Режиссер театра и кино Антон Бутаков работает над документальным фильмом о Николае Коляде на Урале, съемки уже начались. Мы поговорили с режиссером картины о том, что для него главное в этой картине.
– Антон, что в характере и методе Коляды сегодня звучит особенно современно, а что кажется почти невозможным?
– Наверное, самое современное в нем – абсолютная самостоятельность. Коляда никогда особенно не ждал, что кто-то придет и создаст ему условия. Нет театра – надо открыть театр. Нет денег – придумать, как сделать без денег. Нет пьесы – написать пьесу. Нет артиста – выйти самому. В этом смысле он человек невероятного действия.
А почти невозможным сегодня мне кажется масштаб его физического существования в профессии. Он всё время писал, репетировал, выпускал спектакли, преподавал, ездил, спорил, организовывал фестивали, отвечал людям. Сейчас мы много говорим про многозадачность, а Коляда просто жил внутри гигантской многозадачности много лет подряд. Не знаю, можно ли этому научиться. Мне кажется, это устройство человека.
– Какая фраза или совет Коляды до сих пор работает как внутренний ориентир в вашей работе?
– У него вообще очень многое было не в форме красивых афоризмов, а в форме действия. Наверное, главный урок для меня – делать. Не ждать идеального момента, идеальных денег, идеальной команды, идеальной пьесы.
Ты можешь бесконечно рассказывать, каким великим будет твой спектакль или фильм, но пока его нет – его нет. Вот это колядинское «иди и делай» во мне точно осталось.
И еще – не бояться собственного материала. Не пытаться обязательно выглядеть умнее, культурнее, «европейнее», чем ты есть. Говорить из той земли, из того города, из тех людей, среди которых ты живешь.
– Есть ли в фильме эпизод, который вы снимали не для зрителя, а для себя лично?
– Наверное, весь фильм в какой-то степени такой. Есть места, куда я возвращаюсь уже совсем другим человеком. Например, Тургенева, 20. Я впервые пришел туда совсем подростком. Меня к Коляде фактически привела мама. Я помню какие-то совершенно бытовые вещи: как вошел, кто сидел, как все выглядело. В памяти иногда остается совершенно не то, что вроде бы должно было остаться. Например, какой-то мужчина в тюбетейке – и почему-то именно он через много лет всплывает первым.
Когда ты возвращаешься туда с камерой, ты одновременно режиссер фильма и человек, который пытается понять собственную биографию. Поэтому некоторые вещи я действительно снимаю в первую очередь для себя. Просто надеюсь, что именно поэтому они окажутся интересны и зрителю.
– Город, театр, репетиции, бытовые детали – как вы через пространство и фактуру передаете «среду Коляды»?
– Для меня важно, чтобы фильм не состоял из людей, сидящих перед камерой и рассказывающих, каким был Николай Владимирович.
Коляда очень связан с Екатеринбургом физически. С конкретными домами, подвалами, улицами, театрами, квартирами. Поэтому фильм во многом строится как путешествие по его адресам. Мы приходим туда, где что-то происходило, пытаемся буквально войти внутрь этих пространств.
Мне вообще интересна память места. Стена может ничего не сказать, лестница ничего не скажет, старый подвал ничего не скажет – но когда рядом появляется человек, который помнит, что здесь происходило двадцать лет назад, пространство внезапно начинает работать как документ.
Мне хочется, чтобы Екатеринбург в этом фильме тоже был одним из героев.
– Коляда известен своим языком – резким, образным, очень живым. Как вы работаете с этим в документальном формате?
– Я точно не хочу переводить Коляду на какой-то правильный, приличный музейный язык.
У него речь всегда была частью личности: смешная, грубая, нежная, иногда ужасная, иногда невероятно точная. И его пьесы устроены примерно так же – высокая трагедия может существовать рядом с какой-то абсолютно бытовой ерундой.
Мне хочется сохранить эту интонацию и в фильме. Чтобы он не становился ровным документальным портретом великого драматурга. Коляда сам был совершенно не ровным человеком, и кино про него тоже не должно быть гладким.
– Есть ли в фильме момент, где вы сознательно цитируете эстетику спектаклей Коляды – ритм, монтаж, звук, композицию кадра?
– Прямых цитат я стараюсь избегать. Мне было бы странно снимать «под Коляду». Это довольно быстро превращается в стилизацию.
Но влияние все равно возникает. Например, через соединение высокого и бытового, смешного и страшного. Через резкие переходы. Через ощущение, что из совершенно обыденной ситуации внезапно может вырасти что-то почти мифологическое.
И еще мне очень важна многоголосица. Мир Коляды невозможно рассказать одним человеком. У каждого существует свой Коляда, иногда эти версии вообще противоречат друг другу. Мне кажется, как раз в столкновении этих свидетельств и возникает живой человек.
– Вы пришли к Коляде совсем подростком – в 16 лет. Что вас больше всего поразило в Коляде – не как в драматурге или режиссере, а как в человеке?
– Мне было шестнадцать лет, и, конечно, я вообще еще мало что понимал про театр, про профессию и про то, куда я попал. Причем у меня с «Коляда-театром» получилось два входа. Первый – еще совсем подростком, в 2007 году. А потом уже второй, более осознанный, в 2011-м, когда я учился на четвёртом курсе и меня полноценно взяли в театр как артиста.
И это очень разные ощущения. В шестнадцать лет ты просто попадаешь внутрь какого-то совершенно невероятного мира и смотришь на все огромными глазами. А в 2011-м я уже начинал хотя бы немного понимать, что такое профессия и что за человек передо мной.
Наверное, сильнее всего поражало, что для Коляды театр вообще не был работой в обычном смысле слова. Не существовало момента, когда театр заканчивался и начиналась жизнь. Все было одним процессом: репетиции, пьесы, актеры, ученики, гастроли, какие-то бытовые проблемы, разговоры, скандалы, новые идеи.
Он мог одновременно заниматься десятком совершенно разных вещей, и вокруг него постоянно что-то происходило. В шестнадцать лет это воспринималось почти как магия. Потом уже начинаешь понимать, какой гигантской энергии и какой цены требует такое существование.
– В июле 2026 года вы провели в «Читай-городе» трехчасовую лекцию «Коляда: как рождается пьеса», где разбирали подтексты, скрытые мотивы и внутреннее устройство его текстов. Насколько эта работа стала исследовательской базой для фильма?
– Очень сильно. Когда начинаешь подробно разбирать тексты, вдруг понимаешь, насколько много в Коляде скрыто под внешней простотой. Иногда кажется: люди говорят, ругаются, пьют чай, происходит какой-то бытовой кошмар. А внутри существует довольно сложная конструкция.
Для фильма мне вообще важно заново посмотреть на Коляду именно как на автора. Потому что вокруг его личности за десятилетия возник огромный миф – театр, скандалы, ученики, фестивали, его публичность. И за всем этим иногда забывается самое простое: это человек, который написал огромное количество пьес и очень сильно повлиял на русскую драматургию. Лекция помогла мне вернуться именно к текстам.
– Коляда был не только драматургом, но и режиссером, педагогом, актером, общественной фигурой, мог поскандалить и одновременно стал почти мифологической фигурой Екатеринбурга. Что вы берете за основу?
Для меня это – влияние. Не в смысле перечисления заслуг. Мне интересно понять, что происходит, когда один человек настолько сильно меняет пространство вокруг себя.
Почему вокруг него возникает театр? Почему появляются десятки драматургов и режиссеров? Почему люди могут обожать его, ненавидеть его, уходить от него, возвращаться – но все равно продолжать определять себя через отношения с ним?
Поэтому фильм не пытается вместить «всего Коляду». Это невозможно. Мне интереснее пройти по следам и посмотреть, что осталось в людях и в городе после того, как человек прошел через них.
– Документальное кино о конкретном человеке – это для вас ближе к театру или к кино?
– К кино. Театр может позволить себе довольно сильно интерпретировать человека. Документальное кино все время сопротивляется твоей концепции. Ты придумал одну версию героя – приходит следующий человек и разрушает ее. Потом находишь архив – он разрушает еще одну версию. И это замечательно.
Мне кажется, документальное кино начинается именно в тот момент, когда реальность оказывается интереснее твоего первоначального замысла. Хотя театральная привычка во мне, конечно, остается: я все равно думаю сценами, ритмом, развитием, столкновением людей.
– В августе 2026 года ЦСД впервые поставил ранее не шедшую пьесу Коляды «Симонов и Кузнецов», и вы сказали: «Это не памятник Николаю Владимировичу. Коляда в первую очередь драматург. И как драматург он должен продолжать жить». А фильм – это для вас памятник или тоже продолжение жизни?
– Точно не памятник. Самое страшное, что можно сделать с живым художником после его смерти, – превратить его в бронзу. Мне бы хотелось обратного. Чтобы после фильма хотелось открыть пьесу Коляды. Поспорить с ним. Поставить его. Возмутиться им. Рассмеяться.
Мне гораздо интереснее оставить не ответ на вопрос «кто такой Коляда», а живое напряжение вокруг него. Потому что пока оно существует – он тоже существует.
– Антон, что в характере и методе Коляды сегодня звучит особенно современно, а что кажется почти невозможным?
– Наверное, самое современное в нем – абсолютная самостоятельность. Коляда никогда особенно не ждал, что кто-то придет и создаст ему условия. Нет театра – надо открыть театр. Нет денег – придумать, как сделать без денег. Нет пьесы – написать пьесу. Нет артиста – выйти самому. В этом смысле он человек невероятного действия.
А почти невозможным сегодня мне кажется масштаб его физического существования в профессии. Он всё время писал, репетировал, выпускал спектакли, преподавал, ездил, спорил, организовывал фестивали, отвечал людям. Сейчас мы много говорим про многозадачность, а Коляда просто жил внутри гигантской многозадачности много лет подряд. Не знаю, можно ли этому научиться. Мне кажется, это устройство человека.
– Какая фраза или совет Коляды до сих пор работает как внутренний ориентир в вашей работе?
– У него вообще очень многое было не в форме красивых афоризмов, а в форме действия. Наверное, главный урок для меня – делать. Не ждать идеального момента, идеальных денег, идеальной команды, идеальной пьесы.
Ты можешь бесконечно рассказывать, каким великим будет твой спектакль или фильм, но пока его нет – его нет. Вот это колядинское «иди и делай» во мне точно осталось.
И еще – не бояться собственного материала. Не пытаться обязательно выглядеть умнее, культурнее, «европейнее», чем ты есть. Говорить из той земли, из того города, из тех людей, среди которых ты живешь.
– Есть ли в фильме эпизод, который вы снимали не для зрителя, а для себя лично?
– Наверное, весь фильм в какой-то степени такой. Есть места, куда я возвращаюсь уже совсем другим человеком. Например, Тургенева, 20. Я впервые пришел туда совсем подростком. Меня к Коляде фактически привела мама. Я помню какие-то совершенно бытовые вещи: как вошел, кто сидел, как все выглядело. В памяти иногда остается совершенно не то, что вроде бы должно было остаться. Например, какой-то мужчина в тюбетейке – и почему-то именно он через много лет всплывает первым.
Когда ты возвращаешься туда с камерой, ты одновременно режиссер фильма и человек, который пытается понять собственную биографию. Поэтому некоторые вещи я действительно снимаю в первую очередь для себя. Просто надеюсь, что именно поэтому они окажутся интересны и зрителю.
– Город, театр, репетиции, бытовые детали – как вы через пространство и фактуру передаете «среду Коляды»?
– Для меня важно, чтобы фильм не состоял из людей, сидящих перед камерой и рассказывающих, каким был Николай Владимирович.
Коляда очень связан с Екатеринбургом физически. С конкретными домами, подвалами, улицами, театрами, квартирами. Поэтому фильм во многом строится как путешествие по его адресам. Мы приходим туда, где что-то происходило, пытаемся буквально войти внутрь этих пространств.
Мне вообще интересна память места. Стена может ничего не сказать, лестница ничего не скажет, старый подвал ничего не скажет – но когда рядом появляется человек, который помнит, что здесь происходило двадцать лет назад, пространство внезапно начинает работать как документ.
Мне хочется, чтобы Екатеринбург в этом фильме тоже был одним из героев.
– Коляда известен своим языком – резким, образным, очень живым. Как вы работаете с этим в документальном формате?
– Я точно не хочу переводить Коляду на какой-то правильный, приличный музейный язык.
У него речь всегда была частью личности: смешная, грубая, нежная, иногда ужасная, иногда невероятно точная. И его пьесы устроены примерно так же – высокая трагедия может существовать рядом с какой-то абсолютно бытовой ерундой.
Мне хочется сохранить эту интонацию и в фильме. Чтобы он не становился ровным документальным портретом великого драматурга. Коляда сам был совершенно не ровным человеком, и кино про него тоже не должно быть гладким.
– Есть ли в фильме момент, где вы сознательно цитируете эстетику спектаклей Коляды – ритм, монтаж, звук, композицию кадра?
– Прямых цитат я стараюсь избегать. Мне было бы странно снимать «под Коляду». Это довольно быстро превращается в стилизацию.
Но влияние все равно возникает. Например, через соединение высокого и бытового, смешного и страшного. Через резкие переходы. Через ощущение, что из совершенно обыденной ситуации внезапно может вырасти что-то почти мифологическое.
И еще мне очень важна многоголосица. Мир Коляды невозможно рассказать одним человеком. У каждого существует свой Коляда, иногда эти версии вообще противоречат друг другу. Мне кажется, как раз в столкновении этих свидетельств и возникает живой человек.
– Вы пришли к Коляде совсем подростком – в 16 лет. Что вас больше всего поразило в Коляде – не как в драматурге или режиссере, а как в человеке?
– Мне было шестнадцать лет, и, конечно, я вообще еще мало что понимал про театр, про профессию и про то, куда я попал. Причем у меня с «Коляда-театром» получилось два входа. Первый – еще совсем подростком, в 2007 году. А потом уже второй, более осознанный, в 2011-м, когда я учился на четвёртом курсе и меня полноценно взяли в театр как артиста.
И это очень разные ощущения. В шестнадцать лет ты просто попадаешь внутрь какого-то совершенно невероятного мира и смотришь на все огромными глазами. А в 2011-м я уже начинал хотя бы немного понимать, что такое профессия и что за человек передо мной.
Наверное, сильнее всего поражало, что для Коляды театр вообще не был работой в обычном смысле слова. Не существовало момента, когда театр заканчивался и начиналась жизнь. Все было одним процессом: репетиции, пьесы, актеры, ученики, гастроли, какие-то бытовые проблемы, разговоры, скандалы, новые идеи.
Он мог одновременно заниматься десятком совершенно разных вещей, и вокруг него постоянно что-то происходило. В шестнадцать лет это воспринималось почти как магия. Потом уже начинаешь понимать, какой гигантской энергии и какой цены требует такое существование.
– В июле 2026 года вы провели в «Читай-городе» трехчасовую лекцию «Коляда: как рождается пьеса», где разбирали подтексты, скрытые мотивы и внутреннее устройство его текстов. Насколько эта работа стала исследовательской базой для фильма?
– Очень сильно. Когда начинаешь подробно разбирать тексты, вдруг понимаешь, насколько много в Коляде скрыто под внешней простотой. Иногда кажется: люди говорят, ругаются, пьют чай, происходит какой-то бытовой кошмар. А внутри существует довольно сложная конструкция.
Для фильма мне вообще важно заново посмотреть на Коляду именно как на автора. Потому что вокруг его личности за десятилетия возник огромный миф – театр, скандалы, ученики, фестивали, его публичность. И за всем этим иногда забывается самое простое: это человек, который написал огромное количество пьес и очень сильно повлиял на русскую драматургию. Лекция помогла мне вернуться именно к текстам.
– Коляда был не только драматургом, но и режиссером, педагогом, актером, общественной фигурой, мог поскандалить и одновременно стал почти мифологической фигурой Екатеринбурга. Что вы берете за основу?
Для меня это – влияние. Не в смысле перечисления заслуг. Мне интересно понять, что происходит, когда один человек настолько сильно меняет пространство вокруг себя.
Почему вокруг него возникает театр? Почему появляются десятки драматургов и режиссеров? Почему люди могут обожать его, ненавидеть его, уходить от него, возвращаться – но все равно продолжать определять себя через отношения с ним?
Поэтому фильм не пытается вместить «всего Коляду». Это невозможно. Мне интереснее пройти по следам и посмотреть, что осталось в людях и в городе после того, как человек прошел через них.
– Документальное кино о конкретном человеке – это для вас ближе к театру или к кино?
– К кино. Театр может позволить себе довольно сильно интерпретировать человека. Документальное кино все время сопротивляется твоей концепции. Ты придумал одну версию героя – приходит следующий человек и разрушает ее. Потом находишь архив – он разрушает еще одну версию. И это замечательно.
Мне кажется, документальное кино начинается именно в тот момент, когда реальность оказывается интереснее твоего первоначального замысла. Хотя театральная привычка во мне, конечно, остается: я все равно думаю сценами, ритмом, развитием, столкновением людей.
– В августе 2026 года ЦСД впервые поставил ранее не шедшую пьесу Коляды «Симонов и Кузнецов», и вы сказали: «Это не памятник Николаю Владимировичу. Коляда в первую очередь драматург. И как драматург он должен продолжать жить». А фильм – это для вас памятник или тоже продолжение жизни?
– Точно не памятник. Самое страшное, что можно сделать с живым художником после его смерти, – превратить его в бронзу. Мне бы хотелось обратного. Чтобы после фильма хотелось открыть пьесу Коляды. Поспорить с ним. Поставить его. Возмутиться им. Рассмеяться.
Мне гораздо интереснее оставить не ответ на вопрос «кто такой Коляда», а живое напряжение вокруг него. Потому что пока оно существует – он тоже существует.
