С 28 марта по 12 апреля в театре La MaMa ETC проходят показы спектакля, который режиссер поставил с актерами своей лаборатории Krymov Lab NYC. Один из спектаклей транслировался в прямом эфире, так что посмотреть его смогли зрители в разных концах света.
Графический деревенский пейзаж, словно наскоро начертанный от руки на заднике сцены, с самого начала задает тон происходящему – всем этим «сценам из деревенской жизни», где всё рядом, всё на виду. И флирт, и стыд, и счастье, и боль, и секс, и смерть…
Photo: Marina Levitskaya
То щебет птиц, то мычание коров, то лай собак и жужжание мух – доносятся звуки сельской летней идиллии, которая вскоре обернется драмой.
В надежде уберечь от беды свое неразумное желторотое дитя носится по сцене большая курица-мать (Mary Kate Glenn), в уютных плюшевых тапках… Собственно говоря, она и есть – главная героиня спектакля. Безграмотная деревенская курица, затоптанная своим петухом, не знающая кто такой Клод Моне, потерявшая почти всех своих детей-цыплят, с мистическим ужасом указывающая Елене Андреевне куда-то наверх, откуда приходит смерть ко всем ее чадам. Коршун уносит… А у нее потом посттравматический синдром и видения. «Мама-мама-мама», – то и дело слышится ей… Иногда помогает забыться фляжка с алкоголем, которая всегда с собой. Последнему ее цыпленку тоже постоянно грозит опасность – то дворовые собаки, то бессердечные обитатели усадьбы, днем и ночью желающие отведать куриного супа...
Впрочем, центральная фигура композиции – жена профессора Елена Андреевна (Shelby Flannery), изнемогающая от жары и истомы, манящая, застигнутая врасплох своими и чужими желаниями. Она появляется на сцене в роскошном петербуржском наряде и хочет переодеться в простое летнее платье, но не успевает и оказывается, практически, обнаженной среди одетых людей. Потому что в ту же минуту на сцене появляются все персонажи пьесы и усаживаются в ряд на стулья, напротив нее. У каждого есть картонка со своим именем. Только Илья Ильич Телегин-Вафля (Amen Igbinosun), как всегда, ущемлен в правах и табличкой с его именем от мух отмахивается Дядя Ваня.
Графический деревенский пейзаж, словно наскоро начертанный от руки на заднике сцены, с самого начала задает тон происходящему – всем этим «сценам из деревенской жизни», где всё рядом, всё на виду. И флирт, и стыд, и счастье, и боль, и секс, и смерть…
Photo: Marina LevitskayaТо щебет птиц, то мычание коров, то лай собак и жужжание мух – доносятся звуки сельской летней идиллии, которая вскоре обернется драмой.
В надежде уберечь от беды свое неразумное желторотое дитя носится по сцене большая курица-мать (Mary Kate Glenn), в уютных плюшевых тапках… Собственно говоря, она и есть – главная героиня спектакля. Безграмотная деревенская курица, затоптанная своим петухом, не знающая кто такой Клод Моне, потерявшая почти всех своих детей-цыплят, с мистическим ужасом указывающая Елене Андреевне куда-то наверх, откуда приходит смерть ко всем ее чадам. Коршун уносит… А у нее потом посттравматический синдром и видения. «Мама-мама-мама», – то и дело слышится ей… Иногда помогает забыться фляжка с алкоголем, которая всегда с собой. Последнему ее цыпленку тоже постоянно грозит опасность – то дворовые собаки, то бессердечные обитатели усадьбы, днем и ночью желающие отведать куриного супа...
Впрочем, центральная фигура композиции – жена профессора Елена Андреевна (Shelby Flannery), изнемогающая от жары и истомы, манящая, застигнутая врасплох своими и чужими желаниями. Она появляется на сцене в роскошном петербуржском наряде и хочет переодеться в простое летнее платье, но не успевает и оказывается, практически, обнаженной среди одетых людей. Потому что в ту же минуту на сцене появляются все персонажи пьесы и усаживаются в ряд на стулья, напротив нее. У каждого есть картонка со своим именем. Только Илья Ильич Телегин-Вафля (Amen Igbinosun), как всегда, ущемлен в правах и табличкой с его именем от мух отмахивается Дядя Ваня.
Photo: Marina Levitskaya
Все обитатели усадьбы будто играют в игру «кто быстрее займет стул» рядом с Еленой Андреевной. Каждый раз сигналом к началу вместо музыки становится резкий звук порванной струны – тревожный знак приближающейся трагической развязки.
Photo: Marina Levitskaya
Здесь все рядом, но никто никого не слышит. Здесь не надо стесняться неудобных вопросов, потому что «мы же семья», здесь приходится быть на виду, как принято в деревне. Здесь ни черта не понимают ни в искусстве, ни в природе, ни в человеке. Все заняты не своим делом. Все хотят быть особенными, но никто не видит чужую боль… В воздухе душно и томно, все хотят чужую жену, а некоторые – свою, причем, всё время и несмотря ни на что, как черный петух (Sasha Drey) – «бесстрастный» участник событий. И он, и его курица – всегда ходят по краю, ведь впереди если не коршун, то постоянная перспектива «попасть в суп»…
Photo: Marina Levitskaya
И вот, кладезь житейской простоты (которая хуже воровства) – всеведущая няня (Tim Eliot), знающая всё про всех в этом доме – уже безжалостно ощипывает последнего цыпленка на глазах у несчастной курицы и оторопевшей от ужаса Елены Андреевны…
В финале выживший из ума тихоня-дядя Ваня, закомплексованный маменькин сынок, всю жизнь терпящий унижение, хватается за пистолет и уж на этот раз он не промахнется, не то, что раньше… Но он не Треплев, поэтому не застрелится. Все умрут, а он останется... Ничего кроме, как «всё утопить» в крови, этот несостоявшийся Шопенгауэр не находит. И можно сколько угодно обнимать стул, на котором сидела любимая, но уже горит позади земля, летят стаи черных птиц, погружая во мрак чудом оставшихся в живых.
Photo: Marina Levitskaya
«Мы увидим, как всё зло земное, все наши страдания потонут в милосердии...»
То, что актеры в работах Крымова – это краски в руках художника, в конце этого спектакля перестает быть метафорой, когда кроваво-огненные брызги ложатся на тот самый холст с деревенским пейзажем.
Photo: Marina Levitskaya
Все обитатели усадьбы будто играют в игру «кто быстрее займет стул» рядом с Еленой Андреевной. Каждый раз сигналом к началу вместо музыки становится резкий звук порванной струны – тревожный знак приближающейся трагической развязки.
Photo: Marina Levitskaya
Недотепа Дядя Ваня (Zach Fike Hodges), безнадежно влюбленный в Елену, подсаживаясь к ней, то говорит о своих чувствах, то разглагольствует о профессоре и его «творчестве», то дает странные, как и он сам, советы.
Брутальный доктор Астров (Javier Malina) грезит о прекрасном будущем, вещает о спасении лесов, хотя не способен спасти пациентов. Своими огромными резиновыми сапогами он словно наступает на окружающих женщин – на влюбленную Соню (Natalie Battistone) и на томную Елену Андреевну. И так же хищно он потом пожирает цыпленка из кастрюли с вожделенным супом.
Photo: Marina Levitskaya
Бездарный профессор Серебряков (Colin Buskingham), заходится в возвышенном пафосе от произнесения банальных текстов о Рафаэле и Моне, и этим он завораживает и приводит в восторженный трепет свою жену, которая в этот момент вполне верит, что муж ее – выдающийся ученый и необыкновенный талант. Хотя вскоре выясняется, что несколько лет назад он писал одно, а потом почему-то совсем другое… Видимо, потому что время другое, и все меняются, как сообщает мама Дяди Вани (Anya Zicer), «не только Павел Александрович, но и Иван Петрович изменился, и Александр Сергеевич, и Дмитрий Анатольевич…»
Photo: Marina Levitskaya
Впрочем, изменились и зрители – в зале и по другую сторону экрана. Ассоциации со своей жизнью считывают все. Смешно и страшно от этого узнавания. Так рассказать о всеобщей «деревенской» жизни умеет только Дмитрий Крымов – про полный абсурд и безусловную любовь.
Недотепа Дядя Ваня (Zach Fike Hodges), безнадежно влюбленный в Елену, подсаживаясь к ней, то говорит о своих чувствах, то разглагольствует о профессоре и его «творчестве», то дает странные, как и он сам, советы.
Брутальный доктор Астров (Javier Malina) грезит о прекрасном будущем, вещает о спасении лесов, хотя не способен спасти пациентов. Своими огромными резиновыми сапогами он словно наступает на окружающих женщин – на влюбленную Соню (Natalie Battistone) и на томную Елену Андреевну. И так же хищно он потом пожирает цыпленка из кастрюли с вожделенным супом.
Photo: Marina LevitskayaБездарный профессор Серебряков (Colin Buskingham), заходится в возвышенном пафосе от произнесения банальных текстов о Рафаэле и Моне, и этим он завораживает и приводит в восторженный трепет свою жену, которая в этот момент вполне верит, что муж ее – выдающийся ученый и необыкновенный талант. Хотя вскоре выясняется, что несколько лет назад он писал одно, а потом почему-то совсем другое… Видимо, потому что время другое, и все меняются, как сообщает мама Дяди Вани (Anya Zicer), «не только Павел Александрович, но и Иван Петрович изменился, и Александр Сергеевич, и Дмитрий Анатольевич…»
Photo: Marina LevitskayaВпрочем, изменились и зрители – в зале и по другую сторону экрана. Ассоциации со своей жизнью считывают все. Смешно и страшно от этого узнавания. Так рассказать о всеобщей «деревенской» жизни умеет только Дмитрий Крымов – про полный абсурд и безусловную любовь.
Photo: Marina LevitskayaЗдесь все рядом, но никто никого не слышит. Здесь не надо стесняться неудобных вопросов, потому что «мы же семья», здесь приходится быть на виду, как принято в деревне. Здесь ни черта не понимают ни в искусстве, ни в природе, ни в человеке. Все заняты не своим делом. Все хотят быть особенными, но никто не видит чужую боль… В воздухе душно и томно, все хотят чужую жену, а некоторые – свою, причем, всё время и несмотря ни на что, как черный петух (Sasha Drey) – «бесстрастный» участник событий. И он, и его курица – всегда ходят по краю, ведь впереди если не коршун, то постоянная перспектива «попасть в суп»…
Photo: Marina LevitskayaИ вот, кладезь житейской простоты (которая хуже воровства) – всеведущая няня (Tim Eliot), знающая всё про всех в этом доме – уже безжалостно ощипывает последнего цыпленка на глазах у несчастной курицы и оторопевшей от ужаса Елены Андреевны…
В финале выживший из ума тихоня-дядя Ваня, закомплексованный маменькин сынок, всю жизнь терпящий унижение, хватается за пистолет и уж на этот раз он не промахнется, не то, что раньше… Но он не Треплев, поэтому не застрелится. Все умрут, а он останется... Ничего кроме, как «всё утопить» в крови, этот несостоявшийся Шопенгауэр не находит. И можно сколько угодно обнимать стул, на котором сидела любимая, но уже горит позади земля, летят стаи черных птиц, погружая во мрак чудом оставшихся в живых.
Photo: Marina Levitskaya«Мы увидим, как всё зло земное, все наши страдания потонут в милосердии...»
То, что актеры в работах Крымова – это краски в руках художника, в конце этого спектакля перестает быть метафорой, когда кроваво-огненные брызги ложатся на тот самый холст с деревенским пейзажем.
Photo: Marina Levitskaya