Выход долгожданной премьеры «Игра интересов» стал поводом поговорить с ведущим актером РАМТа Максимом Кериным – Чацким и Альцестом, участником едва ли не всех самых резонансных рамтовских спектаклей и каждой новой работы Алексея Бородина.
«Человеку нужна вера»
– Максим, судя по афише, вы играете чуть ли не каждый день. Нет ощущения усталости от театра, «перегрева» нервной системы?
– Это особенность актерской профессии – всё время хочешь быть востребованным. Безусловно, есть и усталость, и выгорание… Главное – поддерживать в каждой работе живое, чтобы это не стало рутиной – ни для меня, ни для партнёров.
Я очень благодарен театру за большой диапазон ролей, потому что это – мое высказывание, моя жизнь. Восстанавливаюсь я дома, прогулками по старом улочкам Москвы… книги, кино, галереи, путешествия.
– С кино не пытаетесь выстраивать отношения?
– А я состою в отношениях с кино… в деликатных, но готов к более глубоким связям. Недавно вышел фильм и сериал «Любовь Советского Союза». Мне кажется, очень масштабная, красивая и честная работа. И, наверно, я бы выделил «Отчий берег» – и команда была потрясающая, и сценарий, и режиссёр Милена Фадеева. Я играл военного хирурга, который проходит все этапы становления. Образ служения профессии, отсылающий сразу к нескольким светилам медицины.
– Философ Мамардашвили говорил, художник должен быть голодным до ощущений. Как вы этот «голод» утоляете?
– В исследовании мира, людей, себя, конечно же – и времени, потому что оно меняется. И надо уметь чувствовать эти изменения, нерв времени, чтобы не превратиться в музей, а это, мне кажется, абсолютная смерть для театра. Есть роли, которые я играю уже энное количество лет – и понимаю, что надо обязательно находить «весну» в спектакле, «новый росток».
– В премьере «Игра интересов», где соединились темпераментный фарс Бенавенте и военная драма Шериффа, вы поймали ощущение раздвоенной реальности: есть обычная жизнь на высоких скоростях и есть новостная лента, куда страшно заглядывать.
– Это диктует общее ощущение времени, когда человек оказывается в растерянности: непонятно, кому верить. Как в пандемию было, когда мнения авторитетных людей разделились: одни говорили, что ковида не существует, а другие утверждали, что он есть. Правда всегда торжествует, но только потом…
За фасадом суеты и сумбурных разговоров о том, куда дальше, есть звенящая тишина. Это самое страшное там, где находятся герои пьесы Шериффа. Здесь мы все говорим: «Подождите. Успокойтесь. Тише, пожалуйста». Информационный шум уже вытекает из ушей. А там – в «Конце пути» – тишина вызывает тягостное ощущение, которое трудно передать. Но, мне кажется, Алексей Владимирович мастерски это сделал, смог уловить эти неосязаемые «кристаллы».
Военная история меняется с фарсовой местами. Многие не могут объяснить: что происходит? Эти залезли в окоп, те спрыгнули в гостиную – что дальше? Все, в общем-то, предсказуемо, как и сама жизнь.
РАМТ. «Игра интересов». Стенхоуп. Реж. Алексей Бородин, 2025 г.
– Название «Игра интересов», в принципе, идеально ложится и на параллельную, военную историю.
– Конечно. Вся жизнь крутится вокруг интереса. Вопрос только в том, будут ли все работать над твоим интересом? Или ты будешь работать над чужим? Или, может быть, ты уже бессознательно участвуешь в большой игре?
– Герои пьесы Шериффа «Конец пути» – скорее, заложники чужих интересов. Своего интереса, кроме как выжить, у них нет.
– Да, действительно дилемма. Люди идут на это, мотивируя себя высокой целью. Иначе смысла нет. Но та цель, в которую они верят, не совпадает с настоящей, – в этом трагедия.
Поэтому человеку нужна вера. И судить каждого будут, я надеюсь, по вере, а не по тому, знал ты или не знал, на что идешь. Человек, который отдаёт жизнь за другого, вообще не думает «зачем». Отец, закрывающий ребёнка, по-другому поступить не может. Им, как бы страшно это ни звучало, движет любовь. Когда хирург буквально режет человека, он это делает для спасения – и должен отключить эмоции.
– Ваш командир Стенхоуп по какой причине выбирает бесчувственность? «Глушит в себе человека»?
– Он выработал в себе бесчувственность, потому что невозможно это тянуть, уже нет никакого ресурса. У Стенхоупа есть фраза, мне кажется, ключевая: «Чтобы забыть, чтобы всё забыть…» Тишина дает расслышать голос совести, вообще дает ясное осознание того, что происходит. Поэтому – виски. Много виски. Просто как анестезия – чтобы заглушить страх и не рефлексировать.
И тут судьба преподносит «подарок» в лице Рали – привет от жизни, в которую он не сможет вернуться. Фотографию его сестры Стенхоуп хранит просто как напоминание о том, что он человек. Наверно, если бы не фото, носил бы икону. Ну, это я фантазирую... Рали для него «раздражитель», а на самом деле – ближе никого нет. И поверьте, он мгновенно отдаст всё, лишь бы защитить, закрыть, отправить обратно – всё что угодно.
– Почему он отстраняется, дистанцируется от Рали, отводит глаза?
– Это инстинкт самосохранения. Не выдержит сердце. Потому что всё внутри начинает клокотать, рваться туда – в прошлую жизнь, где он – капитан школьной команды по регби, авторитет, на которого хотели равняться. А вернуться назад невозможно – ни физически, ни морально. И невыносимо стыдно, потому что он сегодняшний и вчерашний – это два разных человека.
Потому что сломался. Сломался для того берега жизни, с которого зовут: «Давай сюда! Домой!» Но стал мощной боевой единицей для другого берега. Здесь он нужнее – и просто не имеет права сейчас «развалиться». Но самое ужасное, что Стенхоуп понимает – это конец пути, с ним или без него. Целый ад внутри – и он должен транслироваться, чтобы каждый в зале понимал. Сложно отыграть это «всё внутри», особенно не в кино, а в театре – другое масштабирование.
РАМТ. «Игра интересов». Стенхоуп. Реж. Алексей Бородин, 2025 г.
«Влюбился как мальчишка»
– Через что вы обычно «заходите» в роль, через какие раздражители – музыка, кино, литература?
– Есть, как я это называю, моя «иммунная система» – некоторые кирпичи, на которые я в любой роли опираюсь: первый, второй, третий... На самом деле, актерская профессия прекрасна тем, что в ней не существует «потолка».
– Какая роль – из тех, что сейчас в активе – была самой сложной по актерским задачам?
– «Цветы для Элджернона». Роль Чарли. Я так счастлив, что мы до сих пор вместе. Это такой подарок... Просто я считаю, что театр существует для того, чтобы сопереживать. Чтобы совершенно разные люди сочувствовали персонажу. Чтобы он, как лакмусовая бумажка, что-то проявлял, вызывал реакцию: она может быть разной, слабой или бурной, но обязательно должна быть. В этом смысле Чарли – подтверждение моего представления о профессии. Я безумно благодарен каждому человеку, кто приложил к усилия к выпуску «Цветов…», потому что это было по большой любви.
– Многие годами ждут даже не главной роли, а роли со словами. А вы стартовали с большой работы, с трех театральных премий. Как это сказалось на самоощущении? Не подскочила температура амбиций?
– Конечно, подскочила. Но есть постоянная работа над собой как над личностью, над своим профессионализмом – это первостепенные вещи. Я человек сомневающийся, и ощущение профессии как вечного экзамена было всегда.
Я очень благодарен своей жене, актрисе Янине Соколовской. Она и коллега, и близкий человек, который знает все мои плюсы и минусы, трезво это оценивает. Мой «навигатор» по жизни. Когда понимаешь, что чуть-чуть скатываешься на другую дорогу, она берет за руку и говорит: «Нет, мой милый, не туда». Или наоборот: «Сейчас прямо». Без неё мне тяжело.
– Вы познакомились в самом начале пути, как раз на «Цветах…»?
– Да, это было удивительно. Я как только увидел её, подумал: «Господи, бывают же такие красивые женщины…» Влюбился как мальчишка. Ну, я и был тогда мальчишкой.
РАМТ. «Цветы для Элджернона». Чарли. Реж. Юрий Грымов, 2013 г.
– В РАМТ вы тоже влюбились с первого взгляда?
– Знаете, да. Будучи студентом 2-го курса, пришел на спектакль. Помню это ощущение: только я сел в зрительном зале, сразу стрельнула мысль: «Будешь здесь». Увидел настоящий, живой театр. Влюбился!
Алексей Владимирович Бородин приходил на дипломные спектакли. Но выяснилось, что он выпускает свой курс – и со стороны никого не возьмёт. У меня рухнул мир. Потом я играл одну из дипломных работ, где были апарты в зрительный зал. Вижу: опять Бородин. Однокурсники хитро смотрели, понимали, что он пришёл уже с заведующим труппой. Но после сказал только «спасибо» – и ушёл. Мир рухнул во второй раз. И вдруг раздаётся звонок: «Максим, здравствуйте, я бы хотел с вами поговорить. Когда вы сможете?» Мне кажется, он трубку ещё не повесил, я уже вылетел из «Щепки», сверкая пятками. Совершенно не помню, что он говорил, потому что было ощущение, что внутри бомба взорвалась – в первый раз, а потом на «Цветах…» – во второй.
«Сверхчеловек Стрелер и великан Някрошюс»
– Но вы же наверняка походили по московским театрам, будучи студентом, много посмотрели?
– Мы учились 24/7. Многие удивлялись ненормированности нашего учебного процесса. Днем занимаешься отрывками, ночью тренируешь память физических действий, пытаешься в несуществующую иголку вдеть нитку. А ещё надо что-то придумать, чтобы это было небанально – хочется удивить… Мне кажется, никто особо-то и не ходил по театрам: не было времени.
Но получилось так, что к нам приехал театр Джорджо Стрелера. Они показывали «Слугу двух господ» в Малом театре и в «Щепке» проводили мастер-классы по комедии дель арте. Когда актер Ферруччо Солери после всех лацци, после всех прыжков, трюков и невероятных фокусов, в буквальном смысле, снял маску, а там – совершенно седой старик, весь зал просто встал. Я помню, было ощущение, что это – сверхчеловек.
– Кстати, про театральные впечатления. Помните, когда впервые у вас случилось колоссальное потрясение в театре, когда вас эмоционально обожгло, или вы вышли с мучительной рефлексией со спектакля?
– Это моя несбывшаяся мечта – Эймунтас Някрошюс. Вот это глыба! Был момент, когда я мог бы с ним поработать – это было бы чудо. В общем, мне позвонили, сказали: «С вами будет разговаривать Някрошюс». «Ну, конечно», – подумал я. Решил, что меня разыгрывают. А вечером раздался звонок… незабываемо!
Он планировал ставить здесь «Бориса Годунова», а потом у него случились проблемы со здоровьем – и в итоге он поставил у себя, в Meno Fortas. Спустя энное количество лет они играли этот спектакль в рамках «Золотой маски» на сцене РАМТа. И мы встретились. Я запомнил его огромную фигуру. Как только он открыл дверь, казалось, вошёл просто великан, который понимает про этот мир что-то другим неведомое. И это знание – глубоко-глубоко внутри. Было ощущение, что если провалишься туда, полетишь по горкам, по сложной, разветвленной системе переходов – вниз, вверх, вбок…
– Какую роль он предлагал?
– Он хотел объединить образ юродивого и народа. Но мне было, в общем-то, все равно. Я бы даже просто сидел на сцене, если бы предоставилась возможность. Надо было, наверно, включить все ресурсы, чтобы это случилось… поддерживать связь.
«Пророк в своем отечестве»
– В режиссёрской профессии и вообще в театральном мире у вас есть еще люди-маяки?
– Олег Даль. Олег Борисов, причем я узнал о нем в институте совершенно случайно: увидел финальный фрагмент спектакля «Кроткая». Пошёл к Наталье Алексеевне Петровой, своему педагогу, – говорю: «А кто это? – «За двумя зайцами» смотрел? У него есть книга «Отзвучья земного». Почитай». Теперь это моя настольная книга, мой ориентир и пример отношения к профессии.
– А Бородин в чем стал примером?
– Алексей Владимирович никогда не шёл на поводу, не тянулся за медийностью, за популярностью. Он умеет всех заинтересовать тем, что волнует сегодня, умеет «сделать прививку» от самонадеянности. Он главный пророк в своём отечестве, на самом деле, потому что материал, который выбирает для постановки, всегда резонирует, даже если сначала вызывает вопросы. «Леопольдштадт». Мой персонаж Перси говорит о конфликте Палестины с Израилем. «Душа моя Павел». Я думал: зачем про картошку, кто это помнит? А дело-то не в этом… «Игра интересов» опять же.
И еще уникальность Бородина в том, что он собирает людей, не превращающих театр в «террариум единомышленников». Террариума в РАМТе нет. Но единомышленников – очень много: смотрят твои работы, книги подсовывают, подходят и советуют: «Может, в эту сторону попробовать...» Но по-доброму. Язвы здесь не приживаются. Паутина не собирается. Каждый это ценит и знает: если вдруг появится – быстро смахнут.
Но главное, что Бородин – за процесс. Здесь нет ни одного квадратного метра, где не репетируют, не играют. Задействованы даже два двора. Крыша только осталась, по-моему. Но там опасно – не пройдём. Хотя можно, наверно, из Достоевского взять что-нибудь и сыграть – на грани, на краю.
«На одном дыхании»
– Вы и пространство зрительного зала задействовали, пока зрители крутились на поворотном круге сцены, на «Снах моего отца». Когда выпускали спектакль, наверно, читали Романа Михайлова?
– Да, это было интересно, потому что очень странно. Он, кстати, был на спектакле. Конечно, Роман Михайлов автор уникальный в плане мировоззрения. Мне кажется, в своих рассказах он приходит к большим темам через притчевость. Как в спектакле «Людоедик», где я играл. История довольно жёсткая, даже жестокая – про сына Людоеда, двухметрового мальчика, который живёт в лесу и идёт в школу по достижению семи лет. Вроде как конкретная история, но в то же время метафизическая в плане идеи: ты должен победить в себе внутреннего зверя, а если не победить, то хотя бы договориться, чтобы он не врывался без твоего контроля. Когда взрослые хватались за голову, дети, наоборот, смотрели с интересом и объясняли родителям, что спектакль – про то, что, как победить в себе гнев, зависть, осуждение. Я прям этим гордился.
– Этот писатель-математик сейчас еще и фильмы выпускает один за другим. Не смотрели?
– У меня есть планы посмотреть, но сейчас пока нет времени на это.
– А что хотите посмотреть в первую очередь? Что себе наметили?
– Я сейчас больше времени отдаю чтению. Довольно много читаю профессиональной литературы, методологии. А в кино последнее очень сильное впечатление было от сериала «Предложение». Про то, как снимали «Крестного отца». Посмотрите. Это такое удовольствие! Не оторваться. Я на одном дыхании смотрел. Некоторый сцены даже по нескольку раз. Потому что, конечно, удивляет, как это написано, как это сыграно, как это снято. Мы с женой сначала пересмотрели, собственно, фильм Копполы, и потом тут же включили сериал.
– Вообще смотрите сериалы?
– Конечно! Сериалы стали намного качественнее и интереснее. Ловишь себя на мысли, что в эту минуту ты не актер, который смотрит, как это сделано, а зритель, получающий удовольствие. Ведь наше дело, оно созидательное, на самом деле.
– Но не всегда оно зрителя «лечит». В последнее время со многих спектаклей выходишь «больной».
– Чтобы зритель не уходил из театра больным, надо создавать «лекарства», хотя бы стремиться. Если оно «разрушает» зрителя, значит, что-то пошло не так… Ты хотел перезагрузиться, а на тебя навалили массу тяжелых, деструктивных мыслей – и ты вышел из театра или кино с ощущением, что хочется помыться.
Я все время говорю: отравление видно – съел просроченное или неудобоваримое, и оно вышло (или, что хуже, не вышло). На духовном уровне происходит примерно то же: можешь «отравиться» из-за увиденного, услышанного, прочитанного, только чувствуешь это не сразу.
– Как вы взаимодействуете с информационными потоками? Скролите в ленты телеграм-каналов, или наоборот, стараетесь отстраниться?
– Не могу отстраниться совершенно, потому что я тоже продукт времени. Можно выкинуть телефон? Наверно, да. А как выстраивать коммуникации? Не могу позволить себе отшельничества, закрыться от всего, как мизантроп. Но я буквально физически себя ограничиваю в принятии потока информации, потому что за её шумом не слышишь музыки – звук теряется.
– Читаете театральных блогеров?
– Некоторых. Понимаете, я испорчен Ириной Витальевной Холмогоровой, педагогом по зарубежному театру. Я знаю, что такое театральная критика – это разбор, это огромный «спрут» мыслей, которые могут помочь режиссёру и артистам что-то поправить, докрутить. Ведь театр – дело живое. Сейчас я вижу в основном экспресс отзывы, дайджест впечатлений, хотя, понятно, обратная связь тоже важна. Есть блогеры, которые очень трепетно относятся к театру. Их интересно читать. Иногда даже ждёшь их реакции, хочешь узнать, что именно эти люди думают.
РАМТ. «Волна». Бен Росс. Реж. Галина Зальцман, 2022 г.
«Наша задача – предупредить»
– Один из «звенящих» в последнее время спектаклей, на которые многие хотят и не могут попасть, это «Волна»…
– Режиссер Галина Зальцман здесь буквально на пальцах объясняет, что идея – страшная штука (Достоевский препарировал эту тему в «Бесах»). Как из игры под лозунгом «сила в дисциплине, сила в единстве» вдруг возникает целая идеологическая машина и манипуляции. Даже будучи спецом, можно не заметить, не уловить, как это происходит. Безотносительно конкретного случая, когда американские школьники превратились в группу «гитлерюгендов» – движение «Волна». На их примере видно, как идея «пожирает» и куда она выруливает. Человек не всегда может её контролировать, даже если сгенерировал сам.
Мне кажется, наша задача – предупредить. Если вдруг молодой, неокрепший ум, не дай Бог, подступит к этой «воде», но вспомнит спектакль и отскочит – это будет наша большая победа.
– Еще одна безусловная удача – «Мизантроп и я». Почему у вашего Альцеста накапливается это раздражение, эта мизантропия, «когда не хочется на улицу выходить вообще, не хочется ни с кем контактировать»? На каких дрожжах это растет?
– На обмане. Единственный способ остаться человеком, несмотря на всю несправедливость и грязь, – не озлобиться на людей. Это, наверно, нереальная задача. Поэтому мизантропия для меня – реакция на лицемерие. Но не выход.
И театр существует, и Бог нас ещё терпит, потому что есть те, кто не поддались мизантропии. И все-таки не стать мизантропом практически невозможно (что самое страшное, с возрастом это проявляется больше и больше). Сейчас он просто называется по-другому – сноб, циник. И это становится элитарной историей. Но если углубиться в понятие, выяснится, что вообще-то мизантроп – человек, не верящий в основу мироздания, в нормальные отношения между людьми.
«Какое тебе дело до другого? Ты разберись с собой!» Это цитата из Мольера. 300 лет тексту. «Мир переделывать – глупее занятия нет». Почему тогда Альцест герой? Почему Чацкий герой? Потому что не будет этих «фениксов», которые сгорают, а потом возрождаются, – всё пропало. Это как сошествие огня в Иерусалиме: не сойдет – туши свет. Честность – ближайший путь к величию (в самом лучшем смысле слова).
Режиссер Катя Половцева придумала, мне кажется, гениальный ход: она поместила эту историю в актерскую среду с её жаждой медийности, популярности, которая добывается любой ценой. Своего ума нет – получу власть над чужими умами, поведу за собой. Как у Брейгеля на картине «Слепые». Мне очень нравится подзаголовок спектакля – «череда компромиссов». Наша жизнь состоит из компромиссных решений, которые в любом случае нужно принимать. Просто ты идёшь туда, где будет меньше урона – тебе и окружающим. Пытаешься сохранить себя.
РАМТ. «Мизантроп и я». Макс, актер играющий Альцеста. Реж. Екатерина Половцева, 2023 г.
«Есть еще драматургия жизни»
– Как стала проявляться ваша тяга к театру? Благодаря чему или кому?
– Благодаря моим родителям, их зоркому глазу. Я, как и большинство детей моего поколения, был записан во все кружки, какие только нашлись в районе: рисование, музыкальная школа, вышивка. Даже бальными танцами занимался один день. Но именно в театральной студии было что-то невероятное – какие-то ощущения на уровне позвоночника. Это очень трудно объяснить.
Дома я закрывал дверь, включал кассету с треками Эннио Морриконе, Нино Роты, заходил в огромные ниши польского гарнитура – казалось, что стою на подоконнике или на крыше – и что-то изображал. Мама всё это дело увидела и сказала: «Давай-ка в театральную студию».
Естественно, я был единственным парнем, что давало некую мотивацию. И я начал подтягивать своих дворовых друзей: «Малина же… Не обязательно заниматься только драматургией, разбирать и разыгрывать пьесы, правильно? Есть еще драматургия жизни». Потом Дома пионеров «развалились» по историческим причинам.
Но открылся Дворец культуры, и я ходил в студию Вячеслава Чушкина, которого считаю одним из своих учителей. Он как раз привил мне любовь к театру как большому, важному делу и трепетное отношению к сцене.
– Где-то ещё задержались, кроме театральной студии?
– В музыкальной школе. Окончил класс скрипки. Педагогом был мой дядя, довольно известный скрипач. Он, видимо, очень хотел, чтобы из меня получился большой музыкант, а мне казалось это совершенно не нужным. Все идут в футбол играть или на свидание, а я – опять с футляром. Надо отдать должное друзьям – они сочувствующие кивали. Потому что обычно парень со скрипочкой рискует стать изгоем.
Раз пять я пытался уйти из музыкальной школы. И только сейчас понимаю, как, в общем-то, родители были правы – ощущение музыки, специфики звука очень важно в нашей профессии.
– К инструменту больше не подходите?
– Я сейчас больше по фортепьяно, потому что скрипка очень ревнива. Если ты долго не оказываешь ей внимание, она на тебя сильно обижается – и может не звучать. Внутри у неё есть такая штука, называется душка – маленькая душа скрипки. Если она чуть-чуть сдвинута, рассохлась или, наоборот, от влажности изменила свою форму, то инструмент совершенно по-другому звучит. Очень капризный.
– Про свой город детства расскажете? Что первым всплывает в памяти при слове Павловский Посад?
– Храм, река, дедушка и бабушка. Все мы родом из детства, наверно. И все время возвращаешься туда, где деревья были большими, где было ощущение тягучести времени, где лето как будто полгода занимало.
Недавно приехал в город – смотрю: во дворе никто не бегает. А мы гуляли просто огромной компанией. Помню, старички сидели на лавочках. Белье, которое сушилось бесконечно, – мы об него руки вытирали. Постоянные гости. Захотел попить – пошёл к соседу, или мама с балкона сбросила бутылку. С большим теплом вспоминаю это время, с благодарностью за всё хорошее и плохое. Для меня, кстати говоря, очень важно приехать и пройтись по городу, обойти свои места. Иногда это делаю, если время позволяет.
– Город детства по атмосфере оказался похож дворик «Щепки»?
– Да. Я поступил в Щепкинское театральное училище, мастерскую Виктора Ивановича Коршунова. Педагоги были чудесные: Коршунов Александр Викторович, Петрова Наталья Алексеевна, Лариса Ивановна Гребенщикова, Владимир Сергеевич Сулимов и Василий Иванович Бочкарёв. Эти люди стали путеводителями в изучении профессии, в сложных процессах собирания роли из своих нервов, мыслей, из своей индивидуальности. Они вложили понимание, что актёр обязательно должен быть личностью.
Потому что твоя индивидуальность – это трансляция твоей энергетики, «вольтовой дуги», твоей внутренней жизни. У Петра Наумовича Фоменко есть замечательная фраза: «Роль надо выплакать».
Сейчас, мне кажется, есть печальная тенденция в театре – «лишь бы удивить». Пусть это будет далеко от материала: мы не идём за автором – мы идём за зрелищем.
– За формой?
– Форма – тоже сложная штука, но она работает только в тандеме с содержанием. Как у Саши Черного: «Одни кричат: «Что форма? Пустяки!/ Когда в хрусталь налить навозной жижи – /Не станет ли хрусталь безмерно ниже?» /Другие возражают: «Дураки! /И лучшего вина в ночном сосуде /Не станут пить порядочные люди». В общем, вечный спор о форме и содержании.
А театр – уникальная практика, в которой это всё соединяется. Это, собственно, модель сотворения мира.
«Умыкнемся от этого мира»
– У некоторых в жизни есть магистральные темы – то, как человек видит мир, за что он переживает. Когда люди с близкими темами объединяются, складываются театры.
– Это большая редкость, конечно.
– В РАМТе эти темы есть?
– Человек – самая главная тема. «Препарирование» души, поступков, мыслей, идей. Мне кажется, нет ни одного зрителя, который бы здесь ничего для себя не нашёл. И очень важно, что наш театр сопровождает человека на всех этапах жизни – от детства и юности до зрелости и старости. Жизнь идёт параллельно с РАМТом.
Театр дает ощущение плеча: ты знаешь, что придёшь сюда и получишь ответ, или будешь сопереживать, или тебе будут сопереживать, или помогут почувствовать, что ты не один – мы вместе умыкнёмся здесь от этого мира. Ты знаешь, что на Театральной площади есть этот дом.
Эти стены очень много помнят. Я рад, что теперь у нас висит табличка «2-й МХАТ» – напоминает про историю места. А здесь творил сам Михаил Чехов, здесь его кабинет (там, где сидит Алексей Владимирович). В первой гримёрке есть зеркало, перед которым он переодевался и гримировался. Но мы не превращаем это в музей – подходим экзистенциально. Дело не в том, чтобы хранить вещи ради вещей – не в шкатулке XVII века. Важно другое – понимать, какая сакральная история здесь живёт.
– Сейчас, на данном этапе, чего вы больше всего ждёте от работы в театре?
– Хороший вопрос… Состояния, когда хочется бежать в театр. Хочется по любви. Темы. Помощи, человеческой и метафизической. Отклика. Когда можешь дать зрителю понимание, что существует всё остальное – и театр. Что он бывает честным.
«Человеку нужна вера»
– Максим, судя по афише, вы играете чуть ли не каждый день. Нет ощущения усталости от театра, «перегрева» нервной системы?
– Это особенность актерской профессии – всё время хочешь быть востребованным. Безусловно, есть и усталость, и выгорание… Главное – поддерживать в каждой работе живое, чтобы это не стало рутиной – ни для меня, ни для партнёров.
Я очень благодарен театру за большой диапазон ролей, потому что это – мое высказывание, моя жизнь. Восстанавливаюсь я дома, прогулками по старом улочкам Москвы… книги, кино, галереи, путешествия.
– С кино не пытаетесь выстраивать отношения?
– А я состою в отношениях с кино… в деликатных, но готов к более глубоким связям. Недавно вышел фильм и сериал «Любовь Советского Союза». Мне кажется, очень масштабная, красивая и честная работа. И, наверно, я бы выделил «Отчий берег» – и команда была потрясающая, и сценарий, и режиссёр Милена Фадеева. Я играл военного хирурга, который проходит все этапы становления. Образ служения профессии, отсылающий сразу к нескольким светилам медицины.
– Философ Мамардашвили говорил, художник должен быть голодным до ощущений. Как вы этот «голод» утоляете?
– В исследовании мира, людей, себя, конечно же – и времени, потому что оно меняется. И надо уметь чувствовать эти изменения, нерв времени, чтобы не превратиться в музей, а это, мне кажется, абсолютная смерть для театра. Есть роли, которые я играю уже энное количество лет – и понимаю, что надо обязательно находить «весну» в спектакле, «новый росток».
– В премьере «Игра интересов», где соединились темпераментный фарс Бенавенте и военная драма Шериффа, вы поймали ощущение раздвоенной реальности: есть обычная жизнь на высоких скоростях и есть новостная лента, куда страшно заглядывать.
– Это диктует общее ощущение времени, когда человек оказывается в растерянности: непонятно, кому верить. Как в пандемию было, когда мнения авторитетных людей разделились: одни говорили, что ковида не существует, а другие утверждали, что он есть. Правда всегда торжествует, но только потом…
За фасадом суеты и сумбурных разговоров о том, куда дальше, есть звенящая тишина. Это самое страшное там, где находятся герои пьесы Шериффа. Здесь мы все говорим: «Подождите. Успокойтесь. Тише, пожалуйста». Информационный шум уже вытекает из ушей. А там – в «Конце пути» – тишина вызывает тягостное ощущение, которое трудно передать. Но, мне кажется, Алексей Владимирович мастерски это сделал, смог уловить эти неосязаемые «кристаллы».
Военная история меняется с фарсовой местами. Многие не могут объяснить: что происходит? Эти залезли в окоп, те спрыгнули в гостиную – что дальше? Все, в общем-то, предсказуемо, как и сама жизнь.
РАМТ. «Игра интересов». Стенхоуп. Реж. Алексей Бородин, 2025 г.– Название «Игра интересов», в принципе, идеально ложится и на параллельную, военную историю.
– Конечно. Вся жизнь крутится вокруг интереса. Вопрос только в том, будут ли все работать над твоим интересом? Или ты будешь работать над чужим? Или, может быть, ты уже бессознательно участвуешь в большой игре?
– Герои пьесы Шериффа «Конец пути» – скорее, заложники чужих интересов. Своего интереса, кроме как выжить, у них нет.
– Да, действительно дилемма. Люди идут на это, мотивируя себя высокой целью. Иначе смысла нет. Но та цель, в которую они верят, не совпадает с настоящей, – в этом трагедия.
Поэтому человеку нужна вера. И судить каждого будут, я надеюсь, по вере, а не по тому, знал ты или не знал, на что идешь. Человек, который отдаёт жизнь за другого, вообще не думает «зачем». Отец, закрывающий ребёнка, по-другому поступить не может. Им, как бы страшно это ни звучало, движет любовь. Когда хирург буквально режет человека, он это делает для спасения – и должен отключить эмоции.
– Ваш командир Стенхоуп по какой причине выбирает бесчувственность? «Глушит в себе человека»?
– Он выработал в себе бесчувственность, потому что невозможно это тянуть, уже нет никакого ресурса. У Стенхоупа есть фраза, мне кажется, ключевая: «Чтобы забыть, чтобы всё забыть…» Тишина дает расслышать голос совести, вообще дает ясное осознание того, что происходит. Поэтому – виски. Много виски. Просто как анестезия – чтобы заглушить страх и не рефлексировать.
И тут судьба преподносит «подарок» в лице Рали – привет от жизни, в которую он не сможет вернуться. Фотографию его сестры Стенхоуп хранит просто как напоминание о том, что он человек. Наверно, если бы не фото, носил бы икону. Ну, это я фантазирую... Рали для него «раздражитель», а на самом деле – ближе никого нет. И поверьте, он мгновенно отдаст всё, лишь бы защитить, закрыть, отправить обратно – всё что угодно.
– Почему он отстраняется, дистанцируется от Рали, отводит глаза?
– Это инстинкт самосохранения. Не выдержит сердце. Потому что всё внутри начинает клокотать, рваться туда – в прошлую жизнь, где он – капитан школьной команды по регби, авторитет, на которого хотели равняться. А вернуться назад невозможно – ни физически, ни морально. И невыносимо стыдно, потому что он сегодняшний и вчерашний – это два разных человека.
Потому что сломался. Сломался для того берега жизни, с которого зовут: «Давай сюда! Домой!» Но стал мощной боевой единицей для другого берега. Здесь он нужнее – и просто не имеет права сейчас «развалиться». Но самое ужасное, что Стенхоуп понимает – это конец пути, с ним или без него. Целый ад внутри – и он должен транслироваться, чтобы каждый в зале понимал. Сложно отыграть это «всё внутри», особенно не в кино, а в театре – другое масштабирование.
РАМТ. «Игра интересов». Стенхоуп. Реж. Алексей Бородин, 2025 г. «Влюбился как мальчишка»
– Через что вы обычно «заходите» в роль, через какие раздражители – музыка, кино, литература?
– Есть, как я это называю, моя «иммунная система» – некоторые кирпичи, на которые я в любой роли опираюсь: первый, второй, третий... На самом деле, актерская профессия прекрасна тем, что в ней не существует «потолка».
– Какая роль – из тех, что сейчас в активе – была самой сложной по актерским задачам?
– «Цветы для Элджернона». Роль Чарли. Я так счастлив, что мы до сих пор вместе. Это такой подарок... Просто я считаю, что театр существует для того, чтобы сопереживать. Чтобы совершенно разные люди сочувствовали персонажу. Чтобы он, как лакмусовая бумажка, что-то проявлял, вызывал реакцию: она может быть разной, слабой или бурной, но обязательно должна быть. В этом смысле Чарли – подтверждение моего представления о профессии. Я безумно благодарен каждому человеку, кто приложил к усилия к выпуску «Цветов…», потому что это было по большой любви.
– Многие годами ждут даже не главной роли, а роли со словами. А вы стартовали с большой работы, с трех театральных премий. Как это сказалось на самоощущении? Не подскочила температура амбиций?
– Конечно, подскочила. Но есть постоянная работа над собой как над личностью, над своим профессионализмом – это первостепенные вещи. Я человек сомневающийся, и ощущение профессии как вечного экзамена было всегда.
Я очень благодарен своей жене, актрисе Янине Соколовской. Она и коллега, и близкий человек, который знает все мои плюсы и минусы, трезво это оценивает. Мой «навигатор» по жизни. Когда понимаешь, что чуть-чуть скатываешься на другую дорогу, она берет за руку и говорит: «Нет, мой милый, не туда». Или наоборот: «Сейчас прямо». Без неё мне тяжело.
– Вы познакомились в самом начале пути, как раз на «Цветах…»?
– Да, это было удивительно. Я как только увидел её, подумал: «Господи, бывают же такие красивые женщины…» Влюбился как мальчишка. Ну, я и был тогда мальчишкой.
РАМТ. «Цветы для Элджернона». Чарли. Реж. Юрий Грымов, 2013 г.– В РАМТ вы тоже влюбились с первого взгляда?
– Знаете, да. Будучи студентом 2-го курса, пришел на спектакль. Помню это ощущение: только я сел в зрительном зале, сразу стрельнула мысль: «Будешь здесь». Увидел настоящий, живой театр. Влюбился!
Алексей Владимирович Бородин приходил на дипломные спектакли. Но выяснилось, что он выпускает свой курс – и со стороны никого не возьмёт. У меня рухнул мир. Потом я играл одну из дипломных работ, где были апарты в зрительный зал. Вижу: опять Бородин. Однокурсники хитро смотрели, понимали, что он пришёл уже с заведующим труппой. Но после сказал только «спасибо» – и ушёл. Мир рухнул во второй раз. И вдруг раздаётся звонок: «Максим, здравствуйте, я бы хотел с вами поговорить. Когда вы сможете?» Мне кажется, он трубку ещё не повесил, я уже вылетел из «Щепки», сверкая пятками. Совершенно не помню, что он говорил, потому что было ощущение, что внутри бомба взорвалась – в первый раз, а потом на «Цветах…» – во второй.
«Сверхчеловек Стрелер и великан Някрошюс»
– Но вы же наверняка походили по московским театрам, будучи студентом, много посмотрели?
– Мы учились 24/7. Многие удивлялись ненормированности нашего учебного процесса. Днем занимаешься отрывками, ночью тренируешь память физических действий, пытаешься в несуществующую иголку вдеть нитку. А ещё надо что-то придумать, чтобы это было небанально – хочется удивить… Мне кажется, никто особо-то и не ходил по театрам: не было времени.
Но получилось так, что к нам приехал театр Джорджо Стрелера. Они показывали «Слугу двух господ» в Малом театре и в «Щепке» проводили мастер-классы по комедии дель арте. Когда актер Ферруччо Солери после всех лацци, после всех прыжков, трюков и невероятных фокусов, в буквальном смысле, снял маску, а там – совершенно седой старик, весь зал просто встал. Я помню, было ощущение, что это – сверхчеловек.
– Кстати, про театральные впечатления. Помните, когда впервые у вас случилось колоссальное потрясение в театре, когда вас эмоционально обожгло, или вы вышли с мучительной рефлексией со спектакля?
– Это моя несбывшаяся мечта – Эймунтас Някрошюс. Вот это глыба! Был момент, когда я мог бы с ним поработать – это было бы чудо. В общем, мне позвонили, сказали: «С вами будет разговаривать Някрошюс». «Ну, конечно», – подумал я. Решил, что меня разыгрывают. А вечером раздался звонок… незабываемо!
Он планировал ставить здесь «Бориса Годунова», а потом у него случились проблемы со здоровьем – и в итоге он поставил у себя, в Meno Fortas. Спустя энное количество лет они играли этот спектакль в рамках «Золотой маски» на сцене РАМТа. И мы встретились. Я запомнил его огромную фигуру. Как только он открыл дверь, казалось, вошёл просто великан, который понимает про этот мир что-то другим неведомое. И это знание – глубоко-глубоко внутри. Было ощущение, что если провалишься туда, полетишь по горкам, по сложной, разветвленной системе переходов – вниз, вверх, вбок…
– Какую роль он предлагал?
– Он хотел объединить образ юродивого и народа. Но мне было, в общем-то, все равно. Я бы даже просто сидел на сцене, если бы предоставилась возможность. Надо было, наверно, включить все ресурсы, чтобы это случилось… поддерживать связь.
«Пророк в своем отечестве»
– В режиссёрской профессии и вообще в театральном мире у вас есть еще люди-маяки?
– Олег Даль. Олег Борисов, причем я узнал о нем в институте совершенно случайно: увидел финальный фрагмент спектакля «Кроткая». Пошёл к Наталье Алексеевне Петровой, своему педагогу, – говорю: «А кто это? – «За двумя зайцами» смотрел? У него есть книга «Отзвучья земного». Почитай». Теперь это моя настольная книга, мой ориентир и пример отношения к профессии.
– А Бородин в чем стал примером?
– Алексей Владимирович никогда не шёл на поводу, не тянулся за медийностью, за популярностью. Он умеет всех заинтересовать тем, что волнует сегодня, умеет «сделать прививку» от самонадеянности. Он главный пророк в своём отечестве, на самом деле, потому что материал, который выбирает для постановки, всегда резонирует, даже если сначала вызывает вопросы. «Леопольдштадт». Мой персонаж Перси говорит о конфликте Палестины с Израилем. «Душа моя Павел». Я думал: зачем про картошку, кто это помнит? А дело-то не в этом… «Игра интересов» опять же.
И еще уникальность Бородина в том, что он собирает людей, не превращающих театр в «террариум единомышленников». Террариума в РАМТе нет. Но единомышленников – очень много: смотрят твои работы, книги подсовывают, подходят и советуют: «Может, в эту сторону попробовать...» Но по-доброму. Язвы здесь не приживаются. Паутина не собирается. Каждый это ценит и знает: если вдруг появится – быстро смахнут.
Но главное, что Бородин – за процесс. Здесь нет ни одного квадратного метра, где не репетируют, не играют. Задействованы даже два двора. Крыша только осталась, по-моему. Но там опасно – не пройдём. Хотя можно, наверно, из Достоевского взять что-нибудь и сыграть – на грани, на краю.
«На одном дыхании»
– Вы и пространство зрительного зала задействовали, пока зрители крутились на поворотном круге сцены, на «Снах моего отца». Когда выпускали спектакль, наверно, читали Романа Михайлова?
– Да, это было интересно, потому что очень странно. Он, кстати, был на спектакле. Конечно, Роман Михайлов автор уникальный в плане мировоззрения. Мне кажется, в своих рассказах он приходит к большим темам через притчевость. Как в спектакле «Людоедик», где я играл. История довольно жёсткая, даже жестокая – про сына Людоеда, двухметрового мальчика, который живёт в лесу и идёт в школу по достижению семи лет. Вроде как конкретная история, но в то же время метафизическая в плане идеи: ты должен победить в себе внутреннего зверя, а если не победить, то хотя бы договориться, чтобы он не врывался без твоего контроля. Когда взрослые хватались за голову, дети, наоборот, смотрели с интересом и объясняли родителям, что спектакль – про то, что, как победить в себе гнев, зависть, осуждение. Я прям этим гордился.
– Этот писатель-математик сейчас еще и фильмы выпускает один за другим. Не смотрели?
– У меня есть планы посмотреть, но сейчас пока нет времени на это.
– А что хотите посмотреть в первую очередь? Что себе наметили?
– Я сейчас больше времени отдаю чтению. Довольно много читаю профессиональной литературы, методологии. А в кино последнее очень сильное впечатление было от сериала «Предложение». Про то, как снимали «Крестного отца». Посмотрите. Это такое удовольствие! Не оторваться. Я на одном дыхании смотрел. Некоторый сцены даже по нескольку раз. Потому что, конечно, удивляет, как это написано, как это сыграно, как это снято. Мы с женой сначала пересмотрели, собственно, фильм Копполы, и потом тут же включили сериал.
– Вообще смотрите сериалы?
– Конечно! Сериалы стали намного качественнее и интереснее. Ловишь себя на мысли, что в эту минуту ты не актер, который смотрит, как это сделано, а зритель, получающий удовольствие. Ведь наше дело, оно созидательное, на самом деле.
– Но не всегда оно зрителя «лечит». В последнее время со многих спектаклей выходишь «больной».
– Чтобы зритель не уходил из театра больным, надо создавать «лекарства», хотя бы стремиться. Если оно «разрушает» зрителя, значит, что-то пошло не так… Ты хотел перезагрузиться, а на тебя навалили массу тяжелых, деструктивных мыслей – и ты вышел из театра или кино с ощущением, что хочется помыться.
Я все время говорю: отравление видно – съел просроченное или неудобоваримое, и оно вышло (или, что хуже, не вышло). На духовном уровне происходит примерно то же: можешь «отравиться» из-за увиденного, услышанного, прочитанного, только чувствуешь это не сразу.
– Как вы взаимодействуете с информационными потоками? Скролите в ленты телеграм-каналов, или наоборот, стараетесь отстраниться?
– Не могу отстраниться совершенно, потому что я тоже продукт времени. Можно выкинуть телефон? Наверно, да. А как выстраивать коммуникации? Не могу позволить себе отшельничества, закрыться от всего, как мизантроп. Но я буквально физически себя ограничиваю в принятии потока информации, потому что за её шумом не слышишь музыки – звук теряется.
– Читаете театральных блогеров?
– Некоторых. Понимаете, я испорчен Ириной Витальевной Холмогоровой, педагогом по зарубежному театру. Я знаю, что такое театральная критика – это разбор, это огромный «спрут» мыслей, которые могут помочь режиссёру и артистам что-то поправить, докрутить. Ведь театр – дело живое. Сейчас я вижу в основном экспресс отзывы, дайджест впечатлений, хотя, понятно, обратная связь тоже важна. Есть блогеры, которые очень трепетно относятся к театру. Их интересно читать. Иногда даже ждёшь их реакции, хочешь узнать, что именно эти люди думают.
РАМТ. «Волна». Бен Росс. Реж. Галина Зальцман, 2022 г.«Наша задача – предупредить»
– Один из «звенящих» в последнее время спектаклей, на которые многие хотят и не могут попасть, это «Волна»…
– Режиссер Галина Зальцман здесь буквально на пальцах объясняет, что идея – страшная штука (Достоевский препарировал эту тему в «Бесах»). Как из игры под лозунгом «сила в дисциплине, сила в единстве» вдруг возникает целая идеологическая машина и манипуляции. Даже будучи спецом, можно не заметить, не уловить, как это происходит. Безотносительно конкретного случая, когда американские школьники превратились в группу «гитлерюгендов» – движение «Волна». На их примере видно, как идея «пожирает» и куда она выруливает. Человек не всегда может её контролировать, даже если сгенерировал сам.
Мне кажется, наша задача – предупредить. Если вдруг молодой, неокрепший ум, не дай Бог, подступит к этой «воде», но вспомнит спектакль и отскочит – это будет наша большая победа.
– Еще одна безусловная удача – «Мизантроп и я». Почему у вашего Альцеста накапливается это раздражение, эта мизантропия, «когда не хочется на улицу выходить вообще, не хочется ни с кем контактировать»? На каких дрожжах это растет?
– На обмане. Единственный способ остаться человеком, несмотря на всю несправедливость и грязь, – не озлобиться на людей. Это, наверно, нереальная задача. Поэтому мизантропия для меня – реакция на лицемерие. Но не выход.
И театр существует, и Бог нас ещё терпит, потому что есть те, кто не поддались мизантропии. И все-таки не стать мизантропом практически невозможно (что самое страшное, с возрастом это проявляется больше и больше). Сейчас он просто называется по-другому – сноб, циник. И это становится элитарной историей. Но если углубиться в понятие, выяснится, что вообще-то мизантроп – человек, не верящий в основу мироздания, в нормальные отношения между людьми.
«Какое тебе дело до другого? Ты разберись с собой!» Это цитата из Мольера. 300 лет тексту. «Мир переделывать – глупее занятия нет». Почему тогда Альцест герой? Почему Чацкий герой? Потому что не будет этих «фениксов», которые сгорают, а потом возрождаются, – всё пропало. Это как сошествие огня в Иерусалиме: не сойдет – туши свет. Честность – ближайший путь к величию (в самом лучшем смысле слова).
Режиссер Катя Половцева придумала, мне кажется, гениальный ход: она поместила эту историю в актерскую среду с её жаждой медийности, популярности, которая добывается любой ценой. Своего ума нет – получу власть над чужими умами, поведу за собой. Как у Брейгеля на картине «Слепые». Мне очень нравится подзаголовок спектакля – «череда компромиссов». Наша жизнь состоит из компромиссных решений, которые в любом случае нужно принимать. Просто ты идёшь туда, где будет меньше урона – тебе и окружающим. Пытаешься сохранить себя.
РАМТ. «Мизантроп и я». Макс, актер играющий Альцеста. Реж. Екатерина Половцева, 2023 г.«Есть еще драматургия жизни»
– Как стала проявляться ваша тяга к театру? Благодаря чему или кому?
– Благодаря моим родителям, их зоркому глазу. Я, как и большинство детей моего поколения, был записан во все кружки, какие только нашлись в районе: рисование, музыкальная школа, вышивка. Даже бальными танцами занимался один день. Но именно в театральной студии было что-то невероятное – какие-то ощущения на уровне позвоночника. Это очень трудно объяснить.
Дома я закрывал дверь, включал кассету с треками Эннио Морриконе, Нино Роты, заходил в огромные ниши польского гарнитура – казалось, что стою на подоконнике или на крыше – и что-то изображал. Мама всё это дело увидела и сказала: «Давай-ка в театральную студию».
Естественно, я был единственным парнем, что давало некую мотивацию. И я начал подтягивать своих дворовых друзей: «Малина же… Не обязательно заниматься только драматургией, разбирать и разыгрывать пьесы, правильно? Есть еще драматургия жизни». Потом Дома пионеров «развалились» по историческим причинам.
Но открылся Дворец культуры, и я ходил в студию Вячеслава Чушкина, которого считаю одним из своих учителей. Он как раз привил мне любовь к театру как большому, важному делу и трепетное отношению к сцене.
– Где-то ещё задержались, кроме театральной студии?
– В музыкальной школе. Окончил класс скрипки. Педагогом был мой дядя, довольно известный скрипач. Он, видимо, очень хотел, чтобы из меня получился большой музыкант, а мне казалось это совершенно не нужным. Все идут в футбол играть или на свидание, а я – опять с футляром. Надо отдать должное друзьям – они сочувствующие кивали. Потому что обычно парень со скрипочкой рискует стать изгоем.
Раз пять я пытался уйти из музыкальной школы. И только сейчас понимаю, как, в общем-то, родители были правы – ощущение музыки, специфики звука очень важно в нашей профессии.
– К инструменту больше не подходите?
– Я сейчас больше по фортепьяно, потому что скрипка очень ревнива. Если ты долго не оказываешь ей внимание, она на тебя сильно обижается – и может не звучать. Внутри у неё есть такая штука, называется душка – маленькая душа скрипки. Если она чуть-чуть сдвинута, рассохлась или, наоборот, от влажности изменила свою форму, то инструмент совершенно по-другому звучит. Очень капризный.
– Про свой город детства расскажете? Что первым всплывает в памяти при слове Павловский Посад?
– Храм, река, дедушка и бабушка. Все мы родом из детства, наверно. И все время возвращаешься туда, где деревья были большими, где было ощущение тягучести времени, где лето как будто полгода занимало.
Недавно приехал в город – смотрю: во дворе никто не бегает. А мы гуляли просто огромной компанией. Помню, старички сидели на лавочках. Белье, которое сушилось бесконечно, – мы об него руки вытирали. Постоянные гости. Захотел попить – пошёл к соседу, или мама с балкона сбросила бутылку. С большим теплом вспоминаю это время, с благодарностью за всё хорошее и плохое. Для меня, кстати говоря, очень важно приехать и пройтись по городу, обойти свои места. Иногда это делаю, если время позволяет.
– Город детства по атмосфере оказался похож дворик «Щепки»?
– Да. Я поступил в Щепкинское театральное училище, мастерскую Виктора Ивановича Коршунова. Педагоги были чудесные: Коршунов Александр Викторович, Петрова Наталья Алексеевна, Лариса Ивановна Гребенщикова, Владимир Сергеевич Сулимов и Василий Иванович Бочкарёв. Эти люди стали путеводителями в изучении профессии, в сложных процессах собирания роли из своих нервов, мыслей, из своей индивидуальности. Они вложили понимание, что актёр обязательно должен быть личностью.
Потому что твоя индивидуальность – это трансляция твоей энергетики, «вольтовой дуги», твоей внутренней жизни. У Петра Наумовича Фоменко есть замечательная фраза: «Роль надо выплакать».
Сейчас, мне кажется, есть печальная тенденция в театре – «лишь бы удивить». Пусть это будет далеко от материала: мы не идём за автором – мы идём за зрелищем.
– За формой?
– Форма – тоже сложная штука, но она работает только в тандеме с содержанием. Как у Саши Черного: «Одни кричат: «Что форма? Пустяки!/ Когда в хрусталь налить навозной жижи – /Не станет ли хрусталь безмерно ниже?» /Другие возражают: «Дураки! /И лучшего вина в ночном сосуде /Не станут пить порядочные люди». В общем, вечный спор о форме и содержании.
А театр – уникальная практика, в которой это всё соединяется. Это, собственно, модель сотворения мира.
«Умыкнемся от этого мира»
– У некоторых в жизни есть магистральные темы – то, как человек видит мир, за что он переживает. Когда люди с близкими темами объединяются, складываются театры.
– Это большая редкость, конечно.
– В РАМТе эти темы есть?
– Человек – самая главная тема. «Препарирование» души, поступков, мыслей, идей. Мне кажется, нет ни одного зрителя, который бы здесь ничего для себя не нашёл. И очень важно, что наш театр сопровождает человека на всех этапах жизни – от детства и юности до зрелости и старости. Жизнь идёт параллельно с РАМТом.
Театр дает ощущение плеча: ты знаешь, что придёшь сюда и получишь ответ, или будешь сопереживать, или тебе будут сопереживать, или помогут почувствовать, что ты не один – мы вместе умыкнёмся здесь от этого мира. Ты знаешь, что на Театральной площади есть этот дом.
Эти стены очень много помнят. Я рад, что теперь у нас висит табличка «2-й МХАТ» – напоминает про историю места. А здесь творил сам Михаил Чехов, здесь его кабинет (там, где сидит Алексей Владимирович). В первой гримёрке есть зеркало, перед которым он переодевался и гримировался. Но мы не превращаем это в музей – подходим экзистенциально. Дело не в том, чтобы хранить вещи ради вещей – не в шкатулке XVII века. Важно другое – понимать, какая сакральная история здесь живёт.
– Сейчас, на данном этапе, чего вы больше всего ждёте от работы в театре?
– Хороший вопрос… Состояния, когда хочется бежать в театр. Хочется по любви. Темы. Помощи, человеческой и метафизической. Отклика. Когда можешь дать зрителю понимание, что существует всё остальное – и театр. Что он бывает честным.
