Однажды я делал интервью с Натальей Теняковой. Там она говорила поразительные вещи: ее лгитмиковский педагог Борис Зон убедил ее в том, что «актерский труд будет своеобразной защитой от моей ужасной застенчивости, стеснительности, интровертности». Да, так бывает: артист может быть скромен и не кипуч, не ершист, не жаждет захвата.Тенякова так и играла. Например, Марья Антоновна в «Ревизоре» в сцене соблазнения – деревянная кукла, зажатая, провинциальная девица, губки бантиком, говорит скованно, сдержанно – словно пьяная, а на самом деле как бы в параличе, с языком, в который вкололи анестезию. Если Хлестаков пьян от алкоголоя, то ее героиня – от самоедства. Она совершенно не знает, как нужно поступать с заезжей петербургской звездой. По тексту Марья Антоновна не уступает атаке Хлестакова, а в спектакле скованность героини, наоборот, выглядит как самый развязный флирт. Персонаж так зажат, что все реакции спонтанные: сама собой выбрасывается рука, не держит колено, тики, сбивается голос. И вот такая, словно в заморозке, Марья Антоновна еще больше распаляет эротическое ожидание легкомысленного идиотика Хлестакова, каким его блистательно играет Олег Басилашвили.
Эту кукольность, шарнирность, автоматизм Наталья Тенякова изумительно использует в совместном с Сергеем Юрским спектакле по Ионеско «Стулья». В театроведческой среде принято говорить о том, что в России ввиду невозможности театра абсурда в СССР не сформировался канон абсурдистской театральности. Но тем и ценнее этот супружеский спектакль середины 1990-х, что, видимо, именно его надо назвать вершиной русского театра абсурда.
Я тогда, в беседе, задал ей глуповатый вопрос: не боится ли она режиссера N. Тенякова рассмеялась и сказала, что после Товстоногова ей уже ничего в театре не страшно. Недавно ушедший из жизни главный режиссер старооскольского театра Семен Михайлович Лосев несколько лет назад опубликовал стенограмму репетиций (он сохранил не одну такую партитуру!) пьесы Горького «Дачники» в БДТ. Там артисты устроили Товстоногову серьезную выволочку. Настоящий актерский бунт, резкий и беспощадный. Заводит, разумеется, Олег Борисов. Присоединяются Наталья Тенякова, Олег Басилашвили, остро шутит Владислав Стржельчик. Претензии артистов существенны – как можно сегодня пародировать интеллигенцию, ведь это же наш класс, наше сословие, зачем давать повод его шельмовать. На дворе – 1976 год, очередной виток реакции, давления над миром искусства. В этой дискуссии Наталья Максимовна дает самый сильный аргумент: «Как можно издеваться над интеллигенцией, ведь она битая».
У Теняковой был удивительный голос. Звук в гортани как бы раздваивался. Одно и та же звучание давало сразу два обертона, диапазон интерпретаций. Одна нота уходила в хрип, в крикливую обиду, другая уходила в завышение, в пафос. Речь звучала и звенела, являя грубую, вздорную интонацию и одновременно те же слова сообщались в благородном аристократическом шепоте. Расколотый радийный голос, такой узнаваемый. Актриса брала мелизмами, богатством неопределенной интонации. Все слова произносятся со знаком вопроса.
Послушайте, как звучит ее Фатима в детской сказке «Али-баба и сорок разбойников». Жена богатого брата Касыма, она в родной семье словно двойной агент. И любит мужа, и подстегивает его эго, раздражает его спокойствие. В голосе – и хитринка, и завистливость, и одновременно умение быть обходительной. Фатима чувствует свое превосходство и одновременно заготавливает себе подстилку для того, чтобы небольно упасть, когда превосходство кончится. Она знает, что превосходство – это временно, случайно. Эта мудрая женщина знает, почем фунт лиха и никогда не позволяет своей гордости залететь выше воробья. Она в тысячу раз умнее и мудрее своего глупого богача-мужа и, когда он от своей дурости гибнет, она, судейская дочь, умеет стать преданной рабыней для своего нового хозяина Али-Бабы. Именно она спасает его от гибели, устраняет опасности. Легкомысленная, беспечная, танцующе-поющая жена Али Зейнаб на такое не способна. Фатима была высокопоставленной особой, а стала воином-защитницей нищеброда.
Оригинал
Еще Блоги
