Летом свой 50-летний юбилей отметил народный артист России, актер Театра Вахтангова Александр Олешко. За его плечами блистательный путь от выпускника циркового училища до признанного мастера сцены, работа в «Современнике» и Театре сатиры, а также всенародная любовь, завоеванная на телевидении. «Театрал» побеседовал с юбиляром, чтобы узнать, как он встречает этот рубеж, чем гордится и как ощущает народную любовь.
– Александр, юбилеи часто превращаются в «парад достижений народного артиста». А если убрать фанфары – какое главное внутреннее открытие вы сделали о самом себе к этой дате?
– Я всегда подчеркиваю – и это не дежурные слова, не заготовка и не трюк, – самое главное мое достижение в том, что я остался нормальным человеком. Ведь наша профессия порой «дарит» серьезные изменения личности – то, что красиво называется профдеформацией. К великому сожалению, это наблюдается в достаточном количестве. Порой это очень сложно: бывают люди, которые потеряли себя или не нашли себя и остались только в тех образах, в которые играют, или в тех масках, которые сами придумали и намертво приклеили к себе – к своему лицу и к своей душе.
Со мной, слава богу, во всяком случае мне так кажется, этого не произошло. Я живу с ощущением, что все, что было до этого юбилея, – лишь серьезная репетиция и подготовка к чему-то интересному, новому, удивительному, прекрасному, тому, что будет радовать не только меня, но и людей. Я всегда подчеркиваю присутствие зрителей в моей жизни, потому что артист без зрителей – это не очень здоровый человек. Все-таки мы выходим на сцену, поем, танцуем, что-то делаем не только для того, чтобы самореализоваться. Моя задача, которую я сам для себя поставил, – помочь человеку обрести надежду, веру, расправить крылья и сказать: «Эх, жизнь прекрасна, черт возьми».
– Есть ли роль или поступок, за которые вам сегодняшнему хочется пожать руку себе 20-летнему?
– Себе двадцатилетнему я пожал бы руку – и пятнадцатилетнему, и даже семилетнему – за желание и способность трудиться. Когда меня спрашивают: «А где вы тусовались, в каких клубах, когда вам было 18 лет? А где вы танцевали в 20? А какие тогда были модные музыкальные течения?» – мне даже неловко, я зажимаюсь внутри, потому что мне нечего ответить. Все эти годы – и в юности, и в детстве, и в период становления – я работал. Наверное, очень много в жизни я пропустил из того, чего не пропустили другие.
Но если сравнивать все то, что я приобрел, нашел и прочувствовал, то мне, конечно, можно завидовать с утра до вечера. Тот спектр ощущений, впечатлений – от встреч, от поездок, от выхода на самые разные площадки: сценические, театральные, концертные, кинематографические – недоступен огромному количеству людей. Они же не знают, что я в этот момент чувствую, что вижу, какая потрясающая буря, разноцветная, искрящаяся, происходит в моей душе, когда сбывается та или иная мечта.
Что касается профессиональных достижений: неумные, злые и завистливые люди называют меня многостаночником и призывают выбрать что-то одно, а умные, талантливые и интересные называют меня красиво – человек-оркестр. Собственно, я так и сформулировал однажды название своей профессии: человек-оркестр может, если не все, то многое.
Достижения нужно отмечать в самых разных жанрах, стилях и направлениях – я назвал это «Следы Олешко». Пятьдесят лет – это, наверное, серьезный промежуточный результат для мужчины. Хотя внутри я чувствую себя лет на 27, ну а если простудился, то на 33, но не больше. Во мне задор молодости и при этом серьезный список реализованных дел. Мои следы разнообразны. В мультипликации, например, на сегодняшний день, очень красивые и качественные следы: я озвучивал Паддингтона и являюсь его официальным голосом в России. «Маленький принц» – еще одна очень важная работа, мультфильм про любовь, там есть очень нежные, важные вещи. Конечно, медвежонок Фил. Особое место «Панда из космоса». Как видите, я специалист по медведям.
Если брать кино – к великому сожалению, оно не так внимательно ко мне, хотя я очень его люблю. Но я точно знаю, что могу гордиться ролью Яблокова в «Турецком гамбите», мне очень нравится мой персонаж из фильма «Мужчина с гарантией», нравятся роли в военных фильмах, где я сыграл совершенно непохожих на себя людей. Мне кажется, получился Немирович-Данченко в фильме «Хитровка. Знак четырех».
Конечно, я очень рад, что стал народным персонажем – «аллигатор Вася» из «Папиных дочек» уже имя нарицательное. Недавно меня спросили: «Вы, наверное, очень расстраиваетесь, что вас ассоциируют с этим аллигатором и так называют?» Я ответил: «Ну, какая же это глупость – расстраиваться из-за того, что тебя знает каждый человек в стране».
Если брать музыку – я не профессиональный певец, но всегда любил петь и озаботился тем, чтобы у меня был собственный репертуар. Талантливые, потрясающие композиторы – Александр Журбин, Ким Брейтбург, Леонид Каминер, Константин Губин и Андрей Косинский – написали для меня огромное количество потрясающих, разножанровых песен. И в этом смысле я могу быть абсолютно счастливым человеком, потому что у меня есть репертуар на все случаи жизни, для любой аудитории, любого возраста. Этих песен больше ста: они, может быть, не так широко популярны и раскручены, но зато они у меня есть. Это совершенно отобранный репертуар, который принимают большие музыканты и с уважением относятся ко мне, потому что быть певцом и не иметь собственных песен – значит быть певцом караоке. А если ты певец, ты обязан иметь свой собственный репертуар, потому что именно через него ты должен быть интересен зрителю. Когда ты поешь хит, проверенный десятилетиями, этот хит тебя прикрывает, вытягивает. А когда ты поешь свою песню и неинтересен в ней, тогда как артист ты, в общем, ставишься под сомнение. В моем репертуаре есть куча собственных песен, и к своему юбилею я выпустил новый винил – он называется так же, как будет называться концерт в Кремле: «Все к лучшему!». Это своеобразный девиз моей жизни, к которому я призываю обращаться тех людей, кто находится в трудном положении или в отчаянии, не видит выхода из безвыходной ситуации. Проходит время, и человек понимает, что все, что происходило в его жизни, было к лучшему.
Уже после концерта (юбилей ведь можно праздновать целый год), к осени, выйдет еще один большой альбом и винил, «Апельсиновый», где собраны новые песни Константина Губина, о которых я мечтал, с потрясающими аранжировками.
Если брать театр, то мои следы там разнообразные: я успел поработать с величайшими театральными деятелями – с Валентином Николаевичем Плучеком, с Галиной Борисовной Волчек, Робертом Робертовичем Стуруа, партнерствовал с большими, по-настоящему великими артистами. Если брать разножанровые вершины, то в Театре Вахтангова это «Мадемуазель Нитуш» – веселая музыкальная оперетта-мюзикл и «Павел I» – настоящая трагедия. Я считал, что, если ты играешь в Театре Вахтангова, ты должен доказать прежде всего самому себе, что соответствуешь этому театру, его легендарной истории, этому названию. Поэтому обязательно должен показать свою состоятельность в разных жанрах. Судя по тому, что за эти роли у меня есть целый букет театральных премий, а самая главная премия – аншлаги на этих спектаклях, значит, я все сделал правильно.
В Театре «Современник» я могу гордиться ролью Кулигина в «Грозе» Нины Чусовой. В спектаклях Галины Борисовны Волчек я играл роли, которые до меня уже играли другие артисты, и отчасти повторял их рисунок, но это была очень интересная, серьезная школа. Мне недавно Геннадий Викторович Хазанов сказал, когда смотрел спектакль «Павел I» с моим участием: «Я подумал, как жаль, что рано ушла Волчек. Она была бы очень за тебя рада и очень бы тобою гордилась, что ты пришел через тернии к звездам, к такой театральной вершине». Это дорогого стоит. В Театре сатиры мои следы – это Бобчинский в спектакле Плучека, который я играл совсем немного, но партнерствовал там с замечательным Сергеем Чурбаковым и с гениальным Валерием Гаркалиным, который играл Хлестакова, – я лучшего Хлестакова в мире больше никогда не видел, никому не в обиду. Он был для меня самым лучшим, самым удивительным, самым уникальным Хлестаковым. Как жаль, что нет видеозаписи этого спектакля. Репетируя со мной, Гаркалин за несколько репетиций, когда вводил меня в спектакль, объяснил то, что порой годами не могут объяснить в театральном институте. Он был еще и гениальным педагогом. И если бы я продолжал играть в этом театре, а он был бы жив, думаю, мы сыграли бы вместе еще много интересного.
Еще мои следы в Театре сатиры – это, безусловно, спектакль «Где мы?», который я играл с Александром Анатольевичем Ширвиндтом. Я инициировал его, спродюсировал, отчасти придумал – реплики и монологи моего героя каждый раз менял и переписывал. Я был счастлив, что, воплощая свою мечту, сыграл с Ширвиндтом, при том, что он не хотел больше выходить на сцену: у него шестнадцать лет не было премьер, и он уже не собирался соглашаться ни на что, а мне не отказал.
Мои следы на телевидении – это большие телевизионные шоу, которые я много лет веду на Первом канале, и, даст бог, буду вести. Это самые разные телевизионные программы в других жанрах, которые я вел и, даст бог, буду вести на других каналах.
Мои следы есть даже в журналистике: я взял интервью практически у всех советских актрис уходящего поколения. Они все уже ушли. Я печатался в разных журналах, потому что хотел закрепить это общение с ними, с народными любимцами, по-настоящему выдающимися людьми. Может быть, поэтому мне сейчас порой очень сложно найти кого-то, расширить круг общения: я общался с людьми очень глубокими, очень большими, очень талантливыми, очень интеллектуальными, и просто постоять рядом с ними было все равно что прочитать книгу. Прийти к ним в гости, все равно что сходить в библиотеку, а сыграть с ними в театре или в кино, все равно что еще раз закончить театральный вуз.
– В прошлом году вы получили звание народного артиста России. Как вы ощущаете зрительскую любовь теперь? Изменилось ли что-то в общении со зрителем?
– Мне кажется, это тот случай, когда все в моей жизни, спланированное еще в детстве, когда я сам себя объявлял народным артистом Советского Союза, пришло по этому плану. Может быть, с некоторыми помехами, где-то с опозданиями, с какими-то шумовыми эффектами вокруг. По большому счету все, что связано с моими взаимоотношениями – артист и зритель – здесь нет никаких искажений. Вы же понимаете, что невозможно это спродюсировать, невозможно заставить чужого человека: «Иди, улыбнись ему, скажи, что любишь» или просто поздоровайся. Можно купить обложку, можн купить все что угодно и выйти за деньги на сцену, но остаться в душах людей по блату невозможно.
– Вахтанговская концепция «театра-праздника» очень точно совпадает с вашей органикой. Но праздник – это всегда огромный труд за кулисами. В какой момент работа над ролью перестает быть ремеслом и становится той самой легкостью, которую вы транслируете на сцене и экране?
– Я, конечно, дисциплинированный человек. У меня, как у любого, бывают сбои, но в целом, да. Это прежде всего уважение к профессии, уважение к тем, кто нас этому учил. Многого я не понимаю в сегодняшнем дне и в отношении к профессии – не могу это принять. Но новое время, видимо, диктует какие-то новые смыслы и подходы во всем. Посмотрим – интересно смотреть на все через время. Каждые восемь-десять лет стоит оглядеться и увидеть: кто остался из тех, кто совсем недавно был на вершине, на устах? В каком будут состоянии профессиональном, физическом, в какой форме будут те, кто сегодня блистает и думает, что так будет всегда? Какие выводы сделают, что смогут сказать этому миру, как распишутся?
Я бесконечно повторяю одно изречение, которое, кстати, очень любил Юрий Никулин: «Некоторые люди забывают расписаться в списке присутствующих на земле». А я точно знаю, что в этом списке расписался уже не единожды, и не только своей профессиональной деятельностью, но и человеческой помощью, чаще всего без выставления напоказ. Просто поделился тем, что не просто имею, а что сам заработал. Не зря ведь говорится: что отдал – то мое.
– Кто вдохновляет вас сегодня?
– Есть один человек, который, конечно, непрост, но интересен: разножанрово существующий, тонкий, смешной, ироничный, глубокий, интересный мне и как актер, и как музыкант, и как певец, и как танцор. Это Александр Олешко. Он для меня хороший ориентир.
Хотя, если честно, он меня очень часто раздражает, мучает, порой не нравится. Но, по большому счету, это, конечно, интересный человек.
А если говорить серьезно, вдохновение, безусловно, есть, но я пока наблюдаю со стороны. Наверное, должно пройти время, чтобы я, как в том самом фильме: «Огласите весь список, пожалуйста», – огласил список тех, кто сейчас помогает мне своим творчеством, своей деятельностью. Жить без восторга и удивления невозможно. Конечно, раньше таких людей было гораздо больше.
– У вашего скромного ориентира очень много разноплановых ролей и жизненных задач! Бывают ли моменты, когда хочется побыть наедине с собой?
– Мне с самим собой точно не скучно, мой мир интересный, разноплановый, разножанровый. Иногда я очень хочу спать, но думаю: еще минут пятнадцать не лягу, потому что я очень много работаю. А когда все время в работе, как будто пропускаешь саму жизнь. И вот эти часы, когда ты дома, вне работы, жалко ложиться спать, когда можно еще просто послушать за окном город или дождь.
– Александр, вы человек большой дисциплины. Есть ли в вашей жизни какой-то «ритуал тишины», который помогает вам восстановиться после бесконечных съемок, «праздничных» проектов? Как вы радуете самого себя?
– Да, я умею искренне радоваться. У Владимира Абрамовича Этуша в моноспектакле было: «Задача художника – воспринять и отдать!» Он показывал на небо, а потом на зрителей. Я часто привожу этот пример. Или, вот есть у Шекспира строчки: «Любовь моя без дна, а доброта – как ширь морская: чем я больше трачу, тем становлюсь безбрежней и богаче». Казалось бы, в этом есть противоречие: как это, отдавать и становиться богаче? Но если ты честно отдал, значит, что-то или кто-то сверху на тебя смотрит, фиксирует это. А если ты отдал честно, практически ничего не оставив себе, тем больше к тебе возвращается.
– Вернемся к вашим театральным работам. Хотелось бы поговорить про «Павла I». Вы рассказывали, что сами инициировали и, по сути, спродюсировали выход этого спектакля. Как это произошло?
– Мне нужна была роль, которая стала бы не очередной, а событием, вызовом, испытанием, доказательством того, могу ли я соответствовать истории Театра Вахтангова. Могу ли я в 46 лет называть себя не только телеведущим, шоуменом, телегероем, но и театральным актером? Имею ли я на это право? Мне предлагали самые разные роли, от которых я отказывался, потому что не считал их судьбоносными: кому-то, может, и нужно играть проходные роли, но не мне. Я разговаривал с разными режиссерами, присматривался, смотрел разные спектакли.
Когда я увидел очень жесткие спектакли Натальи Ковалевой, подумал: а может, именно через эту жесткость я смогу что-то найти? Сразу скажу, жесткость – не моя история, ее и так хватает в жизни. Но я все же пришел к ней и сказал, что хочу с ней работать. Она мне отказала: «А я не хотела бы работать с вами». – «Почему?» – «У меня есть принцип – не работать со звездами». На что я ответил: «Я не звезда, я труженик сцены». Кажется, ей понравился такой ответ. «А что бы вы хотели?» – спросила она. «Не знаю, давайте обсуждать», – ответил я. И мы начали поиски, обсуждения.
Я очень хорошо помню этот день. Ковалёва присылает сообщение: «А может, Павел I?» Я говорю: «Вот это то, что надо». И сразу, не успев испугаться, согласился. Я иногда так делаю специально: вхожу в ситуацию, говорю «ДА», чтобы испугаться уже потом, когда пути назад нет.
Мы подготовили презентацию проекта, я заручился поддержкой директора театра Кирилла Крока, и началась работа, очень сложная, очень серьезная, очень тяжелая. Видимо, такую роль, такой спектакль нельзя ставить легко: это как пройти через испытание. Марина Райкина перед премьерой сказала со сцены театра, когда мне вручали премию «Фигаро»: «Вы видите! Олешко, он же сумасшедший, он собрался играть такую роль! Тут либо грудь в орденах, либо одно место в кустах». В итоге оказалась грудь в орденах.
– Павел I – один из самых драматичных и противоречивых персонажей русской истории. Какого «своего» Павла вы открыли в работе над ролью в 2024 году? Насколько психологически тяжело было входить в это состояние, учитывая, что ваш привычный сценический образ несет легкость и юмор?
– Давайте я сразу честно скажу: в этот конкретный отрезок моей судьбы мне нужна была роль, которая стала бы еще и моим личным аттракционом. Чтобы все пришли смотреть на Сашу Олешко и вдруг Сашу Олешко на сцене не нашли бы, там был бы только персонаж. «Павел I» дал мне эту возможность. Не проходит дня, чтобы кто-то мне не написал или не сказал спасибо: «Мы по-другому стали смотреть на этого человека, на его жизнь, на его трагедию. Мы хотим теперь заново изучить его реформы, его сложности». Получается, что, изучая Павла I, зрители заодно изучают и меня: находят и во мне что-то новое, и в Павле I.
Зрители говорят: «Значит, мы Олешко толком не знали, воспринимали однобоко, как телегероя». У нас многие телегерои пытаются сниматься в кино или играть в театре. Никому не в обиду, но во всех своих ролях они все равно остаются рядом со своим образом, а не внутри роли. Перевоплощения не происходит. В нашем же спектакле меня нет, я есть только в афише: там нет ни моей походки, ни моего голоса, ни моего лица. Но там очень много моей боли, моих слез, моих переживаний, моего опыта, моих человеческих страданий и драм. Где именно, в какой момент, вы не поймете, и я вам не скажу. Это загадка, ребус, который считывается, даже если люди не могут это объяснить: кто плачет сейчас — Павел I или Саша? Мне Антон Хабаров сказал, посмотрев спектакль с дочерью, что теперь точно понимает: невозможно сыграть такую роль, не пережив в жизни чего-то очень серьезного, драматичного и даже трагичного. И я признаюсь, он прав. Дальше развивать эту тему не буду: у каждого человека свой рюкзак боли, проблем, страхов, тайн, и я не хочу навешивать вам на плечо еще и свой.
– Аттракцион случился. Но после «Павла I» вы говорили, что больше не хочется обращаться к трагическим ролям?
– Да, не хочется, потому что каждый человек должен заниматься своим прямым делом. Я это сделал, я удивился, я удивил, а теперь хочу дарить людям хорошее. Хочу, что - бы после спектакля, как это было после «Мадемуазель Нитуш», все вприпрыжку шли домой, получив заряд радости, энергии, жизни. Я очень люблю, когда люди улыбаются. Например, незнакомый человек мне улыбается: он меня не знает лично, но улыбается как родному. Это самое прекрасное – не звезде, а слов - но родственнику. Разве улыбались бы они мне, если бы я все время ходил в образе или гриме Павла I? Я бы вводил в депрессию полстраны. Поэтому я удивил, удивился, хватит. Теперь хочу добрую комедию, ну или какую-нибудь приятную мелодраму. Что-то вроде истории Новосельцева и Людмилы Прокофьевны.
– Вы известный коллекционер – театральные плакаты, игрушки, предметы советского быта. Это попытка законсервировать время или вы ищете в этих вещах ключи к творческому вдохновению?
– Я не коллекционер, я собиратель. Коллекционер – это человек, который профессионально, очень тщательно и глубоко владеет информацией о предметах коллекционирования, а я – вижу чашку и не могу без нее жить, вижу вазу – сразу покупаю тридцать штук, вижу цирковые плакаты – значит, надо купить не один, а сразу три тысячи. Я даже не думаю, что буду с ними делать и где они будут лежать, а просто покупаю. Вижу ватного Деда Мороза, лежащего лицом в пыли, – мне его так жалко, что я начинаю скупать всех подряд. Так набралось около тысячи: теперь они живут в Ярославской области, в музее «Новый год круглый год», в который я все передал еще шесть лет назад. Но за эти шесть лет зрители мне уже надарили после спектаклей еще штук сто Дедов Морозов. Так что я не коллекционер, а такой собиратель: собираю то, что мне жалко потерять, все это систематизирую и дарю разным музеям. Я считаю своим долгом не просто любоваться этим в одиночку, а сохранить это для страны, для людей, для нового поколения.
– И в своей «собирательной» коллекции, и в творчестве вы много работаете с темой ретро. Почему, на ваш взгляд, современному зрителю так необходима эта инъекция доброй ностальгии, которую вы транслируете?
– Для меня советские песни прошлых лет – это сокровищница, и на них проверяется наличие души и мастерства у человека. Как только человек берет в руки такой клад и начинает орать как бешеный или переделывать это под какой-то не очень качественный современный оркестр звуков – пропадает и текст, и музыка, и душа автора, и душа первых исполнителей.
– Для вас важно сохранить эту историю?
– Да, важно. Можно сказать, что я попал в такой исторический период своей творческой жизни, я сам себя называю «скоросшивателем». То, что многие усиленно хотят затоптать, забыть, я должен сохранить, хотя бы в себе. И если хоть один человек, глядя на меня или услышав что-то в моем исполнении, захочет прикоснуться к этому наследию и напиться из чистого источника, значит, я все сделал правильно. И вместе с тем я смотрю и в сегодняшний день, и в завтрашний, стараюсь ему соответствовать – быть не пыльным мешком, а человеком, который живет здесь и сейчас.
– О чем вы мечтаете? Держите в секрете, или все же поделитесь?
– Когда произойдет то, о чем я мечтаю, об этом узнаете не только вы, но и все те люди, которые ко мне внимательны – они это почувствуют и увидят.
– Александр, а у вас есть девиз?
– «Крути педали!» Ну, и в особо трудные моменты вспоминать фразу: «Спокойное море моряка не воспитает!» И самое главное, по Маяковскому – «Светить всегда, светить везде, до дней последних донца! Светить – и никаких гвоздей – вот лозунг мой – и солнца!
– Александр, юбилеи часто превращаются в «парад достижений народного артиста». А если убрать фанфары – какое главное внутреннее открытие вы сделали о самом себе к этой дате?
– Я всегда подчеркиваю – и это не дежурные слова, не заготовка и не трюк, – самое главное мое достижение в том, что я остался нормальным человеком. Ведь наша профессия порой «дарит» серьезные изменения личности – то, что красиво называется профдеформацией. К великому сожалению, это наблюдается в достаточном количестве. Порой это очень сложно: бывают люди, которые потеряли себя или не нашли себя и остались только в тех образах, в которые играют, или в тех масках, которые сами придумали и намертво приклеили к себе – к своему лицу и к своей душе.
Со мной, слава богу, во всяком случае мне так кажется, этого не произошло. Я живу с ощущением, что все, что было до этого юбилея, – лишь серьезная репетиция и подготовка к чему-то интересному, новому, удивительному, прекрасному, тому, что будет радовать не только меня, но и людей. Я всегда подчеркиваю присутствие зрителей в моей жизни, потому что артист без зрителей – это не очень здоровый человек. Все-таки мы выходим на сцену, поем, танцуем, что-то делаем не только для того, чтобы самореализоваться. Моя задача, которую я сам для себя поставил, – помочь человеку обрести надежду, веру, расправить крылья и сказать: «Эх, жизнь прекрасна, черт возьми».
– Есть ли роль или поступок, за которые вам сегодняшнему хочется пожать руку себе 20-летнему?
– Себе двадцатилетнему я пожал бы руку – и пятнадцатилетнему, и даже семилетнему – за желание и способность трудиться. Когда меня спрашивают: «А где вы тусовались, в каких клубах, когда вам было 18 лет? А где вы танцевали в 20? А какие тогда были модные музыкальные течения?» – мне даже неловко, я зажимаюсь внутри, потому что мне нечего ответить. Все эти годы – и в юности, и в детстве, и в период становления – я работал. Наверное, очень много в жизни я пропустил из того, чего не пропустили другие.Но если сравнивать все то, что я приобрел, нашел и прочувствовал, то мне, конечно, можно завидовать с утра до вечера. Тот спектр ощущений, впечатлений – от встреч, от поездок, от выхода на самые разные площадки: сценические, театральные, концертные, кинематографические – недоступен огромному количеству людей. Они же не знают, что я в этот момент чувствую, что вижу, какая потрясающая буря, разноцветная, искрящаяся, происходит в моей душе, когда сбывается та или иная мечта.
Что касается профессиональных достижений: неумные, злые и завистливые люди называют меня многостаночником и призывают выбрать что-то одно, а умные, талантливые и интересные называют меня красиво – человек-оркестр. Собственно, я так и сформулировал однажды название своей профессии: человек-оркестр может, если не все, то многое.
Достижения нужно отмечать в самых разных жанрах, стилях и направлениях – я назвал это «Следы Олешко». Пятьдесят лет – это, наверное, серьезный промежуточный результат для мужчины. Хотя внутри я чувствую себя лет на 27, ну а если простудился, то на 33, но не больше. Во мне задор молодости и при этом серьезный список реализованных дел. Мои следы разнообразны. В мультипликации, например, на сегодняшний день, очень красивые и качественные следы: я озвучивал Паддингтона и являюсь его официальным голосом в России. «Маленький принц» – еще одна очень важная работа, мультфильм про любовь, там есть очень нежные, важные вещи. Конечно, медвежонок Фил. Особое место «Панда из космоса». Как видите, я специалист по медведям.
Если брать кино – к великому сожалению, оно не так внимательно ко мне, хотя я очень его люблю. Но я точно знаю, что могу гордиться ролью Яблокова в «Турецком гамбите», мне очень нравится мой персонаж из фильма «Мужчина с гарантией», нравятся роли в военных фильмах, где я сыграл совершенно непохожих на себя людей. Мне кажется, получился Немирович-Данченко в фильме «Хитровка. Знак четырех».
Конечно, я очень рад, что стал народным персонажем – «аллигатор Вася» из «Папиных дочек» уже имя нарицательное. Недавно меня спросили: «Вы, наверное, очень расстраиваетесь, что вас ассоциируют с этим аллигатором и так называют?» Я ответил: «Ну, какая же это глупость – расстраиваться из-за того, что тебя знает каждый человек в стране».
Если брать музыку – я не профессиональный певец, но всегда любил петь и озаботился тем, чтобы у меня был собственный репертуар. Талантливые, потрясающие композиторы – Александр Журбин, Ким Брейтбург, Леонид Каминер, Константин Губин и Андрей Косинский – написали для меня огромное количество потрясающих, разножанровых песен. И в этом смысле я могу быть абсолютно счастливым человеком, потому что у меня есть репертуар на все случаи жизни, для любой аудитории, любого возраста. Этих песен больше ста: они, может быть, не так широко популярны и раскручены, но зато они у меня есть. Это совершенно отобранный репертуар, который принимают большие музыканты и с уважением относятся ко мне, потому что быть певцом и не иметь собственных песен – значит быть певцом караоке. А если ты певец, ты обязан иметь свой собственный репертуар, потому что именно через него ты должен быть интересен зрителю. Когда ты поешь хит, проверенный десятилетиями, этот хит тебя прикрывает, вытягивает. А когда ты поешь свою песню и неинтересен в ней, тогда как артист ты, в общем, ставишься под сомнение. В моем репертуаре есть куча собственных песен, и к своему юбилею я выпустил новый винил – он называется так же, как будет называться концерт в Кремле: «Все к лучшему!». Это своеобразный девиз моей жизни, к которому я призываю обращаться тех людей, кто находится в трудном положении или в отчаянии, не видит выхода из безвыходной ситуации. Проходит время, и человек понимает, что все, что происходило в его жизни, было к лучшему.
Уже после концерта (юбилей ведь можно праздновать целый год), к осени, выйдет еще один большой альбом и винил, «Апельсиновый», где собраны новые песни Константина Губина, о которых я мечтал, с потрясающими аранжировками.
Если брать театр, то мои следы там разнообразные: я успел поработать с величайшими театральными деятелями – с Валентином Николаевичем Плучеком, с Галиной Борисовной Волчек, Робертом Робертовичем Стуруа, партнерствовал с большими, по-настоящему великими артистами. Если брать разножанровые вершины, то в Театре Вахтангова это «Мадемуазель Нитуш» – веселая музыкальная оперетта-мюзикл и «Павел I» – настоящая трагедия. Я считал, что, если ты играешь в Театре Вахтангова, ты должен доказать прежде всего самому себе, что соответствуешь этому театру, его легендарной истории, этому названию. Поэтому обязательно должен показать свою состоятельность в разных жанрах. Судя по тому, что за эти роли у меня есть целый букет театральных премий, а самая главная премия – аншлаги на этих спектаклях, значит, я все сделал правильно.
В Театре «Современник» я могу гордиться ролью Кулигина в «Грозе» Нины Чусовой. В спектаклях Галины Борисовны Волчек я играл роли, которые до меня уже играли другие артисты, и отчасти повторял их рисунок, но это была очень интересная, серьезная школа. Мне недавно Геннадий Викторович Хазанов сказал, когда смотрел спектакль «Павел I» с моим участием: «Я подумал, как жаль, что рано ушла Волчек. Она была бы очень за тебя рада и очень бы тобою гордилась, что ты пришел через тернии к звездам, к такой театральной вершине». Это дорогого стоит. В Театре сатиры мои следы – это Бобчинский в спектакле Плучека, который я играл совсем немного, но партнерствовал там с замечательным Сергеем Чурбаковым и с гениальным Валерием Гаркалиным, который играл Хлестакова, – я лучшего Хлестакова в мире больше никогда не видел, никому не в обиду. Он был для меня самым лучшим, самым удивительным, самым уникальным Хлестаковым. Как жаль, что нет видеозаписи этого спектакля. Репетируя со мной, Гаркалин за несколько репетиций, когда вводил меня в спектакль, объяснил то, что порой годами не могут объяснить в театральном институте. Он был еще и гениальным педагогом. И если бы я продолжал играть в этом театре, а он был бы жив, думаю, мы сыграли бы вместе еще много интересного.
Еще мои следы в Театре сатиры – это, безусловно, спектакль «Где мы?», который я играл с Александром Анатольевичем Ширвиндтом. Я инициировал его, спродюсировал, отчасти придумал – реплики и монологи моего героя каждый раз менял и переписывал. Я был счастлив, что, воплощая свою мечту, сыграл с Ширвиндтом, при том, что он не хотел больше выходить на сцену: у него шестнадцать лет не было премьер, и он уже не собирался соглашаться ни на что, а мне не отказал.
Мои следы на телевидении – это большие телевизионные шоу, которые я много лет веду на Первом канале, и, даст бог, буду вести. Это самые разные телевизионные программы в других жанрах, которые я вел и, даст бог, буду вести на других каналах.Мои следы есть даже в журналистике: я взял интервью практически у всех советских актрис уходящего поколения. Они все уже ушли. Я печатался в разных журналах, потому что хотел закрепить это общение с ними, с народными любимцами, по-настоящему выдающимися людьми. Может быть, поэтому мне сейчас порой очень сложно найти кого-то, расширить круг общения: я общался с людьми очень глубокими, очень большими, очень талантливыми, очень интеллектуальными, и просто постоять рядом с ними было все равно что прочитать книгу. Прийти к ним в гости, все равно что сходить в библиотеку, а сыграть с ними в театре или в кино, все равно что еще раз закончить театральный вуз.
– В прошлом году вы получили звание народного артиста России. Как вы ощущаете зрительскую любовь теперь? Изменилось ли что-то в общении со зрителем?
– Мне кажется, это тот случай, когда все в моей жизни, спланированное еще в детстве, когда я сам себя объявлял народным артистом Советского Союза, пришло по этому плану. Может быть, с некоторыми помехами, где-то с опозданиями, с какими-то шумовыми эффектами вокруг. По большому счету все, что связано с моими взаимоотношениями – артист и зритель – здесь нет никаких искажений. Вы же понимаете, что невозможно это спродюсировать, невозможно заставить чужого человека: «Иди, улыбнись ему, скажи, что любишь» или просто поздоровайся. Можно купить обложку, можн купить все что угодно и выйти за деньги на сцену, но остаться в душах людей по блату невозможно.
– Вахтанговская концепция «театра-праздника» очень точно совпадает с вашей органикой. Но праздник – это всегда огромный труд за кулисами. В какой момент работа над ролью перестает быть ремеслом и становится той самой легкостью, которую вы транслируете на сцене и экране?
– Я, конечно, дисциплинированный человек. У меня, как у любого, бывают сбои, но в целом, да. Это прежде всего уважение к профессии, уважение к тем, кто нас этому учил. Многого я не понимаю в сегодняшнем дне и в отношении к профессии – не могу это принять. Но новое время, видимо, диктует какие-то новые смыслы и подходы во всем. Посмотрим – интересно смотреть на все через время. Каждые восемь-десять лет стоит оглядеться и увидеть: кто остался из тех, кто совсем недавно был на вершине, на устах? В каком будут состоянии профессиональном, физическом, в какой форме будут те, кто сегодня блистает и думает, что так будет всегда? Какие выводы сделают, что смогут сказать этому миру, как распишутся?
Я бесконечно повторяю одно изречение, которое, кстати, очень любил Юрий Никулин: «Некоторые люди забывают расписаться в списке присутствующих на земле». А я точно знаю, что в этом списке расписался уже не единожды, и не только своей профессиональной деятельностью, но и человеческой помощью, чаще всего без выставления напоказ. Просто поделился тем, что не просто имею, а что сам заработал. Не зря ведь говорится: что отдал – то мое.
– Кто вдохновляет вас сегодня?
– Есть один человек, который, конечно, непрост, но интересен: разножанрово существующий, тонкий, смешной, ироничный, глубокий, интересный мне и как актер, и как музыкант, и как певец, и как танцор. Это Александр Олешко. Он для меня хороший ориентир.
Хотя, если честно, он меня очень часто раздражает, мучает, порой не нравится. Но, по большому счету, это, конечно, интересный человек.
А если говорить серьезно, вдохновение, безусловно, есть, но я пока наблюдаю со стороны. Наверное, должно пройти время, чтобы я, как в том самом фильме: «Огласите весь список, пожалуйста», – огласил список тех, кто сейчас помогает мне своим творчеством, своей деятельностью. Жить без восторга и удивления невозможно. Конечно, раньше таких людей было гораздо больше.
– У вашего скромного ориентира очень много разноплановых ролей и жизненных задач! Бывают ли моменты, когда хочется побыть наедине с собой?
– Мне с самим собой точно не скучно, мой мир интересный, разноплановый, разножанровый. Иногда я очень хочу спать, но думаю: еще минут пятнадцать не лягу, потому что я очень много работаю. А когда все время в работе, как будто пропускаешь саму жизнь. И вот эти часы, когда ты дома, вне работы, жалко ложиться спать, когда можно еще просто послушать за окном город или дождь.
– Александр, вы человек большой дисциплины. Есть ли в вашей жизни какой-то «ритуал тишины», который помогает вам восстановиться после бесконечных съемок, «праздничных» проектов? Как вы радуете самого себя?
– Да, я умею искренне радоваться. У Владимира Абрамовича Этуша в моноспектакле было: «Задача художника – воспринять и отдать!» Он показывал на небо, а потом на зрителей. Я часто привожу этот пример. Или, вот есть у Шекспира строчки: «Любовь моя без дна, а доброта – как ширь морская: чем я больше трачу, тем становлюсь безбрежней и богаче». Казалось бы, в этом есть противоречие: как это, отдавать и становиться богаче? Но если ты честно отдал, значит, что-то или кто-то сверху на тебя смотрит, фиксирует это. А если ты отдал честно, практически ничего не оставив себе, тем больше к тебе возвращается.
– Вернемся к вашим театральным работам. Хотелось бы поговорить про «Павла I». Вы рассказывали, что сами инициировали и, по сути, спродюсировали выход этого спектакля. Как это произошло?
– Мне нужна была роль, которая стала бы не очередной, а событием, вызовом, испытанием, доказательством того, могу ли я соответствовать истории Театра Вахтангова. Могу ли я в 46 лет называть себя не только телеведущим, шоуменом, телегероем, но и театральным актером? Имею ли я на это право? Мне предлагали самые разные роли, от которых я отказывался, потому что не считал их судьбоносными: кому-то, может, и нужно играть проходные роли, но не мне. Я разговаривал с разными режиссерами, присматривался, смотрел разные спектакли.
Когда я увидел очень жесткие спектакли Натальи Ковалевой, подумал: а может, именно через эту жесткость я смогу что-то найти? Сразу скажу, жесткость – не моя история, ее и так хватает в жизни. Но я все же пришел к ней и сказал, что хочу с ней работать. Она мне отказала: «А я не хотела бы работать с вами». – «Почему?» – «У меня есть принцип – не работать со звездами». На что я ответил: «Я не звезда, я труженик сцены». Кажется, ей понравился такой ответ. «А что бы вы хотели?» – спросила она. «Не знаю, давайте обсуждать», – ответил я. И мы начали поиски, обсуждения.
Я очень хорошо помню этот день. Ковалёва присылает сообщение: «А может, Павел I?» Я говорю: «Вот это то, что надо». И сразу, не успев испугаться, согласился. Я иногда так делаю специально: вхожу в ситуацию, говорю «ДА», чтобы испугаться уже потом, когда пути назад нет.
Мы подготовили презентацию проекта, я заручился поддержкой директора театра Кирилла Крока, и началась работа, очень сложная, очень серьезная, очень тяжелая. Видимо, такую роль, такой спектакль нельзя ставить легко: это как пройти через испытание. Марина Райкина перед премьерой сказала со сцены театра, когда мне вручали премию «Фигаро»: «Вы видите! Олешко, он же сумасшедший, он собрался играть такую роль! Тут либо грудь в орденах, либо одно место в кустах». В итоге оказалась грудь в орденах.
– Павел I – один из самых драматичных и противоречивых персонажей русской истории. Какого «своего» Павла вы открыли в работе над ролью в 2024 году? Насколько психологически тяжело было входить в это состояние, учитывая, что ваш привычный сценический образ несет легкость и юмор?– Давайте я сразу честно скажу: в этот конкретный отрезок моей судьбы мне нужна была роль, которая стала бы еще и моим личным аттракционом. Чтобы все пришли смотреть на Сашу Олешко и вдруг Сашу Олешко на сцене не нашли бы, там был бы только персонаж. «Павел I» дал мне эту возможность. Не проходит дня, чтобы кто-то мне не написал или не сказал спасибо: «Мы по-другому стали смотреть на этого человека, на его жизнь, на его трагедию. Мы хотим теперь заново изучить его реформы, его сложности». Получается, что, изучая Павла I, зрители заодно изучают и меня: находят и во мне что-то новое, и в Павле I.
Зрители говорят: «Значит, мы Олешко толком не знали, воспринимали однобоко, как телегероя». У нас многие телегерои пытаются сниматься в кино или играть в театре. Никому не в обиду, но во всех своих ролях они все равно остаются рядом со своим образом, а не внутри роли. Перевоплощения не происходит. В нашем же спектакле меня нет, я есть только в афише: там нет ни моей походки, ни моего голоса, ни моего лица. Но там очень много моей боли, моих слез, моих переживаний, моего опыта, моих человеческих страданий и драм. Где именно, в какой момент, вы не поймете, и я вам не скажу. Это загадка, ребус, который считывается, даже если люди не могут это объяснить: кто плачет сейчас — Павел I или Саша? Мне Антон Хабаров сказал, посмотрев спектакль с дочерью, что теперь точно понимает: невозможно сыграть такую роль, не пережив в жизни чего-то очень серьезного, драматичного и даже трагичного. И я признаюсь, он прав. Дальше развивать эту тему не буду: у каждого человека свой рюкзак боли, проблем, страхов, тайн, и я не хочу навешивать вам на плечо еще и свой.
– Аттракцион случился. Но после «Павла I» вы говорили, что больше не хочется обращаться к трагическим ролям?
– Да, не хочется, потому что каждый человек должен заниматься своим прямым делом. Я это сделал, я удивился, я удивил, а теперь хочу дарить людям хорошее. Хочу, что - бы после спектакля, как это было после «Мадемуазель Нитуш», все вприпрыжку шли домой, получив заряд радости, энергии, жизни. Я очень люблю, когда люди улыбаются. Например, незнакомый человек мне улыбается: он меня не знает лично, но улыбается как родному. Это самое прекрасное – не звезде, а слов - но родственнику. Разве улыбались бы они мне, если бы я все время ходил в образе или гриме Павла I? Я бы вводил в депрессию полстраны. Поэтому я удивил, удивился, хватит. Теперь хочу добрую комедию, ну или какую-нибудь приятную мелодраму. Что-то вроде истории Новосельцева и Людмилы Прокофьевны.
– Вы известный коллекционер – театральные плакаты, игрушки, предметы советского быта. Это попытка законсервировать время или вы ищете в этих вещах ключи к творческому вдохновению?– Я не коллекционер, я собиратель. Коллекционер – это человек, который профессионально, очень тщательно и глубоко владеет информацией о предметах коллекционирования, а я – вижу чашку и не могу без нее жить, вижу вазу – сразу покупаю тридцать штук, вижу цирковые плакаты – значит, надо купить не один, а сразу три тысячи. Я даже не думаю, что буду с ними делать и где они будут лежать, а просто покупаю. Вижу ватного Деда Мороза, лежащего лицом в пыли, – мне его так жалко, что я начинаю скупать всех подряд. Так набралось около тысячи: теперь они живут в Ярославской области, в музее «Новый год круглый год», в который я все передал еще шесть лет назад. Но за эти шесть лет зрители мне уже надарили после спектаклей еще штук сто Дедов Морозов. Так что я не коллекционер, а такой собиратель: собираю то, что мне жалко потерять, все это систематизирую и дарю разным музеям. Я считаю своим долгом не просто любоваться этим в одиночку, а сохранить это для страны, для людей, для нового поколения.
– И в своей «собирательной» коллекции, и в творчестве вы много работаете с темой ретро. Почему, на ваш взгляд, современному зрителю так необходима эта инъекция доброй ностальгии, которую вы транслируете?
– Для меня советские песни прошлых лет – это сокровищница, и на них проверяется наличие души и мастерства у человека. Как только человек берет в руки такой клад и начинает орать как бешеный или переделывать это под какой-то не очень качественный современный оркестр звуков – пропадает и текст, и музыка, и душа автора, и душа первых исполнителей.
– Для вас важно сохранить эту историю?
– Да, важно. Можно сказать, что я попал в такой исторический период своей творческой жизни, я сам себя называю «скоросшивателем». То, что многие усиленно хотят затоптать, забыть, я должен сохранить, хотя бы в себе. И если хоть один человек, глядя на меня или услышав что-то в моем исполнении, захочет прикоснуться к этому наследию и напиться из чистого источника, значит, я все сделал правильно. И вместе с тем я смотрю и в сегодняшний день, и в завтрашний, стараюсь ему соответствовать – быть не пыльным мешком, а человеком, который живет здесь и сейчас.
– О чем вы мечтаете? Держите в секрете, или все же поделитесь?
– Когда произойдет то, о чем я мечтаю, об этом узнаете не только вы, но и все те люди, которые ко мне внимательны – они это почувствуют и увидят.
– Александр, а у вас есть девиз?
– «Крути педали!» Ну, и в особо трудные моменты вспоминать фразу: «Спокойное море моряка не воспитает!» И самое главное, по Маяковскому – «Светить всегда, светить везде, до дней последних донца! Светить – и никаких гвоздей – вот лозунг мой – и солнца!
