи, то ли его современники, а скорее всего – и то и другое. В искусстве часто бывают ассоциации со сном, где смешивается реальность и фантазия.
Многие хармсоведы замечали, что у него в произведениях есть аналогии на события из жизни. Он брал образы не абстрактно. Например, в одном произведении, он писал, что родился из икры и пробыл в таком состоянии до окончания гимназии. А ведь в старших классах он как раз начал писать. Получается, он как писатель до старших классов пробыл в виде «икры».
Но он не пытался строить ребусы, просто его образы, зачастую, вырастали из его собственной жизни или из мировой литературы. Например, в «Елизавете Бам» есть явные отсылки к Шекспиру, в «Старухе» – к Достоевскому.
– Как вы считаете, кто выйдет после спектакля с бОльшим впечатлением – подготовленный зритель или неподготовленный?
– Неподготовленный. Я сам полтора года назад был не подготовленным к творчеству Хармса человеком. Но спустя полтора года своего пути я предлагаю свой взгляд на Хармса, отличающийся от общепринятого. Возможно, поклонники Хармса придут и скажут: «Да это разве наш Хармс?». Потому как я предлагаю совсем другой взгляд на этого человека, нежели тот, что за ним закрепился. Но я убеждён в своей правоте. Это мой Хармс.
– Тексты Хармса требуют виртуозного чувства ритма и готовности к абсурду прямо здесь и сейчас. Как вы «заражали» актёрскую команду – были среди них те, кто изначально сопротивлялся материалу?
– Я сознательно подошёл к выбору артистов. Я брал тех, с кем готов идти в разведку. Они настолько глубоко вошли в эту работу, что тоже являются соавторами спектакля. Это первый случай в моей режиссёрской жизни, когда я понимаю, что нельзя вводить второй состав. Это история авторская и с актёрской точки зрения.
– Можно ли сказать, что Хармс вошёл в вашу жизнь в нужный момент?– Да, в нужный. Мне надо было прожить всю жизнь, чтобы к моменту, когда Хармса надо было «зачинать», я был готов. И совершенно неожиданно для себя. Хармс был человеком, творчеством которого я никогда не планировал заниматься. А сейчас я вижу, что этот спектакль – наверное, дело всей моей жизни на данный момент. Это работа – настоящее чудо. У каждого режиссёра есть один спектакль, который венчает его творчество. Я понимаю, что у меня это «Хармс». Я пока не могу представить другой работы, в которую я провалился бы так глубоко. Это даже не мечта, это слишком дерзко для мечты.
В моем понимании прекрасного, это спектакль гениальный, к которому я не имею никакого отношения. Я просто зритель, который смотрит, как всё это само собой рождается. Я не понимаю, кто это придумал. Это как родительство: ты дал жизнь, но стои?т перед тобой человек, и ты понимаешь, что ты не выбирал ему внешность, не выбирал характер. И если ребёнок талантлив, ты не записываешь это себе в заслуги, его таким создал Господь, а ты просто сопровождаешь. И я также смотрю на этот спектакль и не знаю, откуда он взялся. Я самый обыкновенный молодой режиссёр. Мне просто очень повезло стать «родителем» для этого спектакля. И я испытываю огромные эмоции, в связи с этим. Это большое счастье.
– Давайте пофантазируем: если бы Хармс вдруг оказался на вашей премьере, понравилось бы ему?
– Я очень стараюсь, чтобы ему понравилось. Я верю, что он всё видит и он с нами. Я мечтал выпустить спектакль 30 декабря – к 120-летию Хармса, сделать ему подарок. Но не случилось. Значит, так лучше. Я очень хочу его порадовать. Этот спектакль, отчасти, я делал для него.
– «Авиация превращений» – почему именно такое название? Что вы закладываете в него?– Мне хотелось бы, чтобы зритель, придя на спектакль, сам дал себе ответ. Не хочется ограничивать его какой-то формулировкой. Название родилось случайно, по наитию. А спустя полтора года спектакль сам нашёл оправдание этому названию. Начиная с того, что история начинается, когда летят немецкие самолёты, наша авиация, и всё меняется, превращается. Заканчивая тем, что Хармс, когда умирает, «человек, застрявший в небесах», как он сам себя называл – он летит в небеса и в этот момент превращается из чудака с трубкой на велосипеде в ангела. Это тоже авиация превращений. Но это уже тайны спектакля – пусть зрители увидят сами…
