Когда Юрий Гальцев появился на свет, в палату родильного дома в Кургане к его маме пришла делегация врачей и поинтересовалась, не планирует ли мама назвать сына в честь Гагарина (мальчик родился 12 апреля 1961 года). И хотя космонавтом Юрий Николаевич не стал, эта «космическая связь» стала отправной точкой в его насыщенной актерской биографии, где рядом всегда были сплошь небожители: и Аркадий Райкин, и Юрий Никулин, и Олег Попов... Об этом (и многом другом) мы и поговорили в интервью по случаю юбилея нынешнего худрука Театра Эстрады.
– Юрий Николаевич, я сейчас шел на интервью и вспомнил знаменитую фотографию, где в толпе на Невском проспекте идет Аркадий Райкин. Прохожие его не замечают, а он в силу своего роста чуть возвышается над ними. Выделяется на общем фоне… Он часть Ленинграда. И в то же время – ни на кого не похож. Аналогия очевидна. Наверняка вы тоже находитесь в постоянном диалоге с ним.
– Безусловно. И дело не только в Театре Эстрады… Он каким-то незримым образом всегда был в моей жизни. Недавно узнал от старожилов, что Райкин учился, оказывается, в школе на Фонтанке, 62, недалеко от того места, где я долгое время жил. А когда я был студентом театрального института, то не раз слышал от друзей и коллег Аркадия Исааковича, как тяжело ему дался вынужденный переезд в Москву в 1982 году из-за конфликта с городским партийным начальством. Он очень любил Ленинград и потому всё, что сделал для нашего театра, мы стараемся бережно сохранять.
Фото: Юрий Белинский
– Дело, надо полагать, не только в мемориальных вещах. Знаю, что сохранилась гримерка артиста, не говоря уже о том, что на фасаде и на афишах вот уже четверть века пишется: «Театр Эстрады имени Аркадия Райкина». Это, можно сказать, бренд.
– Да, имя гипнотизирует.
– И в этой связи, наверное, самое непростое перейти от мемориальности к живому дыханию времени. Я говорю, конечно, об актуальном репертуаре.
– В нашем случае это вопрос особенно сложный, конечно…
– Вот как Ширвиндт говорил про свой театр: если театр не смеётся над вывеской, то тогда вывеска смеется над театром. У вас, наверное, ощущается нечто подобное. Вы заложник слова «эстрада» отчасти.
– Ну, отчасти, да. И в то же время есть кайф большой, потому что в Санкт-Петербурге больше ста театров, а Театр Эстрады один. И народ, который приходит к нам, состоит наполовину из питерцев и наполовину из приезжих. Очень люблю наблюдать за ними: вижу, что они попали сюда неслучайно. То есть идут по дорожке, которая протоптана.
Поиск репертуара – вопрос, конечно, самый болезненный. С одной стороны, хочется не уходить от традиции, с другой – важно слышать время.
Вживую я видел чудесный спектакль, в котором участвовал Аркадий Райкин, – «Мир дому твоему». Его поставили уже в Москве, в театре «Сатирикон», после того как коллектив Аркадия Исааковича покинул Ленинград. Там и Костя играл.
Я всё думаю, не сделать ли нам нечто подобное. Сейчас, конечно, юмор другой, но очень хочется найти такой материал, который будет вспоминаться и много лет спустя – вот как «Люди и манекены». Это ведь шикарно было написано. История из нескольких серий. Гладков музыку писал: она и сейчас у меня в голове. Чудесная мелодия. Там Райкин, как вы помните, был таксистом, и все городские сюжеты, широкая палитра человеческих типажей как проносятся у него перед глазами.
Можно сделать историю от лица курьера: сегодня ведь каких только доставок не существует! Курьер стал вездесущим персонажем современного города. Его встречаешь в подъезде и в метро, на улице и в офисе. Как у Гоголя в «Ревизоре»: «И в ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры... можете представить себе, тридцать пять тысяч одних курьеров!» Нестареющий сюжет…
– То есть идеи ищете в прошлом?
– Да нет, идея может прийти откуда угодно. Просто всматриваюсь в классику. Вот тот же «Кабачок 13 стульев»... Я вспоминаю себя молодым, когда папа под Новый год вместе с друзьями садился у телевизора, мы ели пельмени, смотрели «Кабачок» и всё казалось таким праздничным, веселым… Сейчас пересматриваю, там ведь шутки все были прописанные, но как классно сделаны. Ведь по большому счету они же брали этих польских драматургов и ставили как телеспектакль.
Сейчас во всевозможных стендапах принцип другой: там много импровизации. А в «Кабачке» или в тех же спектаклях Аркадия Райкина всё было сделано, основательно срежиссировано. Поэтому, если мы говорим о нынешнем Театре Эстрады, я тоже сторонник того, чтобы спектакль был «сделан». Конечно, у него должен быть современный стиль, живое дыхание времени, но общий художественный результат в приоритете.
Многие мои сослуживцы, многие мои ребята, актеры, с которыми я учился в театральной студии, смеялись надо мной: мол, зачем тебе это надо? Ты хорошо зарабатываешь, много ездишь, собираешь полные залы и ни от кого не зависишь. Ну, есть команда, мы выступаем вдвоем, втроем, всё складывается прекрасно. Зачем тебе театр?
Сейчас, правда, они совершенно по-другому говорят. Мир перевернулся. А я понял, что с репертуарным театром я не только выиграл и победил, а сделал правильный выбор. Хотя изначально все «стадо» бежало влево, и только один бежал вправо.
– Художественная программа театра с такой сложной, противоречивой вывеской, это совершенно особая история... В Москве, например, Театр Эстрады уже много лет является преимущественно прокатной площадкой для антрепризы. У вас же иной подход: единый репертуар, постоянная труппа, много классики в афише…
– Я с удовольствием показал бы у Машкова нашего «Ревизора». Я смотрел «Ревизора» у него. И думаю, что с нашим они прекрасно рифмуются. Уверен, мы нашли бы отклик. Хотя, если говорить о гастролях, мы несколько раз уже играли «Ревизор» на Таганке и тоже имели успех.
– В прошлом году на страницах «Театрала» было интервью с директором Театра Эстрады, мы много говорили о менеджменте, о позиционировании театра. Но теперь хочется спросить у вас, как у художественного руководителя: как формируется афиша? По наитию или все же необходим глубокий продюсерский анализ, например, исследование запросов аудитории, репертуарных трендов и т.п.?
– Прежде всего, по наитию, конечно же, по какому-то внутреннему ощущению, что нужно времени нашему, что не нужно. Есть чуйка. Мы собираемся с нашими ребятами, с молодыми, с режиссёрами. Обсуждаем идеи.
Ну, условно говоря, давайте сделаем Салтыкова-Щедрина. Это же великий писатель, который опередил свою эпоху намного вперед. Конечно, его запрещали за острую сатиру, за злободневность, за смелость. Антураж поменялся, но проблемы ведь никуда не исчезли: извечные беды российского чиновничества, плутократия, ханжество, цинизм…
Почему бы не взять от Салтыкова-Щедрина все самое злободневное – городские типажи, характеры, нравы. Необходимо учитывать, конечно, интонацию времени и жанровую специфику нашего театра, но в остальном-то ничего не поменялось. Живая классика… Как будто он сегодня с нами живет и с нами идет по городу, и всё описывает, и заглядывает во всевозможные закоулки нашей жизни.
– То есть ищете злободневность, всматриваясь в зеркало классики…
– Да, причем классика теперь и Вампилов, и Шукшин, и Володин, и Розов… Очень интересно было бы найти для них ключ, чтобы и они прозвучали на нашей сцене. Есть, конечно, нетленный Гоголь. У нас прекрасно идет «Ревизор» и, конечно, всегда можно взять «Женитьбу» или «Мертвые души», но есть опасность повтора, поэтому думаешь, ну, лучше вот немножечко пусть он еще полежит, отстоится, мы Гоголя потом попозже возьмем. Важно не повторяться.
– Хочется свежести…
– Да, безусловно. У меня есть идея взять, например, Сашу Чёрного. Он же поэт на все времена. Удивительно остроумный и, как ни странно, не растиражированный.
– Помнится, как Александр Ширвиндт цитировал его на все случаи жизни.
– Да, это его любимый поэт. Я тоже слышал не раз и не переставал удивляться: как актуально! Теперь думаю, не сделать ли нам спектакль «Черным по белому» или «Белым по Черному» – что-нибудь в таком роде? Я бы написал песни на его стихи, мы добавили бы рок, кантри, эстрадное исполнение, шоу-песню и еще что-нибудь водевильного и мюзикловского плана. То есть разное-разное от Саши Черного. Объединить его стихи какой-то болванкой интересной.
– А что мешает сделать?
– Мешает время. Его просто нет.
– Но вы же не один. У вас целая команда…
– Да, совершенно верно. Но хотелось бы, чтобы основная часть, что касается музыки и идеи, все-таки шла от меня.
– То есть актёрский зуд?
– Вы опять хороший вопрос поднимаете. Потому что, знаете, даже в соавторстве с моими корифеями – Игорем Ярошевичем и Юрием Михайликом, с которыми я прошел огонь, воду и медные трубы, - при постановке спектакля все равно получится «лебедь, рак и щука». Каждый хочет внести свою лепту, но это мешает конечному результату, поскольку в нашем деле важны не «лебедь, рак и щука», а скорее конь, который должен тянуть телегу. А в телеге уже все, кого он взял. Это очень важно.
– Золотой театральный закон: «Лишняя краска вредит целому».
– Абсолютно! Конь должен быть один. Это очень важно. И раз уж тебе принадлежит идея, то и наиболее полноценно воплотить ее можешь только ты.
– Мне кажется, что за годы руководства (напомним читателям, что Театр Эстрады вы возглавили в 2008 году) творческий голод никуда не исчез. Вам всё так же хочется самореализации…
– Но а как это может надоесть, если занимаешься любимым делом. Хотя я бы уж слишком не идеализировал, поскольку всё равно мы меняемся, мы не становимся моложе, многое неизбежно подвергается пересмотру – смещаются приоритеты...
Ну, скажем, у меня был прекрасный спектакль «Дом» по пьесе Жени Гришковца. Я много его играл, играл и как бы наигрался. Наступил момент тягости, когда чувствуешь, что он забирает времени и сил гораздо больше, чем хотелось бы. Вот, скажем, идет он у нас раз в месяц. Казалось бы, ерунда для репертуарного театра. Но за этим разовым показом стоит длительная подготовка: там много текста, много психологических нюансов. Его нельзя репетировать в полсилы. И потому уже за неделю до показа приходится всё заново «пересобирать», переваривать, учить. В какой-то момент я почувствовал, что лучше на мою роль найти замену (я передал ее Андрею Гульневу), а сам использую это время для новой работы. Андрей, кстати, прекрасный актер – мы перестроили спектакль под его творческий диапазон. Ну, с музыкой немножко придумали. С какими-то моментами он справляется гораздо интереснее и лучше меня.
Поэтому спектакль остался в репертуаре, собирает полные залы, но мне самому хочется чего-то другого.
– А чего?
– Самый трудный вопрос. Вы знаете, мне недавно дали посмотреть архивную запись (когда-нибудь я покажу ее нашим ребятам). Я ведь, когда закончил театральный, начинал в театре «Буфф», и мы там сделали спектакль «Гахан и его друзья». Это пользовалось такой популярностью, что до сих пор я встречаю людей, которые помнят эту работу: «Простите, это же вы там играли?»
Так вот, я посмотрел – кажется, это было только вчера! – и понимаю: мне сейчас не сделать того, что я делал тогда. Понимаете, о чем я говорю?
– Алексей Баталов замечательно говорил, что во многих профессиях очень ценится опыт – во многих, но только не в актерской, поскольку на каждую роль – свой возраст.
– Поражаешься другому: как стремительно всё проходит. Вроде только вчера был наш «Гахан» и душа кипела планами, а уже спотыкаешься о вопрос: «чего бы хотелось дальше»? Ну, Гамлета мне уже не сыграть.
– А может и сыграть. Тем более что вы и сами не раз убеждались, насколько подвижны творческие рамки и как всё условно. Были клоунада, эстрада, пародии, но рядом с ними возникли работы в фильмах Игоря Масленикова, Юрия Мамина, Сергея Овчарова. И сколько еще подобных примеров можно привести. Много мы знаем клоунов, которые играют в драматических спектаклях?
– Есть такие моменты, да.
– В этой связи хочется спросить: в вас борются актер и клоун?
– Да, я хочу, чтобы они боролись, наверное. Я мечтаю, чтобы они ужились вместе. Вот это очень важно, если они уживутся...
– Наверное, это невозможно.
– Почему же, возможно, возможно. Олег Попов, допустим. Его номер великолепный с солнышком, где он его ловит и в сумочку кладет. Он такой философский, романтический…
– Тогда и Полунин, наверное?
– Славка, да, у него много таких номеров: и «Вешалка», и тот же «Телефон».
– Он клоун-философ, скорее.
– Да, переговаривается по телефону: асисяй… Вроде комическая ситуация, а у меня – мурашки по коже, щемит сердце и возникает ностальгия. Я слышу там и любовь, и какое-то недопонимание, и чувство безграничной тоски по родному дому, по близкому человеку, по любимой женщине… Зрители смеются, а мне не до смеха – у меня ассоциации абсолютно другие. Или «Снежное шоу», где он один пытается остановить лавину. Борьба со стихией, а для меня это борьба с самим собой. Всё идет через преодоление. Я преодолею самого себя.
– Кстати, о преодолении… Помнится, Юрий Никулин рассказывал, как его однажды на выходе из цирка встретил человек и сказал: мол, как вам не стыдно, после съемок у Германа и Тарковского оставаться клоуном!
– Понимаете, это парадокс такой. Что бы ты в своей жизни не делал, стереотипы всегда будут довлеть над тобой. А уж если ты публичный человек, общество «подскажет», где твое место. Начни только слушать.
Конечно, незадачливый цирковой персонаж, который по команде киносъемочной группы носит тяжеленное «брёвнышко», вспоминается в массовом сознании гораздо скорее, чем ключарь Патрикей из «Андрея Рублева», дедушка Лены из «Чучела» или Василий Лопатин из фильма «Девять дней без войны».
Ну, на то он и клоун… Легкий жанр прилипчив как анекдот, хотя за этим стоит порой работа просто гигантская – она гораздо усерднее и тяжелее, чем кажется на первый взгляд. В той же репризе с брёвнышком у Никулина был партнер Михаил Шуйдин. Сохранилось не так много записей их совместных работ, но мне рассказывал Юрий Владимирович в небольшой нашей компании, что у них с Шуйдиным были очень сложные взаимоотношения. На арене легкость, а за кулисами – колоссальная строгость друг к другу. Они вот так панибратски не выпивали, не тусовались, всегда держались на некотором расстоянии. Но их дуэт – золотая страница в истории клоунады. Абсолютно гениальный дуэт, состоящий из совершенно противоположных характеров.
– Интересно складывается наше интервью: мы все время апеллируем к вашим выдающимся предшественникам. Получается, вы так или иначе ведете с ними какой-то внутренний диалог, соизмеряете судьбы, размышляете о таланте…
– Не задумывался, но, наверное, вы правы. Очень на то похоже.
– Вы многих застали, со многими общались…
– У меня за этим столом сидел Олег Попов. Вот там, где вы сейчас сидите. Он приехал уставший на наш спектакль по Шукшину. Мы с ним выпивали, смотрели...
– Это уже последний год его жизни было?
– Да, когда он выступал в Петербурге с прощальными гастролями. Отсюда он поехал то ли в Самару, то ли в Саратов…
– …И умер в Ростове-на-Дону.
– Да. Так вот, он сидел здесь, в моем кабинете. Перед спектаклем сразу сказал: «Ты посади меня с краю, я посмотрю чуть-чуть и поеду». Я ему: «Олег Константинович, ну давайте, вы останетесь чуть подольше, вы же мой кумир». Дело в том, что благодаря Попову я и выбрал свою профессию».
В антракте он говорит: «Юр, ну что, может, моего винца выпьем?» Смотрю, вроде уже не торопится. Достал бутылочку красного сухого, говорил, как ему нравится спектакль, нравится театр… Я поиграл ему на баяне. И говорю: «Олег Константинович, вообще мне не верится, что всё это происходит со мной».
Чтобы это лучше понять, надо вспомнить маленького мальчика Юру, который родился в Кургане в семье строителя и заведующей гастронома. То есть в семье, совершенно далекой от театра и цирка. И вот когда мне было лет восемь-девять мы – так сложилось! – поехали встречать Новый год в Западную Сибирь, в далекую деревню. Сначала летели самолетом, потом на «кукурузнике» (всё это долго рассказывать) и, наконец, наступило 31 декабря. Помню, как катался на санках, на улице минус 35, а потом зашел домой – там ароматная ёлка, пельмени и по телевизору, чёрно-белому, показывают номер, где Олег Попов играет повара в большом белом колпаке. Одной ногой он стоит на проволоке и жонглирует вилкой, ложкой, соединяет вилку и ложку, потом подбрасывает картошку и съедает.
В общем, рассказал я о своих детских впечатлениях Олегу Попову.
Он говорит: «Да, Юр, конечно, я помню этот номер, это великий номер! Сейчас мне его не то что не сделать, а даже вспомнить страшно. Но тогда это был словно другой человек, от которого осталась слава».
Причем этот номер задал мне планку на всю жизнь. Я говорю: «Вот моё первое знакомство с вами и состоялось тогда. И дальше я уже эту нить никогда не терял. Очень хотел когда-нибудь вас увидеть. Бывал на выступлениях, проезжал ваш дом в Германии, но вас не было, а мы торопились. Так шли годы и вот, наконец, вы приехали ко мне».
Он снял галстук – даже сейчас рассказываю и у меня мурашки! – и сказал: «Я никогда никому не дарил свои вещи. Но… вот, возьми». И протянул его мне.
Вот он висит теперь на портрете Генки Ветрова.
В общем, он посмотрел наш спектакль до самого конца, мы много общались в тот вечер… Очень скромный человек. Рассказал, почему уехал из СССР, как жил в Германии. А я смотрел и не мог поверить, что передо мной Олег Попов.
– И вы внутренне успокоились…
– А знаете, почему успокоился?
– Потому что история завершилась: от того восьмилетнего мальчика Юры и до худрука Театра Эстрады Юрия Гальцева – огромная дистанция.
– Да, а главное я увидел: ему наш театр понравился. А это значит – «верной дорогой идём, товарищи».
– Юрий Николаевич, я сейчас шел на интервью и вспомнил знаменитую фотографию, где в толпе на Невском проспекте идет Аркадий Райкин. Прохожие его не замечают, а он в силу своего роста чуть возвышается над ними. Выделяется на общем фоне… Он часть Ленинграда. И в то же время – ни на кого не похож. Аналогия очевидна. Наверняка вы тоже находитесь в постоянном диалоге с ним.
– Безусловно. И дело не только в Театре Эстрады… Он каким-то незримым образом всегда был в моей жизни. Недавно узнал от старожилов, что Райкин учился, оказывается, в школе на Фонтанке, 62, недалеко от того места, где я долгое время жил. А когда я был студентом театрального института, то не раз слышал от друзей и коллег Аркадия Исааковича, как тяжело ему дался вынужденный переезд в Москву в 1982 году из-за конфликта с городским партийным начальством. Он очень любил Ленинград и потому всё, что сделал для нашего театра, мы стараемся бережно сохранять.
Фото: Юрий Белинский– Дело, надо полагать, не только в мемориальных вещах. Знаю, что сохранилась гримерка артиста, не говоря уже о том, что на фасаде и на афишах вот уже четверть века пишется: «Театр Эстрады имени Аркадия Райкина». Это, можно сказать, бренд.
– Да, имя гипнотизирует.
– И в этой связи, наверное, самое непростое перейти от мемориальности к живому дыханию времени. Я говорю, конечно, об актуальном репертуаре.
– В нашем случае это вопрос особенно сложный, конечно…
– Вот как Ширвиндт говорил про свой театр: если театр не смеётся над вывеской, то тогда вывеска смеется над театром. У вас, наверное, ощущается нечто подобное. Вы заложник слова «эстрада» отчасти.
– Ну, отчасти, да. И в то же время есть кайф большой, потому что в Санкт-Петербурге больше ста театров, а Театр Эстрады один. И народ, который приходит к нам, состоит наполовину из питерцев и наполовину из приезжих. Очень люблю наблюдать за ними: вижу, что они попали сюда неслучайно. То есть идут по дорожке, которая протоптана.
Поиск репертуара – вопрос, конечно, самый болезненный. С одной стороны, хочется не уходить от традиции, с другой – важно слышать время.
Вживую я видел чудесный спектакль, в котором участвовал Аркадий Райкин, – «Мир дому твоему». Его поставили уже в Москве, в театре «Сатирикон», после того как коллектив Аркадия Исааковича покинул Ленинград. Там и Костя играл.
Я всё думаю, не сделать ли нам нечто подобное. Сейчас, конечно, юмор другой, но очень хочется найти такой материал, который будет вспоминаться и много лет спустя – вот как «Люди и манекены». Это ведь шикарно было написано. История из нескольких серий. Гладков музыку писал: она и сейчас у меня в голове. Чудесная мелодия. Там Райкин, как вы помните, был таксистом, и все городские сюжеты, широкая палитра человеческих типажей как проносятся у него перед глазами.
Можно сделать историю от лица курьера: сегодня ведь каких только доставок не существует! Курьер стал вездесущим персонажем современного города. Его встречаешь в подъезде и в метро, на улице и в офисе. Как у Гоголя в «Ревизоре»: «И в ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры... можете представить себе, тридцать пять тысяч одних курьеров!» Нестареющий сюжет…
– То есть идеи ищете в прошлом?
– Да нет, идея может прийти откуда угодно. Просто всматриваюсь в классику. Вот тот же «Кабачок 13 стульев»... Я вспоминаю себя молодым, когда папа под Новый год вместе с друзьями садился у телевизора, мы ели пельмени, смотрели «Кабачок» и всё казалось таким праздничным, веселым… Сейчас пересматриваю, там ведь шутки все были прописанные, но как классно сделаны. Ведь по большому счету они же брали этих польских драматургов и ставили как телеспектакль.
Сейчас во всевозможных стендапах принцип другой: там много импровизации. А в «Кабачке» или в тех же спектаклях Аркадия Райкина всё было сделано, основательно срежиссировано. Поэтому, если мы говорим о нынешнем Театре Эстрады, я тоже сторонник того, чтобы спектакль был «сделан». Конечно, у него должен быть современный стиль, живое дыхание времени, но общий художественный результат в приоритете.
Многие мои сослуживцы, многие мои ребята, актеры, с которыми я учился в театральной студии, смеялись надо мной: мол, зачем тебе это надо? Ты хорошо зарабатываешь, много ездишь, собираешь полные залы и ни от кого не зависишь. Ну, есть команда, мы выступаем вдвоем, втроем, всё складывается прекрасно. Зачем тебе театр?
Сейчас, правда, они совершенно по-другому говорят. Мир перевернулся. А я понял, что с репертуарным театром я не только выиграл и победил, а сделал правильный выбор. Хотя изначально все «стадо» бежало влево, и только один бежал вправо.
– Художественная программа театра с такой сложной, противоречивой вывеской, это совершенно особая история... В Москве, например, Театр Эстрады уже много лет является преимущественно прокатной площадкой для антрепризы. У вас же иной подход: единый репертуар, постоянная труппа, много классики в афише…
– Я с удовольствием показал бы у Машкова нашего «Ревизора». Я смотрел «Ревизора» у него. И думаю, что с нашим они прекрасно рифмуются. Уверен, мы нашли бы отклик. Хотя, если говорить о гастролях, мы несколько раз уже играли «Ревизор» на Таганке и тоже имели успех.
– В прошлом году на страницах «Театрала» было интервью с директором Театра Эстрады, мы много говорили о менеджменте, о позиционировании театра. Но теперь хочется спросить у вас, как у художественного руководителя: как формируется афиша? По наитию или все же необходим глубокий продюсерский анализ, например, исследование запросов аудитории, репертуарных трендов и т.п.?– Прежде всего, по наитию, конечно же, по какому-то внутреннему ощущению, что нужно времени нашему, что не нужно. Есть чуйка. Мы собираемся с нашими ребятами, с молодыми, с режиссёрами. Обсуждаем идеи.
Ну, условно говоря, давайте сделаем Салтыкова-Щедрина. Это же великий писатель, который опередил свою эпоху намного вперед. Конечно, его запрещали за острую сатиру, за злободневность, за смелость. Антураж поменялся, но проблемы ведь никуда не исчезли: извечные беды российского чиновничества, плутократия, ханжество, цинизм…
Почему бы не взять от Салтыкова-Щедрина все самое злободневное – городские типажи, характеры, нравы. Необходимо учитывать, конечно, интонацию времени и жанровую специфику нашего театра, но в остальном-то ничего не поменялось. Живая классика… Как будто он сегодня с нами живет и с нами идет по городу, и всё описывает, и заглядывает во всевозможные закоулки нашей жизни.
– То есть ищете злободневность, всматриваясь в зеркало классики…
– Да, причем классика теперь и Вампилов, и Шукшин, и Володин, и Розов… Очень интересно было бы найти для них ключ, чтобы и они прозвучали на нашей сцене. Есть, конечно, нетленный Гоголь. У нас прекрасно идет «Ревизор» и, конечно, всегда можно взять «Женитьбу» или «Мертвые души», но есть опасность повтора, поэтому думаешь, ну, лучше вот немножечко пусть он еще полежит, отстоится, мы Гоголя потом попозже возьмем. Важно не повторяться.
– Хочется свежести…
– Да, безусловно. У меня есть идея взять, например, Сашу Чёрного. Он же поэт на все времена. Удивительно остроумный и, как ни странно, не растиражированный.
– Помнится, как Александр Ширвиндт цитировал его на все случаи жизни.
– Да, это его любимый поэт. Я тоже слышал не раз и не переставал удивляться: как актуально! Теперь думаю, не сделать ли нам спектакль «Черным по белому» или «Белым по Черному» – что-нибудь в таком роде? Я бы написал песни на его стихи, мы добавили бы рок, кантри, эстрадное исполнение, шоу-песню и еще что-нибудь водевильного и мюзикловского плана. То есть разное-разное от Саши Черного. Объединить его стихи какой-то болванкой интересной.
– А что мешает сделать?
– Мешает время. Его просто нет.
– Но вы же не один. У вас целая команда…
– Да, совершенно верно. Но хотелось бы, чтобы основная часть, что касается музыки и идеи, все-таки шла от меня.
– То есть актёрский зуд?
– Вы опять хороший вопрос поднимаете. Потому что, знаете, даже в соавторстве с моими корифеями – Игорем Ярошевичем и Юрием Михайликом, с которыми я прошел огонь, воду и медные трубы, - при постановке спектакля все равно получится «лебедь, рак и щука». Каждый хочет внести свою лепту, но это мешает конечному результату, поскольку в нашем деле важны не «лебедь, рак и щука», а скорее конь, который должен тянуть телегу. А в телеге уже все, кого он взял. Это очень важно.
– Золотой театральный закон: «Лишняя краска вредит целому».– Абсолютно! Конь должен быть один. Это очень важно. И раз уж тебе принадлежит идея, то и наиболее полноценно воплотить ее можешь только ты.
– Мне кажется, что за годы руководства (напомним читателям, что Театр Эстрады вы возглавили в 2008 году) творческий голод никуда не исчез. Вам всё так же хочется самореализации…
– Но а как это может надоесть, если занимаешься любимым делом. Хотя я бы уж слишком не идеализировал, поскольку всё равно мы меняемся, мы не становимся моложе, многое неизбежно подвергается пересмотру – смещаются приоритеты...
Ну, скажем, у меня был прекрасный спектакль «Дом» по пьесе Жени Гришковца. Я много его играл, играл и как бы наигрался. Наступил момент тягости, когда чувствуешь, что он забирает времени и сил гораздо больше, чем хотелось бы. Вот, скажем, идет он у нас раз в месяц. Казалось бы, ерунда для репертуарного театра. Но за этим разовым показом стоит длительная подготовка: там много текста, много психологических нюансов. Его нельзя репетировать в полсилы. И потому уже за неделю до показа приходится всё заново «пересобирать», переваривать, учить. В какой-то момент я почувствовал, что лучше на мою роль найти замену (я передал ее Андрею Гульневу), а сам использую это время для новой работы. Андрей, кстати, прекрасный актер – мы перестроили спектакль под его творческий диапазон. Ну, с музыкой немножко придумали. С какими-то моментами он справляется гораздо интереснее и лучше меня.
Поэтому спектакль остался в репертуаре, собирает полные залы, но мне самому хочется чего-то другого.
– А чего?
– Самый трудный вопрос. Вы знаете, мне недавно дали посмотреть архивную запись (когда-нибудь я покажу ее нашим ребятам). Я ведь, когда закончил театральный, начинал в театре «Буфф», и мы там сделали спектакль «Гахан и его друзья». Это пользовалось такой популярностью, что до сих пор я встречаю людей, которые помнят эту работу: «Простите, это же вы там играли?»
Так вот, я посмотрел – кажется, это было только вчера! – и понимаю: мне сейчас не сделать того, что я делал тогда. Понимаете, о чем я говорю?
– Алексей Баталов замечательно говорил, что во многих профессиях очень ценится опыт – во многих, но только не в актерской, поскольку на каждую роль – свой возраст.
– Поражаешься другому: как стремительно всё проходит. Вроде только вчера был наш «Гахан» и душа кипела планами, а уже спотыкаешься о вопрос: «чего бы хотелось дальше»? Ну, Гамлета мне уже не сыграть.
– А может и сыграть. Тем более что вы и сами не раз убеждались, насколько подвижны творческие рамки и как всё условно. Были клоунада, эстрада, пародии, но рядом с ними возникли работы в фильмах Игоря Масленикова, Юрия Мамина, Сергея Овчарова. И сколько еще подобных примеров можно привести. Много мы знаем клоунов, которые играют в драматических спектаклях?
– Есть такие моменты, да.
– В этой связи хочется спросить: в вас борются актер и клоун?
– Да, я хочу, чтобы они боролись, наверное. Я мечтаю, чтобы они ужились вместе. Вот это очень важно, если они уживутся...
– Наверное, это невозможно.
– Почему же, возможно, возможно. Олег Попов, допустим. Его номер великолепный с солнышком, где он его ловит и в сумочку кладет. Он такой философский, романтический…
– Тогда и Полунин, наверное?
– Славка, да, у него много таких номеров: и «Вешалка», и тот же «Телефон».
– Он клоун-философ, скорее.
– Да, переговаривается по телефону: асисяй… Вроде комическая ситуация, а у меня – мурашки по коже, щемит сердце и возникает ностальгия. Я слышу там и любовь, и какое-то недопонимание, и чувство безграничной тоски по родному дому, по близкому человеку, по любимой женщине… Зрители смеются, а мне не до смеха – у меня ассоциации абсолютно другие. Или «Снежное шоу», где он один пытается остановить лавину. Борьба со стихией, а для меня это борьба с самим собой. Всё идет через преодоление. Я преодолею самого себя.
– Кстати, о преодолении… Помнится, Юрий Никулин рассказывал, как его однажды на выходе из цирка встретил человек и сказал: мол, как вам не стыдно, после съемок у Германа и Тарковского оставаться клоуном!
– Понимаете, это парадокс такой. Что бы ты в своей жизни не делал, стереотипы всегда будут довлеть над тобой. А уж если ты публичный человек, общество «подскажет», где твое место. Начни только слушать.
Конечно, незадачливый цирковой персонаж, который по команде киносъемочной группы носит тяжеленное «брёвнышко», вспоминается в массовом сознании гораздо скорее, чем ключарь Патрикей из «Андрея Рублева», дедушка Лены из «Чучела» или Василий Лопатин из фильма «Девять дней без войны».
Ну, на то он и клоун… Легкий жанр прилипчив как анекдот, хотя за этим стоит порой работа просто гигантская – она гораздо усерднее и тяжелее, чем кажется на первый взгляд. В той же репризе с брёвнышком у Никулина был партнер Михаил Шуйдин. Сохранилось не так много записей их совместных работ, но мне рассказывал Юрий Владимирович в небольшой нашей компании, что у них с Шуйдиным были очень сложные взаимоотношения. На арене легкость, а за кулисами – колоссальная строгость друг к другу. Они вот так панибратски не выпивали, не тусовались, всегда держались на некотором расстоянии. Но их дуэт – золотая страница в истории клоунады. Абсолютно гениальный дуэт, состоящий из совершенно противоположных характеров.
– Интересно складывается наше интервью: мы все время апеллируем к вашим выдающимся предшественникам. Получается, вы так или иначе ведете с ними какой-то внутренний диалог, соизмеряете судьбы, размышляете о таланте…
– Не задумывался, но, наверное, вы правы. Очень на то похоже.
– Вы многих застали, со многими общались…
– У меня за этим столом сидел Олег Попов. Вот там, где вы сейчас сидите. Он приехал уставший на наш спектакль по Шукшину. Мы с ним выпивали, смотрели...
– Это уже последний год его жизни было?– Да, когда он выступал в Петербурге с прощальными гастролями. Отсюда он поехал то ли в Самару, то ли в Саратов…
– …И умер в Ростове-на-Дону.
– Да. Так вот, он сидел здесь, в моем кабинете. Перед спектаклем сразу сказал: «Ты посади меня с краю, я посмотрю чуть-чуть и поеду». Я ему: «Олег Константинович, ну давайте, вы останетесь чуть подольше, вы же мой кумир». Дело в том, что благодаря Попову я и выбрал свою профессию».
В антракте он говорит: «Юр, ну что, может, моего винца выпьем?» Смотрю, вроде уже не торопится. Достал бутылочку красного сухого, говорил, как ему нравится спектакль, нравится театр… Я поиграл ему на баяне. И говорю: «Олег Константинович, вообще мне не верится, что всё это происходит со мной».
Чтобы это лучше понять, надо вспомнить маленького мальчика Юру, который родился в Кургане в семье строителя и заведующей гастронома. То есть в семье, совершенно далекой от театра и цирка. И вот когда мне было лет восемь-девять мы – так сложилось! – поехали встречать Новый год в Западную Сибирь, в далекую деревню. Сначала летели самолетом, потом на «кукурузнике» (всё это долго рассказывать) и, наконец, наступило 31 декабря. Помню, как катался на санках, на улице минус 35, а потом зашел домой – там ароматная ёлка, пельмени и по телевизору, чёрно-белому, показывают номер, где Олег Попов играет повара в большом белом колпаке. Одной ногой он стоит на проволоке и жонглирует вилкой, ложкой, соединяет вилку и ложку, потом подбрасывает картошку и съедает.
В общем, рассказал я о своих детских впечатлениях Олегу Попову.
Он говорит: «Да, Юр, конечно, я помню этот номер, это великий номер! Сейчас мне его не то что не сделать, а даже вспомнить страшно. Но тогда это был словно другой человек, от которого осталась слава».
Причем этот номер задал мне планку на всю жизнь. Я говорю: «Вот моё первое знакомство с вами и состоялось тогда. И дальше я уже эту нить никогда не терял. Очень хотел когда-нибудь вас увидеть. Бывал на выступлениях, проезжал ваш дом в Германии, но вас не было, а мы торопились. Так шли годы и вот, наконец, вы приехали ко мне».
Он снял галстук – даже сейчас рассказываю и у меня мурашки! – и сказал: «Я никогда никому не дарил свои вещи. Но… вот, возьми». И протянул его мне.
Вот он висит теперь на портрете Генки Ветрова.
В общем, он посмотрел наш спектакль до самого конца, мы много общались в тот вечер… Очень скромный человек. Рассказал, почему уехал из СССР, как жил в Германии. А я смотрел и не мог поверить, что передо мной Олег Попов.
– И вы внутренне успокоились…– А знаете, почему успокоился?
– Потому что история завершилась: от того восьмилетнего мальчика Юры и до худрука Театра Эстрады Юрия Гальцева – огромная дистанция.
– Да, а главное я увидел: ему наш театр понравился. А это значит – «верной дорогой идём, товарищи».
