Театральный путь Юлии Высоцкой на сцене Театра Моссовета начался с «Чайки» Андрея Кончаловского в 2004 году. Спустя 22 года после премьеры легендарная пьеса Чехова возвращается на сцену, а Юлия, оставив роль юной Нины Заречной, превращается в уверенную Ирину Аркадину. «Театралу» актриса рассказала об этой смене ролей, о непреложном следовании замыслу своего режиссера и других важных премьерах этого сезона.
– Юлия, в этом сезоне у вас несколько важных долгожданных премьер. Первая – «Макбет». Это прочтение уникально тем, что Андрей Сергеевич внес национальный вопрос в шекспировские образы и перенес действие в горы Кавказа. Вы рассказывали, что детство на Кавказе во многом сформировало ваше восприятие жизни. Как это сказалось в работе?
– Вообще мне кажется, что Кавказ и русскому артисту, и русскому зрителю ближе, чем Шотландия, с одной стороны. А с другой стороны, Кавказ близок к тому, о чем писал Шекспир. Потому что Шекспир опирался на хроники, которые были созданы до него. Это были хроники, которые он переосмыслил, переделал. И в них проявляется абсолютно сырой темперамент, как нечто совершенно обнаженное, оголенное, когда люди сначала чувствуют, потом делают и уже после размышляют. Им незнакома рефлексия. Это все-таки не Гамлет, а история о позыве, который вызван темпераментом и определенными условиями существования. Знаете, как львы в прайде, эти люди живут по законам такого сообщества: зуб за зуб, глаз за глаз. Там совершенно другое отношение к смерти, к человеческой жизни, к власти. И это, мне кажется, на сегодняшний день максимально близкие культуры.
– О чем для вас эта трагедия?
– О том, что бывает, когда темперамент и внутреннее желание, внутренняя амбиция берут верх. Не все люди амбициозны, не все люди стремятся стать главными. Это трагедия человека, который, несмотря ни на что, идет к своей цели, и она его настигает. Не все средства хороши для того, чтобы добиваться целей, определенных тщеславием и честолюбием, и недаром в христианской и других религиях это все-таки грех. Когда писались те самые шотландские хроники, все-таки христианство еще не было в полной степени осмыслено, и потом в начале XVII века, когда по ним создавался «Макбет», сила все еще оставалась главным достоинством. Шекспир – один из первых авторов, переосмысливших стремление к власти, которая достигается таким страшным способом. Он буквально задает вопрос: может ли власть действительно быть признаком того, что ты сверхчеловек? Как раньше говорили, царь – Божий помазанник с предопределенной судьбой. Шекспир заставляет в этом сомневаться.
Я думаю, это и сегодня очень важная тема. Люди, которые имеют отношение к власти, – есть ли у них на это право? Каким образом они туда попали? Можем ли мы их простить, если способы достижения были нечестными? А самое главное, простят ли они сами себя? В этих вопросах отражено все величие этого произведения. Потому что сам Макбет себя не прощает. Ни он, ни его жена не могут жить с виной за свершившееся, они должны понести наказание. И несут его не после смерти за грехи, а еще при жизни. В этом тоже важный диалог Шекспира со зрителем: наказание ждет каждого уже здесь, в этом мире. Макбет в самом начале пути это понимает.
– В одном из интервью вы уже говорили, что Макбет – не убийца. Он жертва рока. А кто же тогда пугающе решительная леди Макбет?
– Она – жертва любви. Это жертва женская... Когда есть настоящая любовь женщины к мужчине, она готова положить все к его ногам. И, произнося свои страшные слова, она не манипулирует мужем, а убеждает его действовать, потому что сама готова ради его величия на все. Леди Макбет движет не тщеславие, нет. Если бы это было ее тщеславие, она могла бы стать Марией Стюарт, королевой Елизаветой, кем угодно! У нее была бы другая судьба. Ею движет только обожание и любовь к этому мужчине. И она жертва своей любви.
Знаете, вообще очень страшно так любить, когда ты сходишь с ума. Это трагедия. И все это рок. Отсутствие выбора. Это искушение. Я не знаю, сколько людей бы отказалось либо от огромных денег, либо от огромной власти. Дай любому этот выбор – убрать одного человека и получить все. Решение покажет, у кого какое слабое место… Но за искушение, которому ты не смог противостоять, всегда приходит расплата.
– Верите вообще в судьбу? Можно ли ей оправдать не только любимых литературных героев, но и нашу жизнь? Нашу историю?
– В литературе есть все-таки определенный автор, который нас ведет за собой. Конечно, есть гениальные писатели, которые открывают для нас нечто непостижимое. Поэтому мы их и считаем гениями. Это не только Шекспир, не только Чехов, а, может быть, и Блок с его поэзией, и Пастернак… В их текстах звучит нечто такое, что откликается в нас как музыка, и мы эмоционально очень подключаемся.
Судьба? Я не знаю. Мне кажется, об этом нужно спрашивать провидцев. Впрочем, у каждого человека свое понимание судьбы. Я не размышляю вслух на эту тему, оставляю ее при себе.
– Большой проект прошлого года – «Хроники русской революции». В нем ваша героиня Ариадна, как и леди Макбет, скорее архетип. Такой образ роковой женщины, отражающей конкретную эпоху, свою историю. Что или кто вдохновлял вас при создании этой героини?
– В отличие от леди Макбет, Ариадна делает выбор не в сторону мужчины. То есть ее чувство не делает ее слепой. Любовь всей ее жизни, Алексей, превращается в чудовище. Тогда она оказывается в силах отказаться от своей любви. Леди Макбет не отказывается от любви, она остается верной мужу, хотя видит, что он гибнет, что жертвам нет конца. Она видит, что он встал на страшный путь, и она не может это остановить. В Ариадне, мне кажется, есть черты героинь Серебряного века, прекрасного времени с точки зрения поэзии, искусства, литературы в России. Но также та эпоха – предвестник трагедии. Как говорят китайцы, ночь особенно темна перед рассветом. К сожалению, этот сгусток талантов и гениев был не перед рассветом, а перед пропастью, перед обрывом. В Ариадне собраны образы и поэтесс, и художниц, и всех образованных или просто красивых женщин того времени. В ней есть все. Андрей Сергеевич так придумал, а я просто попыталась услышать то, что автор замыслил.
– Многие критики отмечали, что очень сложно в работе над исторической темой не то что сохранить объективность, а в целом построить повествование, не очерняя ни одну из сторон в глазах зрителей. Хотя первоначальное название сериала «Герои и выродки» все же ушло именно потому, что «выродков» оказалось значительно меньше…
– Я думаю, Андрей Сергеевич отказался от этого названия, потому что очевидный выродок там единственный – это Алексей. В нем мы видим превращение из героя в урода. Урода с точки зрения эмоциональной и даже философской. Все остальные персонажи – люди, скажем так, последовательные хотя бы в своих идеалах, и у них все-таки есть своя философия. А Алексей из человека романтического превращается в человека страшно прагматичного и циничного. Ариадна в состоянии это увидеть и отстраниться.
А вообще художник не должен быть объективным. Мне кажется, что художник тем и интересен: кому-то его видение откликается, а для кого-то оно совершенно неприемлемо. Но это точка зрения создателя! Притом что Андрей Сергеевич наиболее объективный из всех художников, которые могли бы об этом времени рассказать. В нем есть отстраненность от происходящего. Единственное, в чем он не объективен, это в сострадании к роду человеческому, к нации, к своей стране, которая пережила такие страшные катаклизмы, столько потеряла.
В этом смысле мне не очень интересна критика. Потому что и плохое кино снять сложно, и хорошее кино снять сложно. Это процесс, в который вовлечены сотни людей. И тут все зависит просто от уровня таланта во всех цехах, от замысла сценариста, режиссера-постановщика, художника-постановщика, оператора-постановщика… Все детали важны: какая пепельница стоит, какие кружева пришиты, как глаз накрашен, как кудри завиты и так далее.
– Как писал Лев Толстой: «Нет величия там, где нет простоты, добра и правды». Для вас этот кинороман о великих? Или о таких же жертвах событий истории?
– Такие турбулентные события не могут происходить без жертв. Про это страшно говорить. Но, понимаете, кажется, что чем дальше человечество, тем более оно близоруко. И мы едва помним, что было несколько месяцев назад, а уж если говорим про несколько десятилетий, столетий… Мы пересказываем с таким холодным сердцем то, что было сто лет назад, и нас уже не очень волнует, как люди отражали наполеоновское нашествие или что такое Первая мировая война. Мы ведь не плачем над этими событиями, нет? А ведь это все племя человеческое. Это все мы, это все про нас.
– В этих двух проектах вашими партнерами стали артисты, которые недаром сегодня считаются одними из ведущих актеров России, – это Евгений Ткачук, Юра Борисов. Каким был совместный рабочий процесс?
– С хорошими артистами всегда работать хорошо. Вообще, важен уровень партнера. И если ты правильно существуешь на площадке, а не занимаешься собой, тебе всегда партнер поможет. И чем лучше партнер, тем легче тебе. Поэтому я с удовольствием провела с ними рабочий процесс. С Женей я не встречалась на съемках «Хроник», но считаю, он представил блестящее воплощение фигуры Ленина. Они с Андреем Сергеевичем создали фантастически точный характер. Это прямо портрет. Я даже не представляю, как после Жени кто-то сможет решиться это повторить. А Юра просто чудесный, замечательный. Мне кажется, он один из самых главных романтических героев сегодняшнего русского и, наверное, не только русского кинематографа, недаром же он был на «Оскар» номинирован. И ему судьба, или Бог, или природа дали этот взгляд, эту прекрасную нежность. И это очень чувствуют и зрители, и, я думаю, все партнерши, которые с ним сталкиваются на площадке. Поэтому все было прекрасно.
– А саму себя вы еще в давних интервью определили как «актрису одного режиссера». За редким исключением…
– Думаю, что это режиссер меня объявил своей актрисой. Я много раз говорила, какое это счастье. И я серьезно считаю, что мне очень повезло. Тут же дело не только в результате, хотя это немаловажно, ведь наше искусство публично, и мы работаем для зрителя, нам важен позитивный отклик. И публика, естественно, играет свою роль в том, как формируется наша самооценка, как формируется наше самоощущение на площадке. Не могу сказать, что меня очень ранит негативное мнение, но я слышу разные голоса. И они на актрису производят впечатление. Но когда рабочий процесс приносит такое счастье, то все остальное не так важно. Это абсолютно по Чехову! Когда хвалят, приятно. Когда ругают, два-три дня ходишь не в духе. Я же понимаю, что кому-то это может не нравиться. Я тоже сама себе не всегда нравлюсь. Так что это нормально.
– Доля актрисы?
– Это непросто, к сожалению, – смотреть на себя. Я думаю, что у нас у всех личное восприятие очень отличается от того, как нас видят другие, как нас видит камера, как нас видит зритель в театре. И поэтому я очень не люблю, когда зритель снимает куски сцен. Для того, чтобы верно снять спектакль, нужен режиссер. Театр – это отдельное увеличительное стекло. И мы играем в настоящий русский театр. В зале Моссовета 1350 мест. И, например, чеховская трилогия – это всегда аншлаг, как и Макбет. Но Макбет – Шекспир, где особенно предполагается сила голоса, жеста, определенная театральность. Здесь же национальный колорит выбран, и в начале звучит Pink Floyd! Это все дает такую хорошую ноту пафоса, без которой шекспировскую страсть не донести.
Считается, что Чехова нужно играть шепотом, а я и с этим абсолютно не согласна. Потому что Чехов настолько силен по переживаниям, он затрагивает такие острые моменты жизни, смерти, боли, потери и надежды… В каждой пьесе есть крик о надежде, а надежду шепотом не передашь. И единение со зрителем есть в этих строках: «Если бы знать, зачем мы живем, зачем страдаем…» в «Трех сестрах». «Что же делать, надо жить! Мы, дядя Ваня, будем жить» в «Дяде Ване». Или «Моя жизнь, моя молодость, счастье мое, прощай!» в «Вишневом саде». Для того чтобы это передать, нельзя шептать. Зритель должен это слышать. Но, когда это снимается из зала на телефон, сцена выглядит карикатурно. Поэтому, пожалуйста, не снимайте. Снимайте поклоны, снимайте программки, цветы, шампанское в антракте, ваши впечатления. Но не надо снимать, как артисты играют на сцене! Это несправедливо по отношению к артистам и к режиссеру. И к автору тоже.
– И ведь с Чехова начался ваш путь в Театре Моссовета? Дебют на сцене в роли Нины Заречной. А теперь вы возвращаетесь к этой пьесе уже в образе Аркадиной, а Алексей Гришин, игравший Костю Треплева, теперь репетирует Тригорина. Можете рассказать подробнее о премьере?
– Я не могу рассказывать о том, чего еще нет на сцене. Во-первых, все может измениться на любой репетиции. Во-вторых, я в этом смысле суеверна. В-третьих, мне кажется, что в первую очередь Андрей Сергеевич работает с характером персонажа. Например, фильм «Дядя Ваня» и спектакль «Дядя Ваня» – это две его разные концепции представления главного персонажа, Войницкого, а потом и Сони, и Елены Андреевны, и Астрова. Из его представления решается пьеса. Он не ищет спецэффектов в виде музыки, которая помогает зрителю почувствовать то, что имел в виду режиссер, или невероятно навороченных световых переключений, или эффектов видеоизображения, когда артисты говорят текст тихо, с микрофонами, а крупный план зрителям доносит, что они сейчас играют. Кончаловский все-таки режиссер–наследник большого русского театра, и он не пытается его сделать мельче.
Мне очень хочется, чтобы спектакль получился таким же по-чеховски пронзительным, как предыдущие три работы. Я очень надеюсь, что это будет продолжение жизни не просто чеховского, а человеческого архетипа героя. Потому что недаром Андрей Сергеевич настаивает на том, чтобы одни и те же актеры играли разные роли. Благодаря этому просыпается удивительное сочетание разных актерских струн в одном человеке.
– Закономерность «взросления» роли Заречной до Аркадиной, кажется, тоже нередкий ход именно классического русского театра. А вы в себе ощущаете этот переход от юной мечтающей актрисы к настоящей приме?
– Думаю, это не совсем так. Нина – это не Аркадина. Нина гораздо более уязвимая, незащищенная... Это незащищенное существо, которое не в состоянии отстоять не только свою карьеру, но и свою любовь. Я не считаю, что есть в судьбе прямая линия от Нины к Аркадиной. Это два разных героя. Но, безусловно, Чехов вложил и в Костю, и в Нину, и в Аркадину, и в Тригорина мир художника, где-то неуверенного в себе, где-то бравирующего, где-то желающего, чтобы им восхищались, где-то неудачливого.
Это очень точное ощущение, что любая актриса – это и Нина, и Аркадина, а любой писатель – это Костя и Тригорин. Если нам удастся именно это выразить, то будет хорошо. Но это и не прямой перевертыш. Когда мы впервые играли «Чайку», то, конечно, даже не думали, что она вернется. И, если честно, мне бы сейчас было гораздо проще сыграть Нину.
– Почему?
– В свое время Анастасия Вертинская во МХАТе играла Нину, как раз в пятьдесят лет. И говорили, что ей довольно сложно было играть первые три действия, а в четвертом она была убедительна на разрыв. Потому что, естественно, к этому моменту артистка пережила все, о чем говорит Нина. Это очень непросто для начинающей актрисы – сделать прыжок между третьим и четвертым действием. По сюжету прошло два года, а на самом деле у человека жизнь изменилась на 180 градусов. Она пережила столько, сколько нормальному человеку и за жизнь не пройти. И, наверное, Алексей Гришин сейчас с удовольствием вернулся бы к своему Треплеву. И мне кажется, даже – лучше его Треплева не будет никогда. Потому что его нервность, обаяние, беззащитность и его пластика – шедевр.
– Кажется, что в нашей театральной традиции так и закрепилось: мечта любой актрисы – собрать всех ведущих героинь Чехова. С чем это связано? Вы замечаете определенную любовь, которую Антон Павлович вложил в своих героинь и которая так манит спустя столетие?
– Я удивляюсь, как Чехов понимал женские характеры. И не только в пьесах, а вообще в прозе. У него до Ольги Книппер была Лика Мизинова. То есть в его жизни было две большие любви. Но мне все равно кажется, что в любви он был несчастлив. И поэтому, наверное, все героини в пьесах невероятно точные, а все повороты эмоциональные. Впрочем, когда ты хорошо понимаешь женщину, очень трудно в нее влюбиться. Потому что слишком хорошо видишь в ней все. Нет никаких иллюзий.
– Несмотря на то что в репертуаре существует чеховский триптих Кончаловского, «Чайка» вновь стоит особняком. Еще один триптих – шекспировский. «Укрощение строптивой» и «Макбета» в будущем объединит фантастическая «Буря». Работая в таком формате трилогий, вы ощущаете связь своих героинь?
– В Чехове есть определенный тон. Или, я бы сказала, определенная музыка. Но это, наверное, музыка не только автора, но еще и музыка режиссера. То есть там есть особый настрой. В Шекспире его нет, потому что «Укрощение строптивой» перенесено в Италию 20-х годов прошлого века. Конечно, эта эстетика очень помогает, ведь то, что было комедией во времена Шекспира, сейчас не очень смешно. Там площадные шутки для народа, который был не слишком образован, шутки на злобу дня. Но мы не позволили себе отойти от авторского текста и сделать это насущно, сатирически, иронично и так далее. Мы все же сохранили шекспировский текст, а новая эстетика его спасла. Ну и, конечно, взаимоотношения героев, их характеры, музыкальные номера помогли создать развлекательный спектакль для поднятия настроения. Я очень люблю в этом спектакле наш с Лешей Розиным дуэт, его чувство юмора. Мне вообще нравятся все наши молодые ребята, которые там от души дурачатся и при этом с уважением относятся к мизансцене режиссера. Было огромное искушение превратить постановку в капустник. Но я не люблю, когда в балаган превращается то, что не должно быть балаганом. Не надо самодеятельности. Все-таки профессиональный театр обязует артиста к точности и к органике в предлагаемых обстоятельствах.
– А ведь многие из этих спектаклей были показаны в Милане и в Неаполе. Чем отличается итальянский зритель от нашего?
– В свое время итальянская пресса написала: «Спасибо Ларисе Кузнецовой», которая играет Ольгу в «Трех сестрах». Для них этот персонаж всегда был самым скучным во всей мировой драматургии. И только потому, что Кончаловский, глядя на Кузнецову, на ее трепетную природу, позволил ей летать, как мотыльку, в этой роли, итальянцы это услышали. Они увидели, как это по-настоящему органично для Чехова. Я могу написать работу по поводу того, как Кончаловский интерпретирует своих героев именно в театре.
– Вы рассказывали, что завышенные ожидания в творчестве и в жизни могут ранить при столкновении с реальностью, отчего пришлось «завязать с мечтами». Но все же – есть заветные желания в профессии или в жизни?
– Лучше не мечтать о ролях. Все говорят, надо делать карту желаний и так далее… А мне кажется, нужно делать свое дело, и тогда в работе все будет идти к тебе. Нужно играть. А все твое к тебе придет.
– Юлия, в этом сезоне у вас несколько важных долгожданных премьер. Первая – «Макбет». Это прочтение уникально тем, что Андрей Сергеевич внес национальный вопрос в шекспировские образы и перенес действие в горы Кавказа. Вы рассказывали, что детство на Кавказе во многом сформировало ваше восприятие жизни. Как это сказалось в работе?
– Вообще мне кажется, что Кавказ и русскому артисту, и русскому зрителю ближе, чем Шотландия, с одной стороны. А с другой стороны, Кавказ близок к тому, о чем писал Шекспир. Потому что Шекспир опирался на хроники, которые были созданы до него. Это были хроники, которые он переосмыслил, переделал. И в них проявляется абсолютно сырой темперамент, как нечто совершенно обнаженное, оголенное, когда люди сначала чувствуют, потом делают и уже после размышляют. Им незнакома рефлексия. Это все-таки не Гамлет, а история о позыве, который вызван темпераментом и определенными условиями существования. Знаете, как львы в прайде, эти люди живут по законам такого сообщества: зуб за зуб, глаз за глаз. Там совершенно другое отношение к смерти, к человеческой жизни, к власти. И это, мне кажется, на сегодняшний день максимально близкие культуры.
– О чем для вас эта трагедия?
– О том, что бывает, когда темперамент и внутреннее желание, внутренняя амбиция берут верх. Не все люди амбициозны, не все люди стремятся стать главными. Это трагедия человека, который, несмотря ни на что, идет к своей цели, и она его настигает. Не все средства хороши для того, чтобы добиваться целей, определенных тщеславием и честолюбием, и недаром в христианской и других религиях это все-таки грех. Когда писались те самые шотландские хроники, все-таки христианство еще не было в полной степени осмыслено, и потом в начале XVII века, когда по ним создавался «Макбет», сила все еще оставалась главным достоинством. Шекспир – один из первых авторов, переосмысливших стремление к власти, которая достигается таким страшным способом. Он буквально задает вопрос: может ли власть действительно быть признаком того, что ты сверхчеловек? Как раньше говорили, царь – Божий помазанник с предопределенной судьбой. Шекспир заставляет в этом сомневаться.
Я думаю, это и сегодня очень важная тема. Люди, которые имеют отношение к власти, – есть ли у них на это право? Каким образом они туда попали? Можем ли мы их простить, если способы достижения были нечестными? А самое главное, простят ли они сами себя? В этих вопросах отражено все величие этого произведения. Потому что сам Макбет себя не прощает. Ни он, ни его жена не могут жить с виной за свершившееся, они должны понести наказание. И несут его не после смерти за грехи, а еще при жизни. В этом тоже важный диалог Шекспира со зрителем: наказание ждет каждого уже здесь, в этом мире. Макбет в самом начале пути это понимает.
– В одном из интервью вы уже говорили, что Макбет – не убийца. Он жертва рока. А кто же тогда пугающе решительная леди Макбет?– Она – жертва любви. Это жертва женская... Когда есть настоящая любовь женщины к мужчине, она готова положить все к его ногам. И, произнося свои страшные слова, она не манипулирует мужем, а убеждает его действовать, потому что сама готова ради его величия на все. Леди Макбет движет не тщеславие, нет. Если бы это было ее тщеславие, она могла бы стать Марией Стюарт, королевой Елизаветой, кем угодно! У нее была бы другая судьба. Ею движет только обожание и любовь к этому мужчине. И она жертва своей любви.
Знаете, вообще очень страшно так любить, когда ты сходишь с ума. Это трагедия. И все это рок. Отсутствие выбора. Это искушение. Я не знаю, сколько людей бы отказалось либо от огромных денег, либо от огромной власти. Дай любому этот выбор – убрать одного человека и получить все. Решение покажет, у кого какое слабое место… Но за искушение, которому ты не смог противостоять, всегда приходит расплата.
– Верите вообще в судьбу? Можно ли ей оправдать не только любимых литературных героев, но и нашу жизнь? Нашу историю?
– В литературе есть все-таки определенный автор, который нас ведет за собой. Конечно, есть гениальные писатели, которые открывают для нас нечто непостижимое. Поэтому мы их и считаем гениями. Это не только Шекспир, не только Чехов, а, может быть, и Блок с его поэзией, и Пастернак… В их текстах звучит нечто такое, что откликается в нас как музыка, и мы эмоционально очень подключаемся.
Судьба? Я не знаю. Мне кажется, об этом нужно спрашивать провидцев. Впрочем, у каждого человека свое понимание судьбы. Я не размышляю вслух на эту тему, оставляю ее при себе.
– Большой проект прошлого года – «Хроники русской революции». В нем ваша героиня Ариадна, как и леди Макбет, скорее архетип. Такой образ роковой женщины, отражающей конкретную эпоху, свою историю. Что или кто вдохновлял вас при создании этой героини?
– В отличие от леди Макбет, Ариадна делает выбор не в сторону мужчины. То есть ее чувство не делает ее слепой. Любовь всей ее жизни, Алексей, превращается в чудовище. Тогда она оказывается в силах отказаться от своей любви. Леди Макбет не отказывается от любви, она остается верной мужу, хотя видит, что он гибнет, что жертвам нет конца. Она видит, что он встал на страшный путь, и она не может это остановить. В Ариадне, мне кажется, есть черты героинь Серебряного века, прекрасного времени с точки зрения поэзии, искусства, литературы в России. Но также та эпоха – предвестник трагедии. Как говорят китайцы, ночь особенно темна перед рассветом. К сожалению, этот сгусток талантов и гениев был не перед рассветом, а перед пропастью, перед обрывом. В Ариадне собраны образы и поэтесс, и художниц, и всех образованных или просто красивых женщин того времени. В ней есть все. Андрей Сергеевич так придумал, а я просто попыталась услышать то, что автор замыслил.
– Многие критики отмечали, что очень сложно в работе над исторической темой не то что сохранить объективность, а в целом построить повествование, не очерняя ни одну из сторон в глазах зрителей. Хотя первоначальное название сериала «Герои и выродки» все же ушло именно потому, что «выродков» оказалось значительно меньше…– Я думаю, Андрей Сергеевич отказался от этого названия, потому что очевидный выродок там единственный – это Алексей. В нем мы видим превращение из героя в урода. Урода с точки зрения эмоциональной и даже философской. Все остальные персонажи – люди, скажем так, последовательные хотя бы в своих идеалах, и у них все-таки есть своя философия. А Алексей из человека романтического превращается в человека страшно прагматичного и циничного. Ариадна в состоянии это увидеть и отстраниться.
А вообще художник не должен быть объективным. Мне кажется, что художник тем и интересен: кому-то его видение откликается, а для кого-то оно совершенно неприемлемо. Но это точка зрения создателя! Притом что Андрей Сергеевич наиболее объективный из всех художников, которые могли бы об этом времени рассказать. В нем есть отстраненность от происходящего. Единственное, в чем он не объективен, это в сострадании к роду человеческому, к нации, к своей стране, которая пережила такие страшные катаклизмы, столько потеряла.
В этом смысле мне не очень интересна критика. Потому что и плохое кино снять сложно, и хорошее кино снять сложно. Это процесс, в который вовлечены сотни людей. И тут все зависит просто от уровня таланта во всех цехах, от замысла сценариста, режиссера-постановщика, художника-постановщика, оператора-постановщика… Все детали важны: какая пепельница стоит, какие кружева пришиты, как глаз накрашен, как кудри завиты и так далее.
– Как писал Лев Толстой: «Нет величия там, где нет простоты, добра и правды». Для вас этот кинороман о великих? Или о таких же жертвах событий истории?
– Такие турбулентные события не могут происходить без жертв. Про это страшно говорить. Но, понимаете, кажется, что чем дальше человечество, тем более оно близоруко. И мы едва помним, что было несколько месяцев назад, а уж если говорим про несколько десятилетий, столетий… Мы пересказываем с таким холодным сердцем то, что было сто лет назад, и нас уже не очень волнует, как люди отражали наполеоновское нашествие или что такое Первая мировая война. Мы ведь не плачем над этими событиями, нет? А ведь это все племя человеческое. Это все мы, это все про нас.
– В этих двух проектах вашими партнерами стали артисты, которые недаром сегодня считаются одними из ведущих актеров России, – это Евгений Ткачук, Юра Борисов. Каким был совместный рабочий процесс?
– С хорошими артистами всегда работать хорошо. Вообще, важен уровень партнера. И если ты правильно существуешь на площадке, а не занимаешься собой, тебе всегда партнер поможет. И чем лучше партнер, тем легче тебе. Поэтому я с удовольствием провела с ними рабочий процесс. С Женей я не встречалась на съемках «Хроник», но считаю, он представил блестящее воплощение фигуры Ленина. Они с Андреем Сергеевичем создали фантастически точный характер. Это прямо портрет. Я даже не представляю, как после Жени кто-то сможет решиться это повторить. А Юра просто чудесный, замечательный. Мне кажется, он один из самых главных романтических героев сегодняшнего русского и, наверное, не только русского кинематографа, недаром же он был на «Оскар» номинирован. И ему судьба, или Бог, или природа дали этот взгляд, эту прекрасную нежность. И это очень чувствуют и зрители, и, я думаю, все партнерши, которые с ним сталкиваются на площадке. Поэтому все было прекрасно.
– А саму себя вы еще в давних интервью определили как «актрису одного режиссера». За редким исключением…– Думаю, что это режиссер меня объявил своей актрисой. Я много раз говорила, какое это счастье. И я серьезно считаю, что мне очень повезло. Тут же дело не только в результате, хотя это немаловажно, ведь наше искусство публично, и мы работаем для зрителя, нам важен позитивный отклик. И публика, естественно, играет свою роль в том, как формируется наша самооценка, как формируется наше самоощущение на площадке. Не могу сказать, что меня очень ранит негативное мнение, но я слышу разные голоса. И они на актрису производят впечатление. Но когда рабочий процесс приносит такое счастье, то все остальное не так важно. Это абсолютно по Чехову! Когда хвалят, приятно. Когда ругают, два-три дня ходишь не в духе. Я же понимаю, что кому-то это может не нравиться. Я тоже сама себе не всегда нравлюсь. Так что это нормально.
– Доля актрисы?
– Это непросто, к сожалению, – смотреть на себя. Я думаю, что у нас у всех личное восприятие очень отличается от того, как нас видят другие, как нас видит камера, как нас видит зритель в театре. И поэтому я очень не люблю, когда зритель снимает куски сцен. Для того, чтобы верно снять спектакль, нужен режиссер. Театр – это отдельное увеличительное стекло. И мы играем в настоящий русский театр. В зале Моссовета 1350 мест. И, например, чеховская трилогия – это всегда аншлаг, как и Макбет. Но Макбет – Шекспир, где особенно предполагается сила голоса, жеста, определенная театральность. Здесь же национальный колорит выбран, и в начале звучит Pink Floyd! Это все дает такую хорошую ноту пафоса, без которой шекспировскую страсть не донести.
Считается, что Чехова нужно играть шепотом, а я и с этим абсолютно не согласна. Потому что Чехов настолько силен по переживаниям, он затрагивает такие острые моменты жизни, смерти, боли, потери и надежды… В каждой пьесе есть крик о надежде, а надежду шепотом не передашь. И единение со зрителем есть в этих строках: «Если бы знать, зачем мы живем, зачем страдаем…» в «Трех сестрах». «Что же делать, надо жить! Мы, дядя Ваня, будем жить» в «Дяде Ване». Или «Моя жизнь, моя молодость, счастье мое, прощай!» в «Вишневом саде». Для того чтобы это передать, нельзя шептать. Зритель должен это слышать. Но, когда это снимается из зала на телефон, сцена выглядит карикатурно. Поэтому, пожалуйста, не снимайте. Снимайте поклоны, снимайте программки, цветы, шампанское в антракте, ваши впечатления. Но не надо снимать, как артисты играют на сцене! Это несправедливо по отношению к артистам и к режиссеру. И к автору тоже.
– И ведь с Чехова начался ваш путь в Театре Моссовета? Дебют на сцене в роли Нины Заречной. А теперь вы возвращаетесь к этой пьесе уже в образе Аркадиной, а Алексей Гришин, игравший Костю Треплева, теперь репетирует Тригорина. Можете рассказать подробнее о премьере?
– Я не могу рассказывать о том, чего еще нет на сцене. Во-первых, все может измениться на любой репетиции. Во-вторых, я в этом смысле суеверна. В-третьих, мне кажется, что в первую очередь Андрей Сергеевич работает с характером персонажа. Например, фильм «Дядя Ваня» и спектакль «Дядя Ваня» – это две его разные концепции представления главного персонажа, Войницкого, а потом и Сони, и Елены Андреевны, и Астрова. Из его представления решается пьеса. Он не ищет спецэффектов в виде музыки, которая помогает зрителю почувствовать то, что имел в виду режиссер, или невероятно навороченных световых переключений, или эффектов видеоизображения, когда артисты говорят текст тихо, с микрофонами, а крупный план зрителям доносит, что они сейчас играют. Кончаловский все-таки режиссер–наследник большого русского театра, и он не пытается его сделать мельче.
Мне очень хочется, чтобы спектакль получился таким же по-чеховски пронзительным, как предыдущие три работы. Я очень надеюсь, что это будет продолжение жизни не просто чеховского, а человеческого архетипа героя. Потому что недаром Андрей Сергеевич настаивает на том, чтобы одни и те же актеры играли разные роли. Благодаря этому просыпается удивительное сочетание разных актерских струн в одном человеке.
– Закономерность «взросления» роли Заречной до Аркадиной, кажется, тоже нередкий ход именно классического русского театра. А вы в себе ощущаете этот переход от юной мечтающей актрисы к настоящей приме?
– Думаю, это не совсем так. Нина – это не Аркадина. Нина гораздо более уязвимая, незащищенная... Это незащищенное существо, которое не в состоянии отстоять не только свою карьеру, но и свою любовь. Я не считаю, что есть в судьбе прямая линия от Нины к Аркадиной. Это два разных героя. Но, безусловно, Чехов вложил и в Костю, и в Нину, и в Аркадину, и в Тригорина мир художника, где-то неуверенного в себе, где-то бравирующего, где-то желающего, чтобы им восхищались, где-то неудачливого.
Это очень точное ощущение, что любая актриса – это и Нина, и Аркадина, а любой писатель – это Костя и Тригорин. Если нам удастся именно это выразить, то будет хорошо. Но это и не прямой перевертыш. Когда мы впервые играли «Чайку», то, конечно, даже не думали, что она вернется. И, если честно, мне бы сейчас было гораздо проще сыграть Нину.
– Почему?– В свое время Анастасия Вертинская во МХАТе играла Нину, как раз в пятьдесят лет. И говорили, что ей довольно сложно было играть первые три действия, а в четвертом она была убедительна на разрыв. Потому что, естественно, к этому моменту артистка пережила все, о чем говорит Нина. Это очень непросто для начинающей актрисы – сделать прыжок между третьим и четвертым действием. По сюжету прошло два года, а на самом деле у человека жизнь изменилась на 180 градусов. Она пережила столько, сколько нормальному человеку и за жизнь не пройти. И, наверное, Алексей Гришин сейчас с удовольствием вернулся бы к своему Треплеву. И мне кажется, даже – лучше его Треплева не будет никогда. Потому что его нервность, обаяние, беззащитность и его пластика – шедевр.
– Кажется, что в нашей театральной традиции так и закрепилось: мечта любой актрисы – собрать всех ведущих героинь Чехова. С чем это связано? Вы замечаете определенную любовь, которую Антон Павлович вложил в своих героинь и которая так манит спустя столетие?
– Я удивляюсь, как Чехов понимал женские характеры. И не только в пьесах, а вообще в прозе. У него до Ольги Книппер была Лика Мизинова. То есть в его жизни было две большие любви. Но мне все равно кажется, что в любви он был несчастлив. И поэтому, наверное, все героини в пьесах невероятно точные, а все повороты эмоциональные. Впрочем, когда ты хорошо понимаешь женщину, очень трудно в нее влюбиться. Потому что слишком хорошо видишь в ней все. Нет никаких иллюзий.
– Несмотря на то что в репертуаре существует чеховский триптих Кончаловского, «Чайка» вновь стоит особняком. Еще один триптих – шекспировский. «Укрощение строптивой» и «Макбета» в будущем объединит фантастическая «Буря». Работая в таком формате трилогий, вы ощущаете связь своих героинь?
– В Чехове есть определенный тон. Или, я бы сказала, определенная музыка. Но это, наверное, музыка не только автора, но еще и музыка режиссера. То есть там есть особый настрой. В Шекспире его нет, потому что «Укрощение строптивой» перенесено в Италию 20-х годов прошлого века. Конечно, эта эстетика очень помогает, ведь то, что было комедией во времена Шекспира, сейчас не очень смешно. Там площадные шутки для народа, который был не слишком образован, шутки на злобу дня. Но мы не позволили себе отойти от авторского текста и сделать это насущно, сатирически, иронично и так далее. Мы все же сохранили шекспировский текст, а новая эстетика его спасла. Ну и, конечно, взаимоотношения героев, их характеры, музыкальные номера помогли создать развлекательный спектакль для поднятия настроения. Я очень люблю в этом спектакле наш с Лешей Розиным дуэт, его чувство юмора. Мне вообще нравятся все наши молодые ребята, которые там от души дурачатся и при этом с уважением относятся к мизансцене режиссера. Было огромное искушение превратить постановку в капустник. Но я не люблю, когда в балаган превращается то, что не должно быть балаганом. Не надо самодеятельности. Все-таки профессиональный театр обязует артиста к точности и к органике в предлагаемых обстоятельствах.
– А ведь многие из этих спектаклей были показаны в Милане и в Неаполе. Чем отличается итальянский зритель от нашего?
– В свое время итальянская пресса написала: «Спасибо Ларисе Кузнецовой», которая играет Ольгу в «Трех сестрах». Для них этот персонаж всегда был самым скучным во всей мировой драматургии. И только потому, что Кончаловский, глядя на Кузнецову, на ее трепетную природу, позволил ей летать, как мотыльку, в этой роли, итальянцы это услышали. Они увидели, как это по-настоящему органично для Чехова. Я могу написать работу по поводу того, как Кончаловский интерпретирует своих героев именно в театре.
– Вы рассказывали, что завышенные ожидания в творчестве и в жизни могут ранить при столкновении с реальностью, отчего пришлось «завязать с мечтами». Но все же – есть заветные желания в профессии или в жизни?
– Лучше не мечтать о ролях. Все говорят, надо делать карту желаний и так далее… А мне кажется, нужно делать свое дело, и тогда в работе все будет идти к тебе. Нужно играть. А все твое к тебе придет.
