На Малой сцене Театра им. Ленсовета в рамках проекта «Театральная гостиная «Персона» состоялась встреча с доктором филологических и биологических наук, ведущим специалистом в области нейронауки и теории сознания Татьяной Черниговской. На своей лекции «Зачем людям искусство?!» профессор рассказала, как искусство влияет на человеческий мозг и как оно отражается в истории нашей цивилизации.
Один очень известный американский лингвист и философ в одной из своих книжек написал, что искусство – это десерт. Он написал, что есть серьезная пища, без которой ты не можешь обойтись, а есть пирожные, которые не так уж и важны! Для него искусство – это украшение. Так вот, он просто идиот. Потому что искусство – это лучшее, что люди создали за время своего существования на этой планете. И я говорю это как человек науки, а не искусства.
Недавно я вдруг поняла, в чем разница между наукой и искусством. Ученые ведут себя как маленькие дети, которым принесли новую машинку, им надо ее разобрать и посмотреть, почему она ездит, как она устроена, что у нее внутри. Они имеют дело с миром, который уже есть, с законами, которые уже действуют независимо от человека. Искусство делает совершенно другие вещи. Искусство создает миры, которых без него нет.
Человечество – это не только биологическое нечто. Оно живет и в том мире, который оно само придумало. Лучше сказать, не в том мире, а в тех мирах – к ним относятся вся наша цивилизация, все религии, вся математика. У нас на планете примерно семь тысяч разных языков. И я имею в виду не национальные языки, а символические, знаковые системы, которые придумало человечество. Мы живем в мире знаков. … Однажды какому-то гению пришло в голову: жалко, что весь опыт, который мы за жизнь накапливаем, все знания, которые мы собираем, вместе с нами и уйдут, потому что они записаны только на биологическом субстрате, на мозге. Мозг погибает вместе с нами. Как-то неприятно. Не только неприятно умирать, а неприятно, что всё, что я знаю, никому не передашь, потому что оно погибло вместе с носителем этого текста. Так вот, этому-то гению пришло в голову сделать то, что в научной литературе называется «выносная память». И в итоге появилась письменность.
Письменность, музыка, математика – абсолютно загадочные вещи. … Мы подходим к сложному теоретическому вопросу, который касается математики и музыки. Мы их изобретаем, или мы их открываем? Разница здесь принципиальная. Открываем – это значит, что и музыка, и математика живут независимо от нас. Они во Вселенной рассыпаны по своим законам, мы только можем оттуда их тащить понемножку. Противоположная точка зрения – мы эти миры создаем. И пока нет людей, нет музыки и математики. Какой же здесь ответ? Поверьте мне, я спрашивала уже немаленькое количество людей, крупных музыкантов и крупных математиков. Они примерно пополам разделились, отвечая на этот вопрос. Поэтому бесспорен лишь один факт для нас: миры, которые мы создаём – мир науки, искусства, религии – всё это не менее важный мир, чем мир биологический и физический.
Иначе почему нас волнует театр? Почему мы рыдаем над спектаклями? Ведь это же всё липа, правильно? Вот мы смотрим фильм. Там мерзавец-преступник убивает невинную девушку. Зал рыдает. Некоторые особо чувствительные вынимают револьвер и стреляют в экран. Нет ни преступника, ни револьвера, ни этой девушки, этого нет. Или почему мы рыдаем над книгами? Это же выдумка всё! Но это для нас эта выдумка играет чуть ли не бóльшую роль, чем реальная жизнь.
Итак, мы Homo sapiens, человек разумный. В этом нет сомнения. Мы Homo loquens, человек говорящий, потому что подписью человека, как вида, является язык. Язык не как средство коммуникации, он есть у всех живых: у инфузории туфельки, у вирусов, у бактерий, у зверей. Наш язык отличается от всего этого тем, что мы с помощью сложного нашего языка мыслим. Мы Homo legens – человек, читающий и пишущий, что обеспечивает нашу цивилизацию. Все, что мы придумали, не сразу исчезает во Вселенной, а успевает фиксироваться. И мы Homo semiotikus, человек, живущий в мире знаков. То есть мы живем в мире наших человеческих договоренностей.
Искусство так отвечает на вопросы, которые еще не заданы. Это никак не десерт и не украшение. Это не брошечки и колечки. Искусство делает то, чего не делает больше никто. Оно создает миры. Люди искусства умудряются очень сильно опережать события. И ученые потом дорастают до открытий художников. Вот, к примеру, импрессионисты показали, как мы на самом деле видим мир. Не как в учебнике написано: трава зеленая, солнце оранжевое, небо голубое. От этой условности ушли импрессионисты, они показали, как на самом деле бывает, размыли контур. А спустя 50 лет сенсорная физиология, обладая знаниями и приборами, доказала, что именно так и отражаются объекты в пространстве. Все остальное мы достраиваем. … В этой связи процитирую Иосифа Бродского, абсолютного гения, который в одном своем стихотворении написал загадочную фразу: «Уйдя из точки А, там поезд на равнине стремится в точку Б, которой нет в помине». Бродский умудрился совмещать в себе гениальность и невероятный ум. Если вы почитаете его эссе, в частности, его Нобелевскую речь, то вы будете поражены глубиной и сложностью того, о чем он говорит. Например, он говорил, что поэзия – это невероятный ускоритель сознания, это наше когнитивное преимущество. И он попал в самую точку. Потому что поэзия – это совершенно другая оптика, в которой не рифмоплет, а настоящий поэт смотрит на мир словно через свою линзу. Он видит то, чего другие не видят. Вот что такое искусство. Никакая наука этого делать не умеет.
Для того, чтобы родилось что-то новое, необыкновенное, уж тем более гениальное, нужна неправильность. Вот я своими словами скажу: нужна Божественно ошибка. Потому что все гении свои открытия делали, не подозревая, что они их делают. Видите, что пишет Шнитке: «Для образования жемчужины в раковине, лежащей на дне океана, нужна песчинка – что-то «неправильное», инородное. Совсем как в искусстве, где истинно великое часто рождается «не по правилам».
У нас в голове, у каждого из нас, заметим, сложнейшая нейронная сеть. 86 миллиардов нейронов. У нейронов, в зависимости от их типа, может быть от пятидесяти до нескольких тысяч соединений с другими частями мозга. Это запредельные величины. У нас в мозгу сверхсложная нейронная сеть. Более того, эти нейронные сети, которые есть у всех, у дураков и у гениев, все время меняются и записывают любую информацию. Она пишется не переставая.
Когда-то мы перейдем в лучший мир. И там апостолам будет безразлично, сколько раз человек бывал в музее. Им будет интересно, что он там понял или почувствовал! Апостолы скажут: «А вот теперь покажите, что вы написали за жизнь на вашей нейронной сети!» Потому что в этой нейронной сети есть всё. С кем ругались, на кого посмотрели, какой вкус у губной помады... К чему моя пафосная речь? Пожалейте мозг! Не надо читать дурацкие книги, смотреть идиотские фильмы и общаться с плохими людьми. Вы берете помойное ведро и в себя выплескиваете без надежды это вымыть! Оно навсегда там.
Крупнейший культуролог, литературовед, историк искусства, семиотик Юрий Лотман говорил: «Необходимость искусства очевидна. Оно дает возможность человеку пройти непройденной дорогой, пережить не пережитое в реальном мире, дает опыт того, что не случилось. То есть искусство – вторая жизнь». Вы не можете разные жизни прожить. Но читая что-то, глядя на сцену, смотря кино, вы переживаете тот недосягаемый опыт. Этого не случилось, но искусство дает возможность это получить! Как можно в здравом уме от этого отказаться? Искусство – это вторая жизнь, а не десерт.
Тем не менее, наш мозг – не сумма миллиардов связей. Это индивидуальный опыт. … И восприятие наше – это не глаза, уши, носы, кожа, вестибулярный аппарат. Они лишь окна и двери в мозг. Мы слушаем ушами – слышим мозгом, мы смотрим глазами – видим мозгом. Поэтому восприятие – это активное извлечение знаний из мира. Каждый из живущих на планете рисует свою картину. В этом-то и проблема. Нам кажется, что мы все видим одно и то же. Но нет. У нас разные картинки и, тем более, смыслы.
Отец Павел Флоренский писал: «Художество есть оплотневшее сновидение». Во сне многое происходит. Многие математики задачи математические решают во сне. Композиторы во сне пишут музыку. Про поэтов вообще не говорю! Однажды один глупый журналист обратился к великой Ахматовой с чудесным вопросом: «А трудно ли писать стихи?» Она ответила: «Если их как будто кто-то диктует, то очень легко. А если выдумывать самому – то очень трудно». Она, конечно, журналиста так отшила, но говорила правду вообще-то. Так и во сне кристалл времени находится в мнимом пространстве. Там много чего происходит. И гораздо более сложные процессы, чем те, которые происходят наяву. Мозг никогда не отдыхает.
Чудные вещи говорил Набоков, гений из гениев: «В фантазии художника нет ни парламента, ни народного представительства. В моем личном мире я абсолютный деспот – я один поддерживаю его в равновесии, я один решаю, что в нем правда, а что нет». Это очень важные слова для понимания искусства. Потому что когда выходят безграмотные и наглые люди, говорят о произведениях: «Так не бывает!», хочется спросить: «Чего не бывает? Так уже есть!» То, что художник создал, с этого момента существует. Об этом Набоков и пишет. Вот что делает мозг! Понимаете? Он не только занимается тем, что регулирует, как печень очищает кровь и как артикуляторные органы должны двигаться для того, чтобы речь появлялась. Мозг делает всё.
Музыка – это тоже не десерт, а особое состояние мозга. И я бы сказала, что это перевод работы мозга в другой регистр. Вот меня всегда интересовало, почему Эйнштейн играл на скрипке. … И Эйнштейн много раз писал: «Я думаю музыкой. Если бы я не был физиком-математиком, я был бы музыкантом. Я живу музыкой». Она действительно играла в его жизни гигантскую роль. Музыка была не отдыхом, а другой, может быть, еще более сложной жизнью. Когда он начинал играть, он переходил в другой режим работы. Здесь помимо чувства эстетической радости он ощущал переход мозга в другое состояние. И там, возможно, его открытия и происходили. Открытия не делаются логарифмической линейкой и суперкомпьютерами. Это ангел с небес спускается и на ушко шепчет. У кого ухо прочищено, тот слышит.
Предположим, перед вами папирус египетский и том Шекспира. Вы не знаете письменности египетского иероглифа, не умеете читать. Пусть даже это текст, который содержит много потрясающих вещей, для вас это лишь физический объект, потому что у вас нет ключа, чтобы его открыть. Если перед вами лежит том Шекспира, а вы не знаете английского и огромного количества всего, что нужно знать, чтобы понимать его поэзию, этот том – лишь кирпич, имеющий определенную длину, ширину и вес. Для того чтобы состоялось это общение с объектом, нужна подготовка. Понимаете, чтобы звук стал музыкой, нужно быть подготовленным. Поэтому, если человек (вроде бывших правителей советского времени) говорит Шостаковичу «сумбур» вместо музыки, предлагаю ему пойти научиться чистить зубы и мыть руки перед едой, а потом уже судить, что такое музыка. Красота относится не только к тому, что мы, простые люди, привыкли видеть. Относится она и к математике, к логике, к сознанию.
Когда искусство творится, полу - чается не десерт, а атомный взрыв. Это страшная вещь. Если мы берем здоровый мозг и начинаем фиксировать, что в нем происходит, когда просвещенный человек слушает музыку, или тем более ее исполняет, или ее сочиняет, то у него мозг горит, как рождественская елка. Такого участия ни в какой другой деятельности нет. И музыка занимает в мозгу больше места, чем человеческий язык. Она обеспечивает всю эмоциональную сферу. Например, вызывает всплеск дофамина, действует как наркотик, увеличивает объем роста нейронов в гиппокампе, влияет на гормоны, меняет гены и оказывает лечебную деятельность. Это все не кухонные разговоры, а доказанные научные факты. Вы представляете себе? Просто музыка...
Когда-то мы доиграемся до того, что наша цивилизация закончится, а я думаю, мы довольно быстро идем по этой дороге. И если потом народятся какие-то другие или же эти другие прилетят из иных мест, они вдруг найдут случайно кое-что, что осталось от нас. И эти новые цивилизации будут судить о нас не по форме кофемашины, а по искусству. Потому что о науке они и так все знают. А искусство – это то, что создали мы. Они будут судить о людях по музыке, живо - писи, театру, кино, поэзии, прозе и танцу. Вот что останется. Останется искусство.
Один очень известный американский лингвист и философ в одной из своих книжек написал, что искусство – это десерт. Он написал, что есть серьезная пища, без которой ты не можешь обойтись, а есть пирожные, которые не так уж и важны! Для него искусство – это украшение. Так вот, он просто идиот. Потому что искусство – это лучшее, что люди создали за время своего существования на этой планете. И я говорю это как человек науки, а не искусства.
Недавно я вдруг поняла, в чем разница между наукой и искусством. Ученые ведут себя как маленькие дети, которым принесли новую машинку, им надо ее разобрать и посмотреть, почему она ездит, как она устроена, что у нее внутри. Они имеют дело с миром, который уже есть, с законами, которые уже действуют независимо от человека. Искусство делает совершенно другие вещи. Искусство создает миры, которых без него нет.
Человечество – это не только биологическое нечто. Оно живет и в том мире, который оно само придумало. Лучше сказать, не в том мире, а в тех мирах – к ним относятся вся наша цивилизация, все религии, вся математика. У нас на планете примерно семь тысяч разных языков. И я имею в виду не национальные языки, а символические, знаковые системы, которые придумало человечество. Мы живем в мире знаков. … Однажды какому-то гению пришло в голову: жалко, что весь опыт, который мы за жизнь накапливаем, все знания, которые мы собираем, вместе с нами и уйдут, потому что они записаны только на биологическом субстрате, на мозге. Мозг погибает вместе с нами. Как-то неприятно. Не только неприятно умирать, а неприятно, что всё, что я знаю, никому не передашь, потому что оно погибло вместе с носителем этого текста. Так вот, этому-то гению пришло в голову сделать то, что в научной литературе называется «выносная память». И в итоге появилась письменность.
Письменность, музыка, математика – абсолютно загадочные вещи. … Мы подходим к сложному теоретическому вопросу, который касается математики и музыки. Мы их изобретаем, или мы их открываем? Разница здесь принципиальная. Открываем – это значит, что и музыка, и математика живут независимо от нас. Они во Вселенной рассыпаны по своим законам, мы только можем оттуда их тащить понемножку. Противоположная точка зрения – мы эти миры создаем. И пока нет людей, нет музыки и математики. Какой же здесь ответ? Поверьте мне, я спрашивала уже немаленькое количество людей, крупных музыкантов и крупных математиков. Они примерно пополам разделились, отвечая на этот вопрос. Поэтому бесспорен лишь один факт для нас: миры, которые мы создаём – мир науки, искусства, религии – всё это не менее важный мир, чем мир биологический и физический.
Иначе почему нас волнует театр? Почему мы рыдаем над спектаклями? Ведь это же всё липа, правильно? Вот мы смотрим фильм. Там мерзавец-преступник убивает невинную девушку. Зал рыдает. Некоторые особо чувствительные вынимают револьвер и стреляют в экран. Нет ни преступника, ни револьвера, ни этой девушки, этого нет. Или почему мы рыдаем над книгами? Это же выдумка всё! Но это для нас эта выдумка играет чуть ли не бóльшую роль, чем реальная жизнь.
Итак, мы Homo sapiens, человек разумный. В этом нет сомнения. Мы Homo loquens, человек говорящий, потому что подписью человека, как вида, является язык. Язык не как средство коммуникации, он есть у всех живых: у инфузории туфельки, у вирусов, у бактерий, у зверей. Наш язык отличается от всего этого тем, что мы с помощью сложного нашего языка мыслим. Мы Homo legens – человек, читающий и пишущий, что обеспечивает нашу цивилизацию. Все, что мы придумали, не сразу исчезает во Вселенной, а успевает фиксироваться. И мы Homo semiotikus, человек, живущий в мире знаков. То есть мы живем в мире наших человеческих договоренностей.
Искусство так отвечает на вопросы, которые еще не заданы. Это никак не десерт и не украшение. Это не брошечки и колечки. Искусство делает то, чего не делает больше никто. Оно создает миры. Люди искусства умудряются очень сильно опережать события. И ученые потом дорастают до открытий художников. Вот, к примеру, импрессионисты показали, как мы на самом деле видим мир. Не как в учебнике написано: трава зеленая, солнце оранжевое, небо голубое. От этой условности ушли импрессионисты, они показали, как на самом деле бывает, размыли контур. А спустя 50 лет сенсорная физиология, обладая знаниями и приборами, доказала, что именно так и отражаются объекты в пространстве. Все остальное мы достраиваем. … В этой связи процитирую Иосифа Бродского, абсолютного гения, который в одном своем стихотворении написал загадочную фразу: «Уйдя из точки А, там поезд на равнине стремится в точку Б, которой нет в помине». Бродский умудрился совмещать в себе гениальность и невероятный ум. Если вы почитаете его эссе, в частности, его Нобелевскую речь, то вы будете поражены глубиной и сложностью того, о чем он говорит. Например, он говорил, что поэзия – это невероятный ускоритель сознания, это наше когнитивное преимущество. И он попал в самую точку. Потому что поэзия – это совершенно другая оптика, в которой не рифмоплет, а настоящий поэт смотрит на мир словно через свою линзу. Он видит то, чего другие не видят. Вот что такое искусство. Никакая наука этого делать не умеет.
Для того, чтобы родилось что-то новое, необыкновенное, уж тем более гениальное, нужна неправильность. Вот я своими словами скажу: нужна Божественно ошибка. Потому что все гении свои открытия делали, не подозревая, что они их делают. Видите, что пишет Шнитке: «Для образования жемчужины в раковине, лежащей на дне океана, нужна песчинка – что-то «неправильное», инородное. Совсем как в искусстве, где истинно великое часто рождается «не по правилам».
У нас в голове, у каждого из нас, заметим, сложнейшая нейронная сеть. 86 миллиардов нейронов. У нейронов, в зависимости от их типа, может быть от пятидесяти до нескольких тысяч соединений с другими частями мозга. Это запредельные величины. У нас в мозгу сверхсложная нейронная сеть. Более того, эти нейронные сети, которые есть у всех, у дураков и у гениев, все время меняются и записывают любую информацию. Она пишется не переставая.
Когда-то мы перейдем в лучший мир. И там апостолам будет безразлично, сколько раз человек бывал в музее. Им будет интересно, что он там понял или почувствовал! Апостолы скажут: «А вот теперь покажите, что вы написали за жизнь на вашей нейронной сети!» Потому что в этой нейронной сети есть всё. С кем ругались, на кого посмотрели, какой вкус у губной помады... К чему моя пафосная речь? Пожалейте мозг! Не надо читать дурацкие книги, смотреть идиотские фильмы и общаться с плохими людьми. Вы берете помойное ведро и в себя выплескиваете без надежды это вымыть! Оно навсегда там.
Крупнейший культуролог, литературовед, историк искусства, семиотик Юрий Лотман говорил: «Необходимость искусства очевидна. Оно дает возможность человеку пройти непройденной дорогой, пережить не пережитое в реальном мире, дает опыт того, что не случилось. То есть искусство – вторая жизнь». Вы не можете разные жизни прожить. Но читая что-то, глядя на сцену, смотря кино, вы переживаете тот недосягаемый опыт. Этого не случилось, но искусство дает возможность это получить! Как можно в здравом уме от этого отказаться? Искусство – это вторая жизнь, а не десерт.
Тем не менее, наш мозг – не сумма миллиардов связей. Это индивидуальный опыт. … И восприятие наше – это не глаза, уши, носы, кожа, вестибулярный аппарат. Они лишь окна и двери в мозг. Мы слушаем ушами – слышим мозгом, мы смотрим глазами – видим мозгом. Поэтому восприятие – это активное извлечение знаний из мира. Каждый из живущих на планете рисует свою картину. В этом-то и проблема. Нам кажется, что мы все видим одно и то же. Но нет. У нас разные картинки и, тем более, смыслы.
Отец Павел Флоренский писал: «Художество есть оплотневшее сновидение». Во сне многое происходит. Многие математики задачи математические решают во сне. Композиторы во сне пишут музыку. Про поэтов вообще не говорю! Однажды один глупый журналист обратился к великой Ахматовой с чудесным вопросом: «А трудно ли писать стихи?» Она ответила: «Если их как будто кто-то диктует, то очень легко. А если выдумывать самому – то очень трудно». Она, конечно, журналиста так отшила, но говорила правду вообще-то. Так и во сне кристалл времени находится в мнимом пространстве. Там много чего происходит. И гораздо более сложные процессы, чем те, которые происходят наяву. Мозг никогда не отдыхает.
Чудные вещи говорил Набоков, гений из гениев: «В фантазии художника нет ни парламента, ни народного представительства. В моем личном мире я абсолютный деспот – я один поддерживаю его в равновесии, я один решаю, что в нем правда, а что нет». Это очень важные слова для понимания искусства. Потому что когда выходят безграмотные и наглые люди, говорят о произведениях: «Так не бывает!», хочется спросить: «Чего не бывает? Так уже есть!» То, что художник создал, с этого момента существует. Об этом Набоков и пишет. Вот что делает мозг! Понимаете? Он не только занимается тем, что регулирует, как печень очищает кровь и как артикуляторные органы должны двигаться для того, чтобы речь появлялась. Мозг делает всё.
Музыка – это тоже не десерт, а особое состояние мозга. И я бы сказала, что это перевод работы мозга в другой регистр. Вот меня всегда интересовало, почему Эйнштейн играл на скрипке. … И Эйнштейн много раз писал: «Я думаю музыкой. Если бы я не был физиком-математиком, я был бы музыкантом. Я живу музыкой». Она действительно играла в его жизни гигантскую роль. Музыка была не отдыхом, а другой, может быть, еще более сложной жизнью. Когда он начинал играть, он переходил в другой режим работы. Здесь помимо чувства эстетической радости он ощущал переход мозга в другое состояние. И там, возможно, его открытия и происходили. Открытия не делаются логарифмической линейкой и суперкомпьютерами. Это ангел с небес спускается и на ушко шепчет. У кого ухо прочищено, тот слышит.
Предположим, перед вами папирус египетский и том Шекспира. Вы не знаете письменности египетского иероглифа, не умеете читать. Пусть даже это текст, который содержит много потрясающих вещей, для вас это лишь физический объект, потому что у вас нет ключа, чтобы его открыть. Если перед вами лежит том Шекспира, а вы не знаете английского и огромного количества всего, что нужно знать, чтобы понимать его поэзию, этот том – лишь кирпич, имеющий определенную длину, ширину и вес. Для того чтобы состоялось это общение с объектом, нужна подготовка. Понимаете, чтобы звук стал музыкой, нужно быть подготовленным. Поэтому, если человек (вроде бывших правителей советского времени) говорит Шостаковичу «сумбур» вместо музыки, предлагаю ему пойти научиться чистить зубы и мыть руки перед едой, а потом уже судить, что такое музыка. Красота относится не только к тому, что мы, простые люди, привыкли видеть. Относится она и к математике, к логике, к сознанию.
Когда искусство творится, полу - чается не десерт, а атомный взрыв. Это страшная вещь. Если мы берем здоровый мозг и начинаем фиксировать, что в нем происходит, когда просвещенный человек слушает музыку, или тем более ее исполняет, или ее сочиняет, то у него мозг горит, как рождественская елка. Такого участия ни в какой другой деятельности нет. И музыка занимает в мозгу больше места, чем человеческий язык. Она обеспечивает всю эмоциональную сферу. Например, вызывает всплеск дофамина, действует как наркотик, увеличивает объем роста нейронов в гиппокампе, влияет на гормоны, меняет гены и оказывает лечебную деятельность. Это все не кухонные разговоры, а доказанные научные факты. Вы представляете себе? Просто музыка...
Когда-то мы доиграемся до того, что наша цивилизация закончится, а я думаю, мы довольно быстро идем по этой дороге. И если потом народятся какие-то другие или же эти другие прилетят из иных мест, они вдруг найдут случайно кое-что, что осталось от нас. И эти новые цивилизации будут судить о нас не по форме кофемашины, а по искусству. Потому что о науке они и так все знают. А искусство – это то, что создали мы. Они будут судить о людях по музыке, живо - писи, театру, кино, поэзии, прозе и танцу. Вот что останется. Останется искусство.
